Радость Без Конца в философии Льва Толстого

«РАДОСТЬ БЕЗ КОНЦА» В ФИЛОСОФИИ ЛЬВА ТОЛСТОГО
(Долгие размышления под Рождественской ёлочкой по поводу одной-единственной мудрой мысли)

________________
ПРИМЕЧАНИЕ.

 Статья-размышление готовилась для публикации ко дню Рождества по старому календарю — 25 декабря, как было при Льве Николаевиче. Писание её, однако, прервалось работой над другим очерком — о писании Толстым романа «Декабристы»: http://proza.ru/2025/12/14/1209

  И хотя меня преследует известное толстовское ощущение, что надо то ли многое здесь дополнить и перемарать, то ли вообще не публиковать и метнуть всё в канавку — решаюсь, дописав кое-что 6 и 7 января уже 2026 года, представить моим немногочисленным читателям всё, как есть. "Что есть в печи - на стол мечи..." Сойдёт - по праздничному делу...
                ____________________
                ______________
 
      Воля Бога в том,
чтобы мы жили счастьем и жизнью друг друга,
а не взаимным несчастьем и смертью.
Люди помогают друг другу своей радостью,
а не горем.

           * * * * *

    Покой душе вашей вы найдёте,
если возьмёте на себя иго Христа,
но радость его найдёте,
только когда понесёте это иго так долго,
как он того от вас потребует,
и только тогда вы истинно войдёте в радость
господина вашего.

    (Джон Рёскин. – В книге Л.Н. Толстого «Мысли мудрых людей на каждый день»)

 Благодаря, во многом, халяве интернета, у многих суждений Льва Николаевича Толстого, восходящих первоначально к записям в личном его Дневнике — счастливая судьба: они известны именно по этому, в прошлом веке малодоступному для массового читателя, источнику. Не всегда это необходимо: мысль, первоначально включённая в записную книжку или Дневник, могла редактироваться Толстым для художественного или публицистического сочинения.

 Но есть обратные случаи — впрочем, скорее, исключения. Когда изначально богатое смыслами, глубокое суждение из Дневника Льва Николаевича становится популярным, знаменитым — в афористически-краткой, а оттого привлекательной, но совершенно НЕУДАЧНОЙ редакции. Неудачной — по удержанию смыслов, значительных для автора.

 В популярнейшем толстовском «Круге чтения» в конце записей на 4 апреля (тема «Радость») читаем:

 «Главное средство жить радостно — это верить, что жизнь дана на радость. Если радость кончается, ищи, в чём ты ошибся».

То же самое встречаем в книге 1910 года «Путь жизни»:

  «Надо быть всегда радостным. Если радость кончается, ищи, в чём ошибся» (45, 495).

 Хорошим читателям Толстого не нужно объяснять связь этого суждения с воззрением писателя и христианина на детей и детство — а отсюда и на людей и народы, более близкие, чем цивилизованные люди и народы, к евангельскому идеалу дитя, которому открыт путь к Царству Бога.

  Известное по повести «Казаки» суждение о «паутине любви» --о тоже об этом. Как и многие суждения об «ещё не испорченных миром» детях и немногих взрослых:

  «Ребёнок встречает другого ребёнка, какого бы он ни был сословия, веры и народности, одинаково доброжелательной, выражающей радость, улыбкой» (45, 194).

   «Когда они говорили о сем, Сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам» — так приветствовал верных Ему Он сам по Воскресении. Так же всякий, воскресший ко Христу, должен приветствовать — и не одних сообщинников. Иисус Христос, отправляя учеников на проповедь, говорит: «В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нём достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете; а входя в дом, приветствуйте его, говоря: мир дому сему; и если дом будет достоин, то мир ваш придёт на него; если же не будет достоин, то мир ваш к вам возвратится» (Мф., 10, 12 – 13; Лк. 24, 36).

   «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное» (Мф., 18, 3).

   Ученики в этом отрывке Матфея соблазнились о первенстве — а первенство, как в древности первородство, так же путь к многим суетам и греху. Ради воображаемого «обеспечения» своей жизни — какими-то лучшими условиями… Когда мирские воспитатели начинают портить, развращать очередное поколение детей — они стараются пробудить в ребёнке это животное состояние, потребность борьбы, иногда и до вражды…

   Но есть те, кого миру не удаётся закрючить — или кто срывается с крючка позднее, отдав миру своё…

   В «Казаках» в роли такого идеального, хотя и вторичного (сорвавшегося с крючка) “ребёнка” — конечно же, самобытнейший дед Ерошка. Но и другие казаки значительно чище морально, ближе ко Христу, чем вояки белого царя, участники суетного и кровавого обеспечения для России её геополитических интересов на Кавказе.

   Один из которых, ненадолго своей волей вырвавшийся из омута суеты и моральной грязи — главный персонаж повести:

 «Оленин заперся в свою хату и стал писать свой дневник.
 “Много я передумал и много изменился в это последнее время, - писал Оленин, - и дошёл до того, что написано в азбучке. Для того чтоб быть счастливым, надо одно — любить, и любить с самоотвержением, любить всех и все, раскидывать на все стороны паутину любви: кто попадётся, того и брать. Так я поймал Ванюшу, дядю Ерошку, Лукашку, Марьянку» (ПСС – 100. М., 2001. Т. 4. С. 93).

   В «Войне и мире» такое же дитя — идиот для мира, а на самом деле умное Христово «вечное дитя» Платон Каратаев:

    «…И Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали в солдаты. — Чт; ж, соколик, — говорил он изменяющимся от улыбки голосом, — думали горе, ан радость! Брату бы идти, кабы не мой грех. <По рекрутскому набору. – Р. А.> А у брата меньшого сам-пят ребят, а у меня, гляди, одна солдатка осталась.

 […] Так-то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытащишь — ничего нету. Так-то» (Там же. C. 509).

 Это — всё о том же, о евангельском: птицы небесные и лилии полевые… Довольно на каждый день своей заботы. А человек, страшась и желая обеспечить себя от страшного в умозрительном грядущем — портит жизнь свою настоящую и, в настоящем же, делает зло многим, и самому Божьему миру.

   Бояться нечего, научает Пьера Безухова прислушивающийся к небесам «дурачок», юродивый — не напрасно с именем великого философа человечества. Смерти нет. Разлучение смертью — временная иллюзия. Навсегда разлучают поступки греха, нелюбовь. Любовь же даёт смысл и радость. Награду за самодисциплину в великой Мастерской.

 Но не одна любовь… а и — бескорыстное, в краткий, всегда могущий быть пресечённым Богом, наш век — бескорыстное служение друг другу: как можно больше успеть УСТУПИТЬ, А НЕ ПРОДАТЬ. Не разбоить чужой труд и уступать свой. Без «эквивалента» ценности. Без счётов и пересчётов того, что НЕ ТВОЁ. Божье. Так уступает Платон рубаху французскому солдату, и радуется до слёз, когда наполеоновский вояка догадывается — дарит Платону ненужные обрезки материи…

   Если уж суетиться — то о такой ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ДЛЯ ДРУГИХ.

   Апофеоз такого же святого юродства, радости в притеснениях и в печалях, в довольно точном (с минмумом редакций)изложении по "Цветочкам Франциска Ассизского" (Fioretti di San Francesco) находим В САМОМ НАЧАЛЕ (запись на 1 января)самого раннего из толстовских сборников мудрой мысли -- книге "Мысли мудрых людей на каждый день":

   «Однажды зимой Франциск шёл с братом Львом из Перузы к Порционкюлю; было так холодно, что они дрожали от стужи. Франциск позвал брата Льва, который шёл впереди, и сказал ему: «О брат Лев, дай Бог, чтобы наши братья подавали по всей земле пример святой жизни; запиши, однако, что не в этом радость совершенная».

     Пройдя немного далее, Франциск опять позвал брата Льва.

     «И запиши ещё, брат Лев, что если наши братья будут исцелять больных, изгонять бесов, будут делать слепых зрячими или будут воскрешать четырёхдневно умерших, — запиши, что и в этом не будет радости совершенной».

      И пройдя ещё далее, Франциск сказал Льву: «Запиши ещё, брат Лев, что если бы наши братья знали все языки, все науки и все писания, если бы они пророчествовали не только про будущее, но знали бы все тайны совести и души, — запиши, что и в этом нет радости совершенной».

    Пройдя еще далее, Франциск опять позвал Льва и сказал:

   «И ещё запиши, брат Лев, овечка Божия, что если бы мы научились говорить на языках ангельских, если бы узнали течение звёзд, и если бы нам открылись все клады земли, и мы познали бы все тайны жизней птиц, рыб, всех животных, людей, деревьев, камней и вод, — запиши, что и это не было бы радостью совершенною».

    И пройдя ещё немного, Франциск опять позвал брата Льва и сказал ему: «Запиши ещё, что если бы мы были такими проповедниками, что обратили бы всех язычников в веру Христа, — запиши, что и в этом не было бы радости совершенной».


    Тогда брат Лев сказал Франциску: «В чём же, брат Фран-циск, радость совершенная?»

    И Франциск отвечал: «А вот в чём. В том, что если, когда мы придём в Порционкюль грязные, мокрые, окоченелые от холода и голодные и попросимся пустить нас, а привратник скажет нам: «Что вы, бродяги, шатаетесь по свету, соблазняете народ, крадёте милостыню бедных людей, убирайтесь отсюда!» — и не отворит нам. И если мы тогда не обидимся и со смирением и любовью подумаем, что привратник прав, что сам Бог внушил ему так поступить с нами, и мокрые, холодные и голодные пробудем в снегу и в воде до утра без ропота на привратника, тогда, брат Лев, только тогда будет радость совершенная».

   Здесь речь тоже - о работе для других, но работе СВЯТОГО ПРАВЕДНОГО: исключительно над самим собой... Безотносительно к внешним условиям - к которым, однако, не может быть столь равнодушен обыкновенный земной человек.


                * * * * *

 Какова же, в чём может выражаться «вина» того, кто теряет свою радость? Возможно ли не терять её совершенно, или — адресуя нас к некоему этическому идеалу, суждение Толстого-христианина, вместе с тем, ПРЕДУПРЕЖДАЕТ нас о НЕИЗБЕЖНОСТИ таких часов и дней, таких утрат? Столь же неустранимых из жизни человека – как неустранимы заблуждения, соблазны и грехи?

  Мы покажем ниже, почему самым вероятным будет именно такое предположение: мыслитель указывает на ИДЕАЛ, условие совершенного блага, но ПРЕДУПРЕЖДАЕТ о неизбежности в реальных условиях нашей повседневности — даже и раскаиваясь, всё-таки отнимать его у себя и ближних.
   
  Искушённым читателям может показаться, что интересующее нас суждение в редакциях его для «Круга чтения» или сборника «Путь жизни», приведённых нами выше, как-то странно завершается — что называется, «на самом интересном месте».

  И не напрасно. В другом сборнике мудрых суждений, составленным Л. Н. Толстым позднее первой редакции «Круга чтения», но ранее «Пути жизни», в книге «На каждый день», в записях на 24 ноября, читаем следующее:
 
 «Радоваться! Радоваться! Назначение жизни — радость. Радуйся на небо, на солнце, на звёзды, на траву, деревья, животных, людей. Нарушается эта радость — значит ты ошибся где-нибудь, ищи эту ошибку и исправляй. Нарушается эта радость чаще всего корыстью, честолюбием; и то, и другое удовлетворяется трудами. Избегай труда для себя, мучительного, тяжёлого труда. Деятельность для другого не есть труд. Будьте, как дети: радуйтесь всегда. Труд скорее порок, чем добродетель. “Христос не трудился”».

 Трудно сказать, отчего редакторская “судьба” одной и той же мысли столь различна в двух столь близких по времени создания книгах (вторую редакцию «Круга чтения» Толстой готовил в 1908-м, то есть, уже в период параллельной работы над сводом «На каждый день»). Можно предположить, например, что ошибку сделали помощники писателя в работе над «Кругом чтения» — пользовавшиеся не рукописными оригиналами, а прежними книжными изданиями “мыслей” Толстого. Но, с наибольшим вероятием, дело в КОНТЕКСТЕ, в котором находится интересующее нас суждение Л. Н. Толстого: контекст подробнее, и с разных сторон, изъясняет те же, важные для Толстого, мысли, сводящиеся к подчинению человеком себя высшему закону любви.

  В книге «Круг чтения» интересующее нас, данное уже в сокращении, суждение — вывод, которому предшествуют, в числе других, вот эти:

  «1. Жизнь здесь — не юдоль плача, не место испытания, а нечто такое, лучше чего мы ничего не можем себе представить. Радость этой жизни бесконечна, только бы мы пользовались ею для того, для чего она дана нам.

  2. Недоброе расположение человека к другим людям делает его несчастным и отравляет жизнь другим. Любовное же настроение как маслом смазывает колеса жизни и делает её лёгкою и приятною и для него и для всех тех, с кем он общается.

 3. Люди большею частью так относятся к своим удовольствиям,
что огорчаются, если теряют их. Но прав только тот человек,
который умеет радоваться и вместе с тем не огорчаться, когда
проходит причина его радости. (Паскаль.)

  4. Попробуй: может быть, тебе удастся прожить, как человеку, довольному своей судьбой, приобретшему внутренний мир любовью и добрыми делами. (Марк Аврелий.)» (41, 226).

  Суждение Марка Аврелия, как наиболее значительное для писателя — всё выделено в печатном тексте «Круга чтения» курсивом. В основе же его, как видим — указание на этический ИДЕАЛ,  — своего рода «доброе пожелание», предположение, что идеал может быть осуществим. 

  А это — соседствующее с интересующим нас суждение в книге «Путь жизни»:

 «“Придите ко мне все труждающиеся и обременённые, и я успокою вас. Ибо иго моё благо и бремя моё легко”, — сказано в учении Христа. Слова эти значат то, что как бы тяжело ни было человеку, какие бы горести и беды ни напали на него, ему стоит только понять и принять в сердце истинное учение о том, что жизнь и её благо в соединении души с тем, от чего она отделена телом: с душами других людей и с Богом, и сразу исчезнет всё кажущееся зло. Стоит только человеку полагать свою жизнь в соединении любовью со всем живущим и с Богом, и жизнь его тотчас же вместо муки становится благом» (45, 496).

 Таков финал главы в отделе XXXI «Жизнь — благо», открывающейся интересующим нас суждением — и, как важнейшая, завершающей всю книгу! Об УСЛОВИЯХ блага — которые могут быть и потеряны…

 А теперь посмотрим, как, во ВСЕЙ глубине, в ПЕРВОНАЧАЛЬНОМ тексте суждения. Обратимся к ПЕРВОИСТОЧНИКУ трёх вышеприведённых редакций, запись в Дневнике Льва Николаевича на 15 сентября 1889 г.:

 «Читал о калмыках, о том, что им мало нужно, и они не мучают себя работой, как европейцы, приучившие себя к тысячам прихотей и потом отдающие всю жизнь на удовлетворение их.

 Думал:

 Радоваться! Радоваться! Дело жизни, назначение её — радость. Радуйся на небо, на солнце, на звёзды, на траву, на деревья, на животных, на людей. И блюди за тем, чтобы радость эта ничем не нарушалась.

 Нарушается эта радость, значит, ты ошибся где-нибудь — ищи эту ошибку и исправляй.

 Нарушается эта радость чаще всего корыстью, честолюбием, и то и другое удовлетворяется трудом.

 Избегай труда для себя, мучительного тяжёлого труда.
Деятельность для другого не есть труд.

 Будьте как дети — радуйтесь всегда.

 Какое страшное заблуждение нашего мира, по которому работа, труд есть добродетель. Ни то ни другое, но скорее уж порок. Христос не трудился.

 Это надо разъяснить» (50, 143 – 144).

  Действительно, согласитесь — до сегодняшнего дня — «надо разъяснять»... О том, отчего не радостны у безверных даже праздники. А Толстой ведь даёт ответ — именно в строках о ТРУДЕ, которые, цитируя по «Кругу чтения», многие пропускают.

  Речь в данной записи Дневника не о калмыках, конечно — а о христианском отношении к труду и его результатам. О жизни общин и Церкви — ВМЕСТО того, что сейчас...

  Вместо той городской клоаки, которая до поры зарезаловки, на потребу очередного халтурного и преступного политического режима, играет с тобой с твоих юных лет, изображая уют и заботу — но уж всегда и портит, и соблазняет: растит не Божьего работника из тебя, а холёного городского дармоеда. Который будет искать себе в жизни труд полегче, а положение — "повыше", да послаще (сладкой не только от жрачки и образа жизни, но сладкой, завлекательной и гнусненькой властью над другими людьми — трудящимися честно, и старше, и часто умнее, и нравственнее тебя).

  В итоге — вся первоначальная запись уже отнюдь не ОБСЛУЖИВАЕТ околорелигиозную эзотерику современного городского буржуазного индивидуалиста, а, скорее — ОБЛИЧАЕТ его, нанося удар по фундаменту его сыто-самодовольной повседневности.

  Древнейший фундамент этой жизни — НАРУШЕНИЕ человеком высших законов жизни, введённое в организацию и систему. Тех законов, которые выражены в словах Христа: «Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6, 34).

  Системное, постоянное нарушение человеком выраженного в этом малом правиле ЗАКОНА СОСУЩЕСТВОВАНИЯ РАЗУМНЫХ СУЩЕСТВ во всех Божьих мирах — породило тысячи лет назад крепости, в которых вооружённые грабители затворялись от ограбленных и от конкурентов в грабеже, а их крепостей — города и государства.

  Поэтому пресловутой «цивилизации» сущностно имманентны грабежи и война, основанные на НЕДОВЕРИИ БОГУ, на желании человека «обеспечить» себя всеми средствами.

  Грех одного человека, разделённый миллионами и превращённый в систему алгоритмов и моделей поведения – отнюдь НЕ становится не только оправданным, добрым делом, но даже и меньшим грехом и злом!

  Вот почему, живя в городе и пользуясь государством — нельзя искренне, не обманывая себя, быть не только христианином ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО христианства евангелий, каким его реконструировал в первой половине 1880-х, каким его вернул миру Лев Николаевич, но нельзя, не обманывая себя и других, быть даже светским пацифистом и гуманистом!

  Да и на личное здоровье, психо-эмоциональное и нравственное, человека может оказывать только самое деструктивное воздействие жизнь среди миллионов ЗАБОТЯЩИХСЯ, обременяющих себя трудом «обеспечения», которые ведь не оставят в покое и тебя — посредством ВПИСАННОСТИ, с первого детства, средствами как традиционными, так и цифровыми, в алгоритмы взаимоотношений с теми, кто ОЗАБОЧЕН и кто, конечно же, не простит тебе твоей свободы от первобытных, зоологических страхов белочки и обезьянки, усиленных человечьим воображением!

 Итак, буржуазное эзотерическое самоуспокоение здесь не «сработает»: мысль Толстого уходит значительно глубже пресловутого «позитивного» мышления — могущего, при определённой степени исторического беспамятства и моральной тупости, удовлетворить даже самого активного пользователя современной ЛЖЕхристианской цивилизации — денег, городов, государств…

  Нам бы хотелось, чтобы читатель проследил глубину мысли Толстого-христианина, с должной безжалостностью к таким самообманам!

                * * * * *

  Лень и нелюбопытство БОЛЬШИНСТВА, копирующего по интернету, вырвав из контекста, сокращённый вариант из «Круга чтения» или «Пути жизни» — могла бы компенсироваться наблюдательностью и несложной работой с поисковиками МЕНЬШИНСТВА: тех, кто активно читает и частенько хорошо знает Дневник Л. Н. Толстого, в последние 20-ть лет, наконец-то, совершенно доступный и на родине писателя. Но такие читатели Дневника и цитирующие его — как правило, интеллектуалы, потомки советских «понаехавших», жители больших городов — уж всё для себя по своему решили: Толстой ошибся, в «Круге чтения» убрал свою ошибку, справедливо сократив крамольный текст, а МЫ ему “поможем”: возьмём для цитаты не дневниковый первоисточник, а безобидный (для нашего образа жизни), беззубый вариант из «Круга чтения», легко могущий быть истолкованным как образчик эзотерической этики «самоусовершенствования». Раздувшее в XX веке города и обезлюдевшее сёла и деревни, наше общество во всём хорошо и право, а если не усамосовершенствовался весь, от кончиков ушей до кончика хвоста — только сам ты, падла фраерская, и виноват!

  Кстати, недаром извращённое в настоящих смыслах, в массовых головёшках, христианство Христа, возвращённое миру Толстым — тоже ведь именуют «БЕЗЗУБЫМ непротивленством», или как-то похоже. Сами перековеркаем — и сами же отворотимся в презрении...

  Даже, наверное, и удивляться не стоит. Многим это нужно... Ради кого это глубочайшее христианское суждение Толстого редуцируется до уровня буржуазной эзотерики или "житейской" психологии. Милота и сопли с сахаром.

  Общественный заказ!

  Предкам заказчиков не под силу было, в веке XX-м, что-либо изменить — так как, в принципе, у них была отнята вера Христа. Для того большевизм и раскрестьянил, и загнал миллионы в города: необходимо было безвозвратно разрушить общинное основание, могущее, на условии желанного Льву Николаевичу религиозного пробуждения в народе, духовной и ненасильственной «революции», стать внешним, хозяйственным, необходимым основанием христианского сожительства, консолидации общества. Но всем халтурным, преступным режимам важнее разделить, рассОрить — чтобы легче удержать мерзкую свою власть. Разделить, законопатить по "изолированным", уютным норам... Приучить жить по ориентирам отжитого давно и опасного жизнепонимания язычников и евреев: общество, государство, личная репродукция и возращение детёнышей... Теперь — индивидуализм: «успешность», карьера... Так или иначе, но, в основе — жизнь для СЕБЯ и труд для СЕБЯ, а не для Бога. Полная версия этой записи многих задевает и раздражает — указывая на секулярный и утилитарно-материалистический ВЫБОР уже предков, отмахивавшихся от «проповедей» Толстого. Выбор, результаты которого слишком многие приняли, как наследство, вместе с квартирками в «хрущёвках», и, соблазнённые указанными выше сластями-соблазнами, да ещё бодростью холёных, лощёных городских своих морд в китайском зеркале, не пожелают уже никогда ничего изменить.

 Обратная же сторона, плата за это — то, что описано отче Львом уже в книге «В чём моя вера?»: несвобода, безрадостность, от пресыщения, увеселений, болезни...

 …И неизбежные войны! И недаром отче Лев ещё в первом своём, после преображения во Христе, религиозном трактате «В чём моя вера?» ставит в связь самообман безверных и «озабоченных» с милитаризмом его эпохи.

 Вот лишь несколько отрывков из трактата, из Главы Десятой (а целиком Трактат — и до наших дней чемпион по “взрыву мозга” тех, кто желает прийти от мирской и поповской лжи ко Христу первоначальному).

 В начале главы — критика ложной веры нашего мира, веры доверия попам и богословам, потакающим и даже льстящим порокам человека:

 «Мы составили себе ни на чём, кроме как на нашей злости и личных похотях основанное ложное представление о нашей жизни и о жизни мира, и веру в это ложное представление, связанное внешним образом с учением Христа, считаем самым нужным и важным для жизни» (23, 411).

 Пилатово вопрошание ко Христу: «что есть истина?» — это и вопрошание секуляризованного модернового общества, в которой многие уже давно не имеют религиозного руководства жизнью, «единого на потребу». Человеку мира остаётся только «признать освящённую религией беззаконность жизни», а учение Христа — слишком трудным и даже неисполнимым (Там же. С. 412 – 413).

 Но Бог не фраер, и учение Христа призывает не к мучительству в монашестве, бегстве от мира, но и не к самообманам мирских людей — настаивает Толстой. Ученики Христа будут в мире радоваться более соблазнённых миром — даже если их и будут гнать злые люди (Там же. С. 415 – 416).

 Рабы же и прислужники мира — мученики учения мира и таких же, как они. Пространно сопоставляя их положение с теми, кто выбрали бы путь Христа, Толстой наглядно, ощутимо даёт понять всё благо последования религии высшего, актуального понимания жизни:

 «Чтобы проверить это, пусть всякий вспомнит все тяжёлые минуты своей жизни, все телесные и душевные страдания, которые он перенёс и переносит, и спросит себя: во имя чего он переносил все эти несчастия: во имя учения мира или Христа?
 Пусть всякий искренний человек вспомнит хорошенько всю свою жизнь, и он увидит, что никогда, ни одного раза он не пострадал от исполнения учения Христа...

 В своей исключительно в мирском смысле счастливой жизни я наберу страданий, понесённых мною во имя учения мира, столько, что их достало бы на хорошего мученика во имя Христа. Все самые тяжёлые минуты моей жизни, начиная от студенческого пьянства и разврата до дуэлей, войны и до того нездоровья и тех неестественных и мучительных условий жизни, в которых я живу теперь, — всё это есть мученичество во имя учения мира.

 […] Мы не видим всей трудности и опасности исполнения учения мира только потому, что мы считаем, что всё, что мы переносим для него, необходимо.

 Мы уверились в том, что все те несчастия, которые мы сами себе делаем, суть необходимые условия нашей жизни, и потому не можем понять, что Христос учит именно тому, как нам избавиться от наших несчастий и жить счастливо» (Там же. С. 416).

 Для рабов и прислужников мира, констатирует Лев Николаевич, часто ограничены либо недоступны «главные условия земного счастья»: общение с природой, «любимый и свободный», здоровый труд, семья — с детьми, общение с людьми — без границ статусов и сословий и, наконец, «здоровье и безболезненная смерть» (Там же. С. 418 – 422).

 А такая картина общей жизни непременно выводит автора к теме антивоенной. Это, кстати, и о том, что происходит с Россией теперь, в годы антиукраинской и антизападной агрессии:

 «Христос говорит: кто хочет следовать мне, тот оставь дом, поля, братьев и иди за мной — Богом, и тот получит в мире этом во сто раз больше домов, полей, братьев и, сверх того, жизнь вечную. И никто не идёт. […] Но первый потерянный, никуда, как на убийство, не годный человек в эполетах, которому это взбредёт в голову, скажет: возьми не крест, а ранец и ружьё и иди за мной на всякие мучения и на верную смерть, — и все идут.

 Побросав семьи, родителей, жён, детей, одевшись в шутовские одежды и подчинив себя власти первого встречного человека, высшего чином, холодные, голодные, измученные непосильными переходами, они идут куда-то, как стадо быков на бойню; но они не быки, а люди. Они не могут не знать, что их гонят на бойню; с неразрешимым вопросом — зачем? и с отчаянием в сердце идут они и мрут от холода, голода и заразительных болезней до тех пор, пока их не поставят под пули и ядра и не велят им самим убивать неизвестных им людей. Они бьют, и их бьют. И никто из бьющих не знает, за что и зачем. Турки жарят их живых на огне, кожу сдирают, разрывают внутренности. И завтра опять свистнет кто-нибудь, и опять все пойдут на страшные страдания, на смерть и на очевидное зло. И никто не находит, что это трудно. Не только те, которые страдают, но и отцы и матери не находят, что это трудно. Они даже сами советуют детям идти. Им кажется, что это не только так надо и что нельзя иначе, но что это даже хорошо и нравственно» (Там же. С. 422).

 Внушаемое с детства, лживое в своих корнях и всех плодах «учение мира много труднее, опаснее и мучительнее исполнения учения Христа» — перед таким выводом ставит яснополянец своего читателя. Мучеников за веру Христа традиция насчитывает за 1800 лет до 380 тысяч — то есть, как минимум, «на одного мученика Христа придётся тысяча мучеников учения мира, которых страдания в сто раз ужаснее» (Там же. С. 423). И если цивилизованный мир уже не склонен делать мучеников из христиан, то число современных мучеников мира отнюдь не убывает:

 «Одних убитых на войнах нынешнего столетия насчитывают тридцать миллионов человек.

 Ведь это всё мученики учения мира, которым стоило бы не то что следовать учению Христа, а только не следовать учению мира, и они избавились бы от страданий и смерти. Стоит человеку только сделать то, чего ему хочется, — отказаться от того, чтобы идти на войну, — и его послали бы копать канавы и не замучили бы в Севастополе и Плевне» (Там же).

 Учение Христа первоначальное, возвращённое миру Львом Николаевичем Толстым, приводит принявшего его сердцем, полюбившего Христа, неизбежно к «тому, чтобы перестать мучить себя во имя ложного учения мира» (Там же). Люди, совращённые вляпанной в мирскую жизнь и грязь самозванкой во Христе, церковью, никогда и не пробовали жить по учению Христа. Корень зла — в их безверии, ставящим их в беззащитное положение перед соблазнами и страхами, вызывающими на борьбу с другими людьми:

 «…Человек, живущий по его <Христа. – Р. А.> учению, должен быть готов умереть во всякую минуту от насилия другого, от холода и голода, и не может рассчитывать ни на один час своей жизни. И нам кажется это страшным требованием каких-то жертв; а это только утверждение тех условий, в которых всегда неизбежно живёт всякий человек.

 Ученик Христа должен был готов во всякую минуту на страдания и смерть. Но ученик мира разве не в том же положении? Мы так привыкли к нашему обману, что всё, что мы делаем для мнимого обеспечения нашей жизни: наши войска, крепости, наши запасы, наши одежды, наши лечения, всё наше имущество, наши деньги, кажется нам чем-то действительным, серьёзно обеспечивающим нашу жизнь.

 Мы забываем то, что очевидно каждому, то, что случилось с тем, который задумал построить житницы, чтобы обеспечить себя надолго: он умер в ту же ночь.

 Ведь всё, что мы делаем для обеспечения нашей жизни, совершенно то же, что делает страус, останавливаясь и пряча голову, чтобы не видать, как его убивают. Мы делаем хуже страуса: чтобы сомнительно обеспечить не нашу сомнительную жизнь в сомнительном будущем, мы наверно губим нашу верную жизнь в верном настоящем.

 Обман состоит в ложном убеждении, что жизнь наша может быть обеспечена нашей борьбой с другими людьми. Мы так привыкли к этому обману мнимого обеспечения своей жизни и своей собственности, что и не замечаем всего, что мы теряем из-за него. А теряем мы всё — всю жизнь. Вся жизнь поглощается заботой об этом обеспечении жизни, приготовлением к ней, так что жизни совсем не остаётся.

 Ведь стоит на минуту отрешиться от своей привычки и взглянуть на нашу жизнь со стороны, чтобы увидеть, что всё, что мы делаем для мнимого обеспечения нашей жизни, мы делаем совсем не для того, чтобы обеспечить нашу жизнь, а только для того, чтобы, занимаясь этим, забывать о том, что ЖИЗНЬ НИКОГДА НЕ ОБЕСПЕЧЕНА И НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОБЕСПЕЧЕНА» (Там же. С. 425 – 426. Выделение наше. – Р. А.).

 Этот самообман характеризует поведение не только личностей, но и крупных общностей людей, целых народов, и становится причиной войн:

«…Мало того, что мы обманываем себя и губим свою настоящую жизнь для воображаемой, мы в этом стремлении к обеспечению чаще всего губим то самое, что мы хотим обеспечить. Французы вооружаются, чтобы обеспечить свою жизнь в 70-м году, и от этого обеспечения гибнут сотни тысяч французов; то же делают все вооружающиеся народы. […] Учение Христа о том, что жизнь нельзя обеспечить, а надо всегда, всякую минуту быть готовым умереть, несомненно лучше, чем учение мира о том, что надо обеспечить свою жизнь…» (23, 426).

  Наконец, Толстой называет и характеризует, в завершение Десятой главы великой книги своей, ВАЖНЕЙШЕЕ то, что несомненно и прочно установило бы между людьми радование о Христе, единение и мир. Это — христианское отношение к труду и распределению его результатов, основанное на евангельском постулате, что «трудящийся достоин пропитания»:

 «Быть бедным, быть нищим, быть бродягой – это то самое, чему учил Христос; то самое, без чего нельзя войти в Царство Бога, без чего нельзя быть счастливым здесь, на земле.

 “Но никто не будет кормить тебя. и ты умрёшь с голоду”, говорят на это. На возражение о том, что человек, живя по учению Христа, умрёт с голоду, Христос ответил одним коротким изречением (тем самым, которое толкуется так, что оно оправдывает праздность духовенства) (Матф., X, 10; Луки, X, 7).

  Он сказал: "Не берите: ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха; ибо ТРУДЯЩИЙСЯ ДОСТОИН пропитания". "В доме же том оставайтесь, ешьте и пейте, что у них есть; ибо ТРУДЯЩИЙСЯ ДОСТОИН награды за труды свои".

  ТРУДЯЩИЙСЯ ДОСТОИН слово в слово значит: может и должен иметь пропитание. Это очень короткое изречение; но для того, кто поймёт его так, как понимал Христос, уже не может быть рассуждения о том, что человек, не имеющий собственности, умрёт с голоду. Для того, чтобы понять это слово в его настоящем значении, надо прежде всего отрешиться совершенно от сделавшегося, вследствие догмата искупления, столь привычным нам представления о том, что блаженство человека есть праздность. Надо восстановить то свойственное всем неиспорченным людям представление о том, что необходимое условие счастья человека есть не праздность, а труд; что человек не может не работать, что ему скучно, тяжело, трудно не работать, как скучно, трудно не работать муравью, лошади и всякому животному. Надо забыть наше дикое суеверие о том, что положение человека, имеющего неразменный рубль, то есть казённое место, или право на землю, или билеты с купонами, которые дают ему возможность ничего не делать, есть естественное счастливое состояние. Надо восстановить в своём представлении тот взгляд на труд, который имеют на него все неиспорченные люди и который имел Христос, говоря, что трудящийся достоин пропитания. Христос не мог представить себе людей, которые бы смотрели на работу как на проклятие, и потому не мог и представить себе человека, неработающего или желающего не работать. Он всегда подразумевает, что ученик его работает. И потому говорит: если человек работает, то работа кормит его. И если работу этого человека берёт себе другой человек, то другой человек и будет кормить того, кто работает, именно потому, что пользуется его работой. И потому трудящийся всегда будет иметь пропитание. Собственности он не будет иметь; о пропитании же не может быть речи.

 Разница между учением Христа и учением нашего мира о труде — в том, что по учению мира работа есть особенная заслуга человека, в которой он считается с другими и предполагает, что имеет право на большее пропитание, чем больше его работа; по учению же Христа: работа — труд есть необходимое условие жизни человека, а пропитание есть неизбежное последствие его. Работа производит пищу, пища производит работу — это вечный круг: одно — следствие и причина другого. Как бы зол ни был хозяин, он будет кормить работника так же, как будет кормить ту лошадь, которая работает на него, будет кормить так, чтобы работник мог сработать как можно больше, то есть будет содействовать тому самому, что составляет благо человека.

 "Сын человеческий не для того пришёл, чтобы ему служили, но чтобы послужить и отдать душу свою в выкуп за многих". По учению Христа, каждый отдельный человек, независимо от того, каков мир, будет иметь наилучшую жизнь, если он поймёт своё призвание — не требовать труда от других, а самому всю жизнь свою полагать на труд для других, жизнь свою отдавать, как выкуп за многих. Человек, поступающий так, говорит Христос, достоин пропитания, то есть не может не получить его. Словами: человек не затем живёт, чтобы на него работали, а чтобы самому работать на других, Христос устанавливает ту основу, которая, несомненно, обеспечивает материальное существование человека, а словами: трудящийся достоин пропитания, Христос устраняет то столь обыкновенное возражение против возможности исполнения учения, которое состоит в том, что человек, исполняющий учение Христа среди неисполняющих, погибнет от голода и холода. Христос показывает, что человек обеспечивает своё пропитание не тем, что он будет его отбирать от других, а тем, что он сделается полезен, нужен для других. Чем он нужнее для других, тем обеспеченнее будет его существование.

  При теперешнем устройстве мира люди, не исполняющие законов Христа, не трудящиеся для ближнего, не имея собственности, не умирают от голода. Как же возражать против учения Христа, что исполняющие его учение, то есть трудящиеся для ближнего, умрут от голода? Человек не может умереть от голода, когда есть хлеб у богатого. В России в каждую данную минуту есть всегда миллионы людей, живущих без всякой собственности, только трудом своим.

  Среди язычников христианин будет точно так же обеспечен, как и среди христиан. Он работает на других, следовательно, он нужен им, и потому его будут кормить. Собаку, которая нужна, и ту кормят и берегут; как же не кормить и не беречь человека, который всем нужен?

  Но больной человек, человек с семейством, с детьми не нужен, не может работать, — и его перестают кормить, скажут те, которым непременно хочется доказать справедливость зверской жизни. Они скажут это, они и говорят это, и сами не видят того, что они сами, говорящие это, и желали бы поступить так, да не могут и поступают совсем иначе. Эти самые люди, те, которые не признают приложимости учения Христа, — исполняют его. Они не перестают кормить овцу, быка, собаку, которая заболеет. Они даже старую лошадь не убивают, а дают ей по силам работу; они кормят семейство, ягнят, поросят, щенят, ожидая от них пользы; так как же они не будут кормить нужного человека, когда он заболеет, и как же не найдут посильной работы старому и малому, и как же не станут выращивать людей, которые будут на них же работать?

  Они не только будут делать это, но они это самое и делают. Девять десятых людей - чёрный народ - выкармливается одной десятой не черных, а богатых и сильных людей, как рабочий скот. И как ни темно то заблуждение, в котором живёт эта одна десятая, как ни презирает она остальных 9/10 людей, эта одна десятая сильных никогда не отнимает у 9/10 нужного пропитания, хотя и может это сделать. Она не отнимает у чёрного народа нужного для того, чтобы он плодился и работал на них. В последнее время эта 1/10 сознательно работает на то, чтобы 9/10 кормились правильно, то есть могли бы выставлять как можно больше работы, и на то, чтобы плодились и выкармливались новые рабочие. Муравьи — и те плодят и воспитывают своих дойных коровок; так как же людям не делать того же: плодить тех, которые на них работают? Рабочие нужны. И те, которые пользуются работой, всегда будут очень озабочены тем, чтобы эти рабочие не переводились.

  Возражение против исполнимости учения Христа, состоящее в том, что если я не буду приобретать для себя и удерживать приобретённое, то никто не станет кормить мою семью, справедливо, но только по отношению к праздным, бесполезным и потому вредным людям, каково большинство нашего богатого сословия. Праздных людей никто воспитывать не станет, кроме безумных родителей, потому что праздные люди никому, даже самим себе, не нужны; но людей-работников даже самые злые люди будут кормить и воспитывать. Телят воспитывают, а человек есть рабочее животное, более полезное, чем бык, как оно и ценилось всегда на базаре рабов. Вот почему дети никогда не могут остаться без призрения.

  ЧЕЛОВЕК НЕ ЗАТЕМ ЖИВЁТ, ЧТОБЫ НА НЕГО РАБОТАЛИ, А ЧТОБЫ САМОМУ РАБОТАТЬ НА ДРУГИХ. КТО БУДЕТ ТРУДИТЬСЯ, ТОГО БУДУТ КОРМИТЬ.

  Это — истины, подтверждаемые жизнью всего мира.

  До сих пор, всегда и везде, где человек трудился, он получал пропитание, как всякая лошадь получала корм. И такое пропитание получал трудящийся невольно, неохотно, ибо трудящийся желал одного — избавиться от труда, приобрести как можно больше и сесть на шею того, кто у него сидит на шее. Такой невольно, неохотно трудящийся, завистник и злой работник не оставался без пропитания и оказывался счастливее даже того, который не трудился и жил чужими трудами. Насколько же счастливее будет тот трудящийся по учению Христа, которого цель будет состоять в том, чтобы сработать как можно больше и получить как можно меньше? И насколько ещё будет счастливее его положение, когда вокруг него ещё будет хоть несколько, а может быть, и много таких же, как он, людей, которые будут служить и ему.

  Учение Христа о труде и плодах его выражено в рассказе о насыщении 5 и 7 тысяч двумя рыбами и пятью хлебами. Человечество будет иметь высшее доступное ему благо на земле, когда люди не будут стараться поглотить и потребить всё каждый для себя, но когда они будут делать как научил их Христос на берегу моря.

  Надо было накормить тысячи людей. Ученик Христа сказал ему, что видел у одного человека несколько рыб; у учеников тоже было несколько хлебов. Иисус понял, что у людей, пришедших издалека, у некоторых есть с собой пища, а у некоторых нет. (То, что у многих были с собой запасы, доказывает уже то, что во всех четырёх Евангелиях сказано, что по окончании еды остатки собраны в 12 корзин. Если бы ни у кого, кроме как у мальчика, ничего не было, то и не могло бы быть 12 корзин в поле.) Если бы Христос не сделал того, что он сделал, то есть чудо насыщения тысячи народа пятью хлебами, то было бы то, что происходит теперь в мире. Те, у которых были запасы, съели бы то, что у них было, съели бы всё через силу даже, чтобы ничего не оставалось. Скупые, может быть, унесли бы домой свои остатки. Те, у которых ничего не было, остались бы голодными, с злобной завистью смотрели бы на ядущих, а может быть, некоторые из них утащили бы у запасливых, и произошли бы ссоры и драки, и одни пошли бы домой пресыщенные, другие — голодные и сердитые; было бы то же самое, что происходит в нашей жизни.

  Но Христос знал, что он хотел сделать (как и сказано в Евангелии), он велел всем сесть крУгом и научил учеников предлагать другим то, что у них было, и говорить другим, чтобы они делали то же. И тогда вышло то, что когда все те, у которых были запасы, сделали то же, что ученики Христа, то есть своё предлагали другим, то все ели в меру, и когда обошли круг, то досталось и тем, которые не ели сначала. И все насытились, и осталось ещё много хлеба, так много, что собрали 12 корзин.

 Христос учит людей, что так сознательно они должны поступать в жизни потому, что таков закон человека и всего человечества. Труд есть необходимое условие жизни человека. И труд же даёт благо человеку. И потому удержание от других людей плодов своего или чужого труда препятствует благу человека. Отдавание своего труда другим содействует благу человека.

  "Если люди не будут отнимать один у другого, то они будут умирать с голоду", — говорим мы. Казалось бы, надо сказать обратное: если люди будут силой отнимать один у другого, то будут люди, которые умрут с голоду, как оно и есть.

  Ведь всякий человек, как бы он ни жил, — по учению ли Христа, или по учению мира, — он жив только трудом других людей. Другие люди и уберегли его, и вспоили, и вскормили его, и берегут, и поят, и кормят. Но по учению мира, человек насилием и угрозой заставляет других людей продолжать кормить себя и свою семью. По учению Христа человек точно так же убережён, вскормлен и вспоен другими людьми; но для того, чтобы другие люди продолжали беречь, поить и кормить его, он никого к этому не принуждает, а сам старается служить другим, быть как можно полезнее всем, и тем становиться нужным для всех. Люди мира всегда будут желать перестать кормить ненужного им человека, насилием заставляющего их кормить себя, и при первой возможности не только перестают кормить, но и убивают его, как ненужного. Но всегда все люди, как бы злы они ни были, будут старательно кормить и беречь работающего на них» (Там же. С. 427 – 432).

                * * * * *
 
  Разумеется, вся эта аргументация может прививаться только к сознанию, расположенному к доверию Отцу и послушанию Христу. Среди первых, древнейших христиан — ходивших с благовестием от города к городу и добывавших себе пропитание в пути. Или, скажем — в общинах-коммунах свободных христиан «толстовцев»: не из той городской интеллигентской сволочи, которые в России в 1880-х годах (а в Европе и США — в 1890-х) опозорили себя и движение, не сумев ужиться друг с другом и с избранным ими честным человеческим трудом, а из тех, кто из народа, и преимущественно из крестьян, составлял такие коммуны позднее — настолько успешные и дружные, что большевики потратили больше десяти лет, в 1920 – 1930-е годы, чтобы сначала отобрать, притеснениями и расправами, покой и радость этих людей, а позднее и уничтожить общины, как слишком привлекательную альтернативу рабьим колхозам!

  Мало кто помнит через столетие, но одной из таких общин духовного христианства мечтала увидеть родную Ясную Поляну младшая дочь Льва Николаевича, религиозная его единомышленница, Александра. В условиях большевизма, однако, удалось отстоять Ясную Поляну — только как музей, подчинённый деструктивной идеологии коммунистов (а в наши дни — таких же, фактически, безбожников путинистов). Несогласная с таким будущим Ясной Поляны, уже становившимся к концу 1920-х годов мрачным настоящим, светлая и богатырская, плотью и духом, Александра Львовна отошла от дел и успела в 1929 году уехать туда, куда хотел, да не смог в земной жизни даже хоть на время съездить её отец — в Свободный мир, в США.

                * * * * *

  Толстой не оставил никакой художественной ретроспективной картины, в которой бы воплотился в наибольшей возможной степени идеал свободы и радости христианина. Есть, однако, малоизвестная статичная, описательная, но довольно характеристичная «картина маслом» из столь же малоизвестной статьи «Конец века»:

 «Почему думать, что люди будут не переставая нарочно мучить себя, одни стараясь властвовать над другими, другие со злобой и завистью повинуясь властвующим и выискивая средства стать самим властвующими? Почему предполагать, что прогресс, которым люди будут гордиться, будет всегда в увеличении населения, в сохранении жизни, а не в нравственном совершенствовании жизни, будет всегда в жалких механических изобретениях, благодаря которым люди будут производить всё больше и больше ненужных и вредных, развращающих предметов, а не будет во всё большем и большем единении друг с другом и необходимом для этого единения покорении своих похотей; почему не предположить, что люди будут радоваться и соревновать не богатством, не роскошью, а простотой, умеренностью и добротой друг к другу? Почему не думать, что люди будут видеть прогресс не в том, чтобы всё больше и больше захватывать, а в том, чтобы всё меньше и меньше брать от других, а всё больше и больше давать другим; не в том, чтобы увеличивать свою власть, не в том, чтобы всё успешнее и успешнее воевать, а в том, чтобы всё больше и больше смиряться и всё теснее и теснее общаться — люди с людьми и народы с народами?

  Почему, вместо того чтобы представлять себе людей неудержимо отдающимися похоти и размножающимися, как кролики, и для поддержания своих размножающихся поколений устраивающими себе в городах заводы с приготовлениями химической за пищи и живущими среди них без растений и животных, — почему не представить себе людей целомудренных, борющихся с своими похотями, живущих в любовном общении с соседями среди плодородных полей, садов, лесов, с прирученными сытыми друзьями-животными, только с той против теперешнего их состояния разницей, что они не признают землю ничьей отдельной собственностью, ни самих себя принадлежащими какому-либо государству, не платят никому ни податей, ни налогов и не готовятся к войне и ни с кем не воюют, а, напротив, всё больше и больше мирно общаются народы с народами?

  И для того чтобы представить себе жизнь людей такою, не нужно ничего выдумывать и в представлении своем изменять или прибавлять к жизни тех земледельческих людей, которых мы все знаем в Китае, России, Индии, Канаде, Алжире, Египте, Австралии.

  Для того чтобы представить себе жизнь такою, не нужно представлять себе какое-либо хитрое, мудрое устройство, а нужно только представить себе людей, не признающих никакого иного высшего закона, кроме единого для всех, выраженного одинаково и в браминской, и буддийской, и конфуцианской, и таосийской, и христианской религии закона любви к Богу и ближнему.

  И для того чтобы жизнь была такой, не нужно представлять себе людей какими-либо новыми существами — добродетельными ангелами. Люди будут точно такие же, как теперь, со всеми свойственными им слабостями и страстями, будут и грешить, будут, может быть, и ссориться, и прелюбодействовать, и отнимать имущество, и даже убивать, но всё это будет исключением, а не правилом, как теперь. Жизнь их будет совсем другою уже по одному тому, что они не будут признавать добром и необходимым условием жизни организованное насилие, не будут воспитаны злодеяниями правительств, выдаваемыми за добрые дела.

  Жизнь людей будет совсем другою уже по одному тому, что не будет более того препятствия к проповеди и воспитанию в духе добра, любви и покорности воле Бога, которое существует теперь при признании необходимости и законности правительственного насилия, требующего противного закону Бога, требующего выставления преступного и дурного в виде законного и доброго» (36, 359 - 360).

   Обращает внимание конструкционное, СМЫСЛО-СИНТАКСИЧЕСКОЕ сближение всего этого пространного рассуждения — с цитированным нами выше «добрым пожеланием» от Марка Аврелия в толстовском «Круге чтения». «Попробуй…» — так начинается, в толстовскеом изложении, суждение древнего мыслителя. «Почему бы не попробовать жить вОт как и так-то…» — буквально вторит великий яснополянец своему любимцу в античном мире. Марк Аврелий определяет самую общую этическую матрицу — условия радости и блага. Толстой же иллюстрирует то, как, на каких началах НЕИЗБЕЖНО устроилась бы жизнь людей, которые бы хотя ПЫТАЛИСЬ осуществить доброе пожелание Марка Аврелия. Речь не об абсолютном идеале, а о той степени его осуществления, какая, по мнению Толстого, посильна христианам, устроившим свою ПОВСЕДНЕВНОСТЬ природосообразно своей человеческой природе — то есть, в воле Отца.

   И на всякую утопию, как известно, есть в литературе своя антиутопия. Например, страшная сказка Джорджа Оруэлла про 1984 год. По сюжету которой «Чингис-Хан с телеграфом» (любимый Толстым образ, взятый у Герцена), то есть, государство-деспот, вооружённое технологиями — отбирает у людей даже свободу в проявлении эмоций, гнева или радости. Радоваться можно только в унисон с всевидящим деспотом — и только тому, что приятно и угодно ему. Бог навсегда мёртв для этого страшного, хотя, по счастью, лишь выдуманного писателем, нереального мира.
 
                * * * * *

  Итак, мы обосновали наш тезис о том, что в популярном суждении Л. Н. Толстого на тему радости, будь то первая его редакция в Дневнике писателя или сокращённые версии вместе с их контекстами в книгах «Круг чтения» и «Путь жизни» — содержатся отнюдь не «сопли с сахаром» на тему бесконечной любви, не приятная для сознания городских буржуазных индивидуалистов эзотерика личного «самоусовершенствования», а — вполне христианские пессимизм и скепсис в отношении устройства жизни, бывшем реальностью и во времена Толстого. Само это осознание грехопадения и отступничества мира от Христа — уже приводит не к радости, а к скорби о мучающих себя людях, об обречённом мире, и скорби вполне законной.

  Нельзя быть ОРГАНИЧНО и СИСТЕМНО связанным с чуждым христианской радости устройством жизни нашей ЛЖЕхристианской, а в основном и просто чуждой христианству цивилизации — и не попадать постоянно в то положение, когда «радость кончается», обрывается или твоей ошибкой, твоим грехом, детерминированным либо внушённой ложью, либо принуждением к некоему поведенческому алгоритму, или же — греховным, но чаще всего оправданным общественной референтной средой словом, или иным поступком, кого-то из окружающих. Это плата за слабость или совершенное иссякновение в современных людях живой, руководящей веры — такого доверия человека, как дитя, Отцу Богу, при котором не творились бы, и по системе, многие глупости, гадости или просто ненужности, обслуживающие соблазны и страхи безверных. Вот почему, «веря написанному», встречаясь очередной раз с сокращённой до двух строчек мыслью Л. Н. Толстого о ВСЕГДАШНЕЙ РАДОСТИ, как недосягаемом в земной жизни идеале — хорошо бы всякому читателю не спешить смущаться КАЖУЩЕЙСЯ её простотой и одновременно утопичностью, а допреже всего не забывать если не текст, то хотя бы смыслы и значение для нашей жизни её изначального и ПОЛНОГО варианта.

                ________________________
                ___________________