Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 77

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ


Мои читатели уже, вероятно, серьёзно рассержены тем, что вместо рассказа о Виолетте я пересказываю то, что читал на написанных ею листках. Поверь, читатель, это важно.  Да и может ли быть жизнь писателя оторвана от его творчества и от всего, что с этим связано? Особенно если это творчество дорогого ему существа, по мотивам его произведений?

И всё же я на время отброшу эти листы и расскажу о наших отношениях.

После очередной чашки весьма сносного кофе, заваренного Виолеттой, я обратился к ней с неожиданным, полагаю, для неё предложением.

– Послушай, дорогая, – сказал я ей. – Мы уже несколько раз обсуждали так и сяк, что ты могла бы сыграть Миледи в моей пьесе. Или, если хочешь, в твоей новой пьесе, или назовём её нашей, если будешь настаивать на этом. Во всяком случае моей я не могу назвать её, давай хотя бы в разговорах между нами будем называть вещи своими именами.

– Дюма, ты хочешь сводить меня ещё раз на репетицию своей пьесы? – спросила Виолетта.

– Лучше! Ты сама будешь репетировать, и при этом ты сможешь сыграть Миледи так, как считаешь нужным, – ответил я. – Для начала, чтобы не ломать репертуар театра, ты сыграешь роль в моей пьесе, а потом, когда твоя пьеса будет напечатана и принята театром, ты сыграешь и в ней. У тебя будет великолепная возможность ощутить два этих образа на себе, примерить их и оценить их достоверность.

– Ты хочешь, чтобы я поняла, насколько героиня моей пьесы схематична и не достоверна, тогда как твоя героиня жизненно точна, – проговорила Виолетта, и это не было вопросом, это было утверждением, хотя и произнесено это было вполне спокойным тоном.

– Ну что ты! – запротестовал я. – У меня и в мыслях не было такого! Но, как я вижу, ты всерьёз хочешь освоить мою профессию драматического писателя, писать для театра. Лучший способ добиться ещё более блестящих результатов, это познать театр изнутри. Стать одной из шестерёнок этого сложнейшего механизма. Или даже звездой пьесы.

– Ну, пожалуй, звёзды пьесы – это мушкетёры и Констанция, – возразила Виолетта. – В твоей пьесе, во всяком случае, Миледи должна вызывать ненависть зрителей, а её казнь должна быть воспринята зрителями с удовлетворением. Я не обещаю, что буду играть злодейку так, что с первого её появления на сцене зритель ощутит к ней ненависть.

– От тебя никто этого и не требует! – возразил я.

– Дорогой, я уже успела пролистать книгу твоего любимого Шопенгауэра, и нашла твои пометки в статье про то, как интеллект и характер проявляются в лице человека, – сказала Виолетта, вложив изрядную долю яда в слово «любимого» применительно к немецкому гению.
 
– У меня нет и не может быть любимчиков среди писателей, тем более – среди философов, тем паче – среди германских, – возразил я. – Могу лишь сказать, что этот философ заткнёт многих своих коллег за пояс, и если бы я, действительно, увлекался философией, я бы, возможно, прочёл все его труды с превеликим удовольствием. Но этой книжицы мне вполне достаточно. И даже если он не прав в том, что характер и интеллект героя проявляется в его внешности, особенно в лице, то можешь не сомневаться, что именно такой подход практикуется в театре ещё со времен Эсхила, Софокла, Еврипида и Аристофана. Это не менее двух тысяч лет. Даже скажу тебе больше – полагаю, что в древней театральной культуре Китая и Индии уже существовали различия и каноны внешности героев и их антиподов. Кажется, в Китае использовались маски, а в Индии – яркие краски, накладываемые на лицо. Зритель сразу видел, кто герой, кто злодей. Зритель любит быть прозорливым. Если он в начале спектакля полюбит злодея или возненавидит героя, спектакль не принесёт ему ничего, кроме разочарования.

– Думаю, Дуду, ты слишком упрощаешь ситуацию, и слишком плохого мнения о зрителе, – не унималась Виолетта. – Я бы хотела сыграть Миледи так, чтобы в самом начале пьесы зритель влюбился в неё, даже женщины, и лишь к концу пьесы они составили бы о ней правильное мнение. Я имею в виду то, которое ты хочешь, чтобы они составили. Хотя у меня есть что возразить на эту тему.

– Я помню, ты уже изложила свои взгляды, – согласился я. – Я не возражаю против экспериментов, особенно, если они будут проводиться на твоей пьесе, но сейчас у тебя будет прекрасная возможность испробовать свою концепцию на моей пьесе и оценить реакцию режиссёра. Если ты убедишь его в правильности твоей концепции, у тебя появится возможность опробовать её на реальных зрителях. А до тех пор – на других актёрах и на некоторых допущенных на репетицию гостях.

– Когда же ты собираешься повести меня в театр? – спросила Виолетта.

– Сегодня же, и практически прямо сейчас, – ответил я.

– Разве не вечером? – удивилась Виви.

– Девочка моя, вечерами в театре идут представления, – объяснил я ей. – А в воскресные дни даже и днём. Так что репетиции бывают только в утреннее и дневное время кроме воскресных и праздничных дней.

– Но я даже не знаю, в чём пойти! – возразила Виолетта.

– Не веди себя так, будто мы женаты уже десять лет, у тебя три шкафа платьев, но все они были уже хотя раз на тебе, хотя бы перед зеркалом дома, так что на каждый новый выход тебе требуется три платья – чтобы последовательно примерить все три, два из них решительно отвергнуть и остановиться на третьем, – сказал я. – Мы ведь идём не на представление, а на репетицию. Что бы ты ни надела, всё сгодится. А если бы репетиция была генеральной, то тебе бы даже выдали театральное платье. Кстати, это в шекспировском театре «Глобус» актёры весь спектакль носили одно и то же. Сейчас бывает так, что актёрам во время представления приходится переодеваться в другие костюмы по нескольку раз. Суди сама, не может же д’Артаньян, который уже стал мушкетёром, быть одет также, как д’Артаньян, который выехал из замка Кастельмор в Париж.

– В твоей пьесе выезда его из замка нет, – сказала Виолетта с изрядной долей ехидства.

– Зато в твоей есть, я это уже прочитал, – ответил я с таким же точно ехидством.  – Через полчаса отправляемся в театр.

* * *

В театре я договорился с режиссёром, чтобы он попробовал порепетировать с Виолеттой. Поскольку я уже и раньше высказывал ему эту идею после нашего прошлого с ней посещения генеральной репетиции, и поскольку вся моя идея проистекала из того факта, что мадемуазель М заболела, у Виолетты появилась возможность участия в репетиции. Актёрам было объяснено, что им не следует слишком строго судить юную исполнительницу роли Миледи, поскольку она просто на время замещает приму.

Началась репетиция. Первую реплику Виолетта произнесла с совершенно ошибочной интонацией. Вместо наглой самоуверенности она проявила робкое смущение. Это было естественно, ведь это был её дебют, хотя и не настоящий, не во время спектакля, но кругом были настоящие актёры, она стояла на настоящей сцене и на зрительских местах сидели люди: я, режиссёр-постановщик и несколько служащих сцены, готовых выполнять все распоряжения режиссёра для смены обстановки и декораций на сцене, для управления освещением и прочими атрибутами. Кроме того, в своей будке сидел суфлёр, готовый подсказать актёрам начало их реплики в случае, если бы они её забыли. Виолетта знала мою пьесу наизусть, поэтому в услугах суфлёра не нуждалась. 

Должен признаться, что эта её робость при произнесении её реплик, хотя и была, на мой взгляд, неуместной, но она создала совершенно неожиданный эффект. Вопреки тому, что из сути произносимых ей и другими героями фраз следовало, что Шарлотта – коварная женщина, при этом она создавала впечатление милой, доброй, наивной и чистосердечной девушки, которая если в чём-то и виновна, то лишь в том, что обстоятельства сложились не в её пользу. Будь я зрителем, и не будь я уже влюблён в Виолетту, я бы совершенно точно полюбил бы Шарлотту в её исполнении. 

Вот почему не советуют водить детей на спектакли. Даже старшие из них гораздо больше внимания обращают на интонацию и внешность героев, нежели на смысл сказанного и на действия. Должен сказать, что в моменты, когда говорила Виолетта, мы все превращались в детей. Нам хотелось лишь одного, чтобы она и дальше говорила, говорила что угодно, лишь бы смотреть на неё, видеть её очаровательное доброе личико и слышать её звонкий нежный голосок.

Поэтому я возненавидел палача, который заклеймил столь нежную и беззащитную девушку. К счастью, репетиция ограничилась прологом. Режиссёр делал кое-какие замечания актёрам, некоторые сцены повторялись заново, в соответствии с исправлениями по замечаниям режиссёра. Читателю покажется это странным, да и мне было бы непонятно, если бы я не знал, что мсье Бомон никогда не останавливается на достигнутом. Его девиз состоит в том, чтобы никогда один и тот же спектакль, поставленный его труппой, не повторялся бы. Он требовал от актёров новых находок, идей и приёмов в раскрытии своих ролей. Иногда это было удачно, чаще всего, полагаю, это только вредило пьесе, но зато находились любители, которые ходили на один и тот же спектакль по нескольку раз, и даже отдельные любители не пропускали ни одного спектакля, так что видели одну постановку до десяти раз в сезон.

На выходе из театра я приметил мсье Лёсурнуа. Мы не дружны с этим второсортным писателем. Ему каким-то образом удаётся добиться постановки его безвкусных пьес даже в таких вполне приличных театрах, которые имеют честь работать со мной. Видеть на одной афишной тумбе названия моих пьес и пошловатых бесцветных опусов Лёсурнуа мне не доставляет удовольствия, и, по-видимому, это написано на моём лице. Так или иначе, мы сохраняем видимость почтительности друг к другу и даже демонстрируем на людях приветливость, но оба при этом не стремимся к общению.

Мне было интересно, подойдёт ли он ко мне поздороваться. Наши взгляды встретились. Он скользнул взглядом по лицу и фигуре Виолетты, после чего отвёл взгляд и прошёл мимо так, будто бы не заметил меня. Так мы поступаем, обычно, только если поблизости никого кроме нас нет. В присутствии третьих лиц мы демонстрируем в меру холодную, но достаточно учтивую приветливость. Мсье Лёсурнуа поступил необычно. Это укрепило меня в одном подозрении о нём, которое возникло у меня уже давно. Что ж, это ведь он выдумал и распространял слух, что я почти ничего не пишу сам, нанимая так называемых «литературных негров». Причём, не только этот слух, но и этот термин придуман, по-видимому, им. Глупец не подумал, что в моём лексиконе не может быть слова «негр» с уничижительным смыслом, ведь в моих жилах тоже течёт кровь чернокожей гаитянской рабыни Марии-Сессеты Дюма. Глупец! Намного лучше быть правнуком рабыни, состоятельным дворянином, нежели правнуком гордых дворян и иметь рабскую душонку! Ибо тот, кто признаёт рабский труд, сам в какой-то мере раб, таково моё глубокое убеждение. Добровольное сотрудничество по инициативе моих коллег и на условиях, предложенных ими же я бы никогда не назвал рабством, да и происходит оно лишь в том случае, когда мне нужны детальные исторические сведения для создания фона для описания похождений моих героев. Так же точно можно обвинить режиссёра, ставящего пьесу, что он использует рабский труд актёров, музыкантов, декораторов, костюмеров и осветителей.

  Во время этой встречи я сделал ещё одно любопытное наблюдение в отношении мсье Лёсурнуа, но об этом позже. Скажу лишь, что я не пожалел об этом походе в театр. Одной из причин был и темперамент, с которым Виолетта отблагодарила меня по-женски за доставленные ей новые чувства и новые развлечения. Описывать это я не буду, поскольку искушённые читатели смогут и без этих описаний всё себе великолепно представить, а незрелым такое читать рано. Скажу лишь, что всё то, что вы себе вообразили, было намного хуже того, что я получил.