Анна-Мария. Маркиза-де-Смерть

27 ноября 1941 года

Киллили, Ирландия

Жанна сняла груз с ног Марии, освободила её от поножей и опустила на настолько грешную землю, что аналогичной не было, пожалуй, во всей Европе… собственно, именно поэтому Баронесса и её свита и затеяли весь этот алго-марафон.

Баронесса снова полностью восстановила великую княжну, её снова вернули в чувство, снова усадили на солому, снова заковали в кандалы и снова приковали к стене. Она снова мгновенно уснула.

Снова проснулась через полчаса, и снова вздохнула:

«Я отдохнула… я готова к …». Запнулась и улыбнулась: «К чему угодно… только я оставшуюся последовательность забыла… от обилия впечатлений…»

Марта снова сняла кандалы с рук и ног великой княжны, снова освободила её от ошейника, снова взяла за руку и снова рывком поставила на ноги (эту обязанность она почему-то не передала Орлеанской Деве).

Анна усмехнулась: «На следующем этапе тебе придётся сыграть Маркизу-де-Смерть…». И объяснила изумлённой Марии: «Маркизу де Бренвилье»

Хотя Мария Нолан была профессором истории древнего мира, ей, конечно, была известна жуткая история маркизы де Бренвилье – ибо уж слишком громкой была эта история (до сих пор звенело по всей Европе).

Жуткая история не потому, что маркизу жуткой пытали питьём (именно это великой княжне предстояло выдержать прямо сейчас). А потому, что она отравила ДЕВЯНОСТО человек. И потому, что эта история – яркий пример того, насколько безумные бредни либералов и прочих «просвещенцев» далеки от реальности.

Если поверить этим бредням (чего делать категорически не следует), то судебные следователи, полицейские и уж тем более палачи того действительно жестокого времени были сплошь негодяи, подонки и вообще законченные садюги, а все их жертвы – сплошь «невинные овечки».

В реальности же всё было ровно наоборот. Да, невинных пытали – даже казнили (такое и сейчас случается – едва ли не чаще), но это всё же было редкостью. Ибо уже тогда система уголовных расследований и судопроизводства была достаточно развита для того, чтобы вероятность и ареста, и пытки, и телесного наказания, и уж, тем более, смертной казни невиновного была минимальной.

Поэтому подавляющее большинство тех, кого подвергали пыткам и казнили, заслужили этого вполне. Более, чем. Это, кстати, касается и жертв так называемых «ведьминских процессов».

Ибо там, где эти процессы проходили в строгом соответствии с законом (массовые истерии, как в Бамберге, это отдельная история вообще), как минимум 80% казнённых ведьм были казнены совершенно заслуженно.

Разумеется, не за службу Дьяволу (хотя и это иногда имело место быть), а за вполне конкретные преступления – как правило, за отравление людей и/или скота, детоубийства или аборты (что есть ровно то же самое).

Вопреки распространённейшему заблуждению, так называемые «суды Линча» были даже справедливее «официальных». Ибо виновными были около 80% осуждённых на этих «народных процессах» (вовсе не обязательно на смертную казнь, надо отметить), в то время как в тех краях доля невинно осуждённых «официальными» судами доходила до 30%.

До примерно середины XVIII века психотехники допроса были ещё недостаточно эффективны, поэтому пытки, увы и ах, были хоть и печальной, но жизненной необходимостью.

Ибо без них (как и без смертной казни) система правосудия просто не смогла бы функционировать. И отменили их только когда появились намного более эффективные «мягкие» технологии «извлечения знаний» из подозреваемых.

Кстати, вопреки ещё одному распространённейшему заблуждению, пытали вовсе не всех подряд. Чтобы получить разрешение на «допрос с пристрастием» от весьма высокого начальства (для инквизитора это был местный епископ), следователь должен был представить убедительные доказательства того, что подозреваемый лжёт.

В результате, в инквизиционных трибуналах пытки применялись лишь в каждом пятом случае... ну а смертными приговорами заканчивались лишь 3% (ТРИ ПРОЦЕНТА) инквизиционных дел.

Да, многих приговаривали к пожизненному заключению, но оно, как правило, длилось всего ТРИ ГОДА (после чего приговорённых миловали) – и почти никогда более пяти лет – Жанна знала это из собственного опыта.

Ещё один малоизвестный факт о применении пыток. С пытаемым (или пытаемой) ВСЕГДА рядом находился врач, который внимательно наблюдал за тем, как преступник переносит пытку; в частности, постоянно измеряя его пульс.

Если пульс ослабевал и человек начинал терять сознание, пытка немедленно прекращалась. Возобновить её можно было только с согласия врача... которое удавалось получить не всегда – в силу полной независимости врача как от светских, так и от церковных властей.

Мари Мадлен Дрё д’Обре (будущая маркиза де Бренвилье) родилась в Париже 2 июля 1630 года в типично для того времени многодетной семье – у неё было два брата и две сестры. Особыми талантами будущая великая отравительница не блистала, однако была необыкновенно хороша собой.

Её отец Антуан Дре д’Обре, очень состоятельный и уважаемый человек, занимал в Париже в то время весьма влиятельный пост помощника судьи. Подходящую партию для своей дочери он искал довольно долго - Мари выдали замуж за маркиза де Бренвилье, когда ей исполнился 21 год (в те годы обычно отправляли замуж где-то лет в 16).

В те годы о правах женщины (даже совершеннолетней) и речи не было; ну а дочь вообще считалась собственностью отца. Поэтому отец искал дочке жениха, исходя из собственных интересов – согласия дочери на брак никто даже не спросил.

Интересы были простыми донельзя – породниться с ... даже больше, чем графом (в дворянской иерархии маркиз находится между графом и герцогом). Ибо в те годы это давало огромные преимущества и на госслужбе, и в бизнесе.

Это была большая ошибка – ибо дочь ему отомстила чисто по-женски. Отравила, прихватив за компанию ещё двух братьев и сестру (этих, впрочем, скорее из финансовых соображений, ибо была их наследницей).

Хотя нельзя сказать, что муж (который годился Мари как минимум в отцы, если вообще не в дедушки) был ей так уж противен. Ибо она родила ему аж семерых (!!) детей – а дети просто так не рождаются, тут секс нужен.

Которого молодой дамочке явно не хватало дома. Поэтому она... правильно, крутила роман за романом, благо муж был ну совсем не против. Справедливо рассудив, что лучше смириться с неизбежным (неизбежным в силу просто сумасшедшей разницы в сексуальных темпераментах супругов), чем жить в Аду бесконечных скандалов.

В общем, совершенно типичная для тех времён ситуация. Которую нетипичной сделала просто лютая (как вскоре выяснилось, самоубийственная) глупость... нет, не мужа Мари.

А её отца. Который (явно страдая религиозным экстремизмом в вопросах семьи и брака – редкость в те времена уже весьма свободных нравов) в один совсем не прекрасный для него и его семьи день решил... наставить шлюху-дочь (давайте называть вещи своими именами) на путь истинный.

Истинный в его понимании, разумеется, ибо в те годы и в католической Церкви в этом плане творилось такое, что священникам было, мягко говоря, не до сексуальных похождений их прихожан.

Достаточно сказать, что целые гаремы любовниц и целые сонмы незаконнорожденных детей были едва ли не нормой даже для кардиналов, не говоря уже о священниках рангом пониже.

В качестве первого шага в «наставлении» папаша, внаглую используя своё служебное положение помощника судьи, добился ареста и помещения в приснопамятную Бастилию (по тем временам – просто санаторий, особенно для узников дворянского происхождения) наиболее ненавистного ему любовника своей развратной (называя вещи своими именами) дочи.

Некоего капитана королевской кавалерии Жана Батиста де Годена де Сент-Круа. Незадачливый папаша даже не подозревал, что подписал себе этим смертный приговор. Ибо сокамерником у молодого человека оказался известный монах по имени Экзили.

В очень узких кругах известный тем, что знал рецепт приготовления сильнодействующего яда, не оставляющего в организме отравленного человека никаких следов, которые могла бы обнаружить весьма примитивная судмедэкспертиза того времени.

Злой на весь мир (что неудивительно) и кое-что понимавший в человеческой психологии (ибо монах-священник), Экзили поделился своим секретом с собратом по несчастью. Прекрасно понимая, что тем самым обрушил на ненавистный ему мир просто лавину смертей (ибо молодого офицера просто трясло от ярости – ведь его дело было сфабриковано отцом его любовницы чуть более, чем полностью).

Дело предсказуемо рассыпалось (уже в те годы система правосудия работала весьма эффективно), капитана выпустили на свободу, после чего он (не менее предсказуемо) вернулся к своей любовнице.

Которая уже давно имела на папашу зуб высотой с Монблан; ибо (как и любая нормальная женщина) терпеть не могла, когда с ней обращаются как с вещью, которую можно продать (реально продать), чтобы породниться с аристократией.

Синергия ненависти – страшная штука, особенно подкреплённая смертельным и безотказным оружием. Мстительная парочка изготовила отраву, после чего... нет, не сразу отправилась мстить обидчику. Сначала яд опробовали на нищих, которым подсыпали яд в еду (в те годы нищих вообще не считали за людей, так что угрызений совести было ровно ноль), затем закрепили результат, угостив отравой слуг, отношение к которым было почти аналогичным.

И вот, в 1666 году (дата, однако) настал черёд изначальной цели мстителей. «Любящая» дочь собственноручно принесла отравленную пищу своему отцу, а затем самозабвенно принялась «выхаживать» больного.

Спустя некоторое время д’Обре скончался, затем пришёл черёд братьев и сестёр, которые не то, чтобы уж очень осуждали образ жизни маркизы (хотя возможно, что и осуждали) ... просто предприимчивая Мари решила, что раз уж папаша отправился в мир иной, то неплохо бы и его наследство к рукам прибрать. Немаленькое наследство, надо отметить. 

Череда смертей, конечно же, насторожила полицию, но, поскольку следов яда не было обнаружено (да и возиться было лень), всё списали на естественные причины. И вот тут-то... в общем, очень правильно говорят, что «жадность фраера сгубила» ...  в данном случае, маркизу. Ибо ей оказалось мало папашиного наследства и мужниных денег.

Она решила превратить отравление в криминальный бизнес. Теперь практически каждый желающий — конечно, если у него имелись деньги — мог приобрести волшебный «порошок наследства», как его тогда называли, дабы избавиться от препятствий к его получению.

Разумеется, сделав (явно прочно загнанного под каблук) любовничка ещё и своим подельником. Пару лет всё шло как по маслу... ну а потом подельники (как это часто бывает) что-то не поделили. Впрочем, понятно, что – деньги не поделили. Презренный металл, так сказать.

В результате 31 июля 1672 года Сент-Круа был найден мёртвым в своём парижском особняке на улице Мобер. На её беду, маркиза допустила самоубийственную оплошность – не обыскала его вещи. Видимо, понадеявшись на то, что, согласно завещанию её любовника (о котором он ей, разумеется, сообщил), все его вещи передадут ей, в оных не копаясь.

Это оказалось катастрофической, фатальной ошибкой. Ибо у дотошных французских полицейских странная смерть ещё вполне молодого человека «в полном расцвете сил» вызвала весьма обоснованные подозрения.

Поэтому было решено последнюю волю покойного не выполнять, а все его вещи перетряхнуть самым тщательным образом. Решение оказалось правильным, ибо в его личных вещах нашли таинственную шкатулку. В своём завещании покойный распорядился отдать её, не открывая, маркизе Мари де Бренвилье.

Однако и не отдали, и вскрыли. К некоторому удивлению полиции, там были обнаружены прозрачный флакон с бесцветной жидкостью и несколько пакетиков с отравляющими веществами — сулемой и римским купоросом.

Но самой важной находкой оказались (как это часто бывает) бумаги. Несколько писем маркизы де Бренвилье к своему любовнику, долговая расписка и, самое главное, в некотором роде исповедь, зачем-то написанная самой отравительницей.

Исповедь, в которой она подробно рассказывала о своих злодеяниях, что делало этот документ самым что ни на есть чистосердечным признанием... одной из самых страшных серийных убийц в истории (и «до», и даже «после»).

За маркизой немедленно отправили наряд полиции, но, видимо, где-то, как говорится, «протекло» и маркиза узнала, что ей грозит смертельная опасность. Реально смертельная, ибо за такие «подвиги» однозначно полагалось усекновение головы (стандартная казнь для аристократов в те времена).

Она успела унести свои подошвы и затаиться... аж на целых четыре года. В бельгийском женском монастыре, откуда тогда выдачи не было. Однако с помощью хитроумного плана знаменитый полицейский Франсуа Дегре сумел-таки выманить преступницу из её убежища, после чего она была задержана и передана в руки сурового королевского правосудия.

Отравительницу доставили в Париж. «Король-солнце» Людовик XIV (дела такого масштаба были на контроле на самом верху) приказал поместить маркизу в мрачную тюрьму Консьержери, расположенную на берегу Сены.

Маркиза официально заявила, что её единственным подельником был её любовник. Однако судебные следователи ей не поверили, кроме того, их (разумеется) интересовали заказчики отравительницы.

Поэтому её подвергли пытке питьём. Под пыткой она призналась в 30 убийствах (суд на основе её исповеди и свидетельских показаний счёл доказанными аж 90 эпизодов) ... ну а сколько заказчиков она выдала, так до сих пор и не известно.

«Подвигов» маркизы хватило бы и на 90 смертных приговоров, но по понятным причинам она получила всего один: смертная казнь путём отсечения головы.

16 июля 1676 года весь Париж гудел, как растревоженный улей. Ещё бы, ведь не каждый день казнят такого опасного преступника, да к тому же ещё и женщину. И не простую женщину, а маркизу, аристократку; к тому же (по мнению многих) одну из первых красавиц королевства.

С самого утра знатные дамы и господа, надев свои лучшие наряды и напудрив парики, суетились, словно простолюдины, стараясь занять лучшие места поближе к эшафоту. Они желали своими глазами увидеть, как прекрасная головка маркизы Мари де Бренвилье покатится по деревянному настилу.

Места на балконах и у окон в квартирах близлежащих домов были давно раскуплены. В ожидании зрелища знать неторопливо потягивала вино и вела непринужденные беседы. Народу собралось так много, что, когда к месту казни привезли на повозке осуждённую маркизу, потребовалось немало времени, чтобы проехать к эшафоту.

О чем думала и что чувствовала в эти минуты женщина, совершившая столько убийств, остаётся только догадываться. Преступнице зачитали приговор, священник предложил осуждённой помолиться.

Вознеся молитву, Мари де Бренвилье положила голову на колоду, и палач одним ударом топора (в то время работали и топором тоже) избавил Францию от безжалостной отравительницы. После чего её тело было публично сожжено.

Но это было только начало. Начало истории... точнее, истерии, которая получила вполне логичное название Affaire des poisons. Дело ядов.

Инициатором раскручивания «дела ядов» стал лично «король-Солнце», а главным исполнителем - шеф парижской полиции Габриэль Николя де ла Рейни. После подозрительной смерти в 1672 году офицера кавалерии Годена де Сен-Круа именно его люди нашли у покойного бумаги, компрометирующие его любовницу, маркизу де Бренвилье.

Казнь маркизы вызвала смятение в высших рядах французской аристократии. Поползли слухи, что недавние громкие смерти придворных также вызваны отравлениями. Король (логичное решение, на самом деле) велел де ла Рейни разобраться, чем занимаются в Париже гадалки и алхимики — не приторговывают ли они «порошками для наследников».

В Версале были приняты повышенные меры безопасности – отныне все подававшиеся на стол монарха кушанья должны были предварительно дегустироваться слугами в его присутствии.

В 1677 году де ла Рейни через некую Мари Босс вышел на коллегу маркизы - отравительницу Монвуазен, которая продавала приворотные зелья и отравы жёнам версальских придворных.

Среди клиентов Монвуазен фигурировали имена мадам де Вивон (золовки мадам де Монтеспан, вполне официальной фаворитки короля), графини Суассонской (племянницы покойного кардинала Мазарини), её сестры, герцогини Бульонской, и даже маршала Люксембурга.

Для беспристрастного ведения расследования был учреждён особый трибунал (ещё одно в высшей степени разумное решение короля). Трибунал получил название «Огненная Палата».

Видимо потому, что было решено перейти к ещё более жуткой пытке – огнём; а также потому, что отравительниц тогда (разумно) считали ведьмами и потому приговаривали к сожжению на костре. Так что маркизе сильно повезло – её всего лишь обезглавили, а сожгли уже мёртвое тело.

Под пытками Монвуазен оговорила... или выдала многих. В вину ей вменялись вообще жуткие преступления, включая убийство младенцев во время «чёрных месс», которые якобы совершал её соучастник, некий аббат Гибур. Это была, конечно, липа чистой воды, но под пытками в чём только не признавались (собственно, и поэтому тоже от них в конечном итоге отказались).

В феврале 1680 года Монвуазен была заживо сожжена на костре на знаменитой Гревской площади в Париже; за этим последовало ещё три десятка смертных приговоров. Всего по делу проходило 400 человек, что даёт определённое представление о «суровости» французского правосудия того времени.