Река подо льдом

Зима в тот год выдалась свинцовой. Не пушистой, с игривым морозцем, а именно свинцовой – низкое небо давило на крыши, на плечи, на душу. Река, летом шумная и стремительная, заснула под толстым, мутным панцирем льда. Снег лёг сверху, завалил следы, сравнял берега с полями, превратив мир в безжизненный, белый лист.
Андрей вышел на лёд не рыбачить. Ему просто нужно было уйти. Уйти от гнетущей тишины опустевшего дома, от немого укора вещей на полке, от этой всепоглощающей пустоты, что осталась после отца. Тот был речником, капитаном небольшого буксира. И река была его жизнью. Теперь она казалась мёртвой, как и он.
Лёд скрипел под подошвами – сухой, тоскливый звук. Андрей шёл к середине, к тому месту, где по рассказам отца, было самое быстрое течение. Он остановился, глядя на снежную равнину. Здесь, под ногами, в метре льда и темноты, должна была нестись вода. Но ничего не было слышно. Только ветер, завывающий в обледеневших камышах.
«Спит», – подумал Андрей с горькой усмешкой. – «Всё спит. И не разбудить».
Он почти уже решил повернуть назад, к дому, который больше не был домом, как случайно пнул ногой ледяной бугорок. Снег осыпался, обнажив лёд. И там, в глубине, он увидел.
Не рыбу, нет. Он увидел движение. Прямо подо льдом, в толще мутной, но не замерзшей воды, медленно, величаво проплывала огромная ветка, унесённая ещё осенью. Она кружилась в невидимом течении, как в медленном, торжественном танце. За ней потянулись пузырьки воздуха, цепочкой устремившиеся куда-то вдаль, под снежный берег.
Андрей замер, затаив дыхание. Он опустился на колени, прильнул лицом ко льду, пытаясь увидеть больше. Лёд в этом месте был чище, прозрачнее. И он разглядел: река не спала. Она жила. Там, в царстве синеватого полумрака, шла своя, неспешная и неустанная жизнь. Течение, невидимое с поверхности, двигало ветки, камешки, песчинки. Пузырьки воздуха, зажатые при замерзании, тянулись причудливыми замкнутыми галереями. В толще воды мерцала взвесь – миллионы крошечных частиц, пойманных в бесконечный танец.
Он приложил ухо ко льду, отогнав шапку. Сначала – ничего. Потом, сквозь шум в собственной голове, он начал улавливать. Не тишину, а звук. Глухой, низкий, могучее биение сердца земли. Это был гул. Гул текущей воды, гул трения льда о берег, едва уловимые щелчки и потрескивания внутри самого панциря. Это была песня. Песня реки подо льдом. Не весёлая, не летняя, а суровая, басовая, полная скрытой силы.
Отец говорил: «Река зимой не умирает, сынок. Она просто копит силы для разгона. Лёд сверху, а внизу – весь объём, вся мощь. Она думает о море».
Андрей закрыл глаза, и ему вдруг представилось с небывалой ясностью: вот этот самый лёд под ним, а под ним – чёрная, холодная, но живая вода. Под ней – слой ила, коряг, спящих корней. Ещё ниже – глина, песок, пласты древних камней. И всё это не мёртвое. Всё это – единый, дышащий организм. И эта скрытая, невидимая жизнь была сейчас куда реальнее, чем белая пустота наверху.
Он пролежал так, может, минут десять, а может, полчаса. Пока холод не начал жестоко пробираться сквозь куртку. Он поднялся, отряхивая снег с колен. На душе, странным образом, стало не легче, но… твёрже. Тяжесть не ушла, но она перестала быть бесформенной тоской. Она стала как этот лёд – холодной, но прочной основой. А под ней, он знал теперь, текла вода. Текла жизнь, которую не остановить.
Он посмотрел на тёмную полоску леса на другом берегу, на дымок из трубы далёкой деревни. Потом повернулся и пошёл к дому. Стук собственных шагов по льду теперь звучал иначе. Он шёл не по могильной плите, а по крыше могучего, дремлющего, но живого существа.
Дома он растопил печь, вскипятил чай. Сегодня вечером он, пожалуй, достанет альбом с отцовскими фотографиями. Не чтобы грустить, а чтобы вспомнить его рассказы о весеннем ледоходе, о том оглушительном грохоте, когда река сбрасывает оковы и вся её накопленная подо льдом сила вырывается на волю.
А за окном, под белым, безмолвным снегом, река текла. Готовилась. Ждала своего часа.