Хлеб наш насущный

Хлеб наш насущный

«Человек без мечты, - гласит народная мудрость, - как птица без крыльев - жить будет, а вот летать никогда».
И благословенно, конечно, то время, в котором мечты возвышают и окрыляют человека,  и жив то он «не хлебом единым».
Но, как известно «времена не выбирают» и наступают иногда они такие, когда именно хлеб становится самой заветной мечтой.

В детстве, помню, - бабушка моя на вопрос  о ее большой мечте неизменно отвечала:
- Ох, внучечка, моя дорогая, нет у меня большей мечты, чтобы вы прожили свою жизнь без войны, да еще, чтобы всегда  на вашем столе,  был хлеб вволю.
- Ничего нет страшнее, когда детей кормить нечем.

- Да, да, - вступая в разговор, говорил, прошедший войну, мой дед.
- Бабушке вашей пришлось хлебнуть горя. Трех девок, мал-мала, спасла от смерти голодной, да от бомбежек.  А было-то ей в те  тяжкие времена всего двадцать пять годков.
- Что только не делала ваша бабуля. 
И на Украину ездила зимой на открытых платформах за мукой. И соль, которая тогда была на вес золота, найденную на бойне,  промывала и меняла на хлеб.  А еще не боялась, что расстреляют немцы, за то, что, работая на току, набивала карманы, пришитые изнутри  рабочей телогрейки, зерном. 
- Благодаря ей, девки мои, остались живы.
Вон, какие красавицы, только из-под ручки посмотреть.
- И трудно, конечно, мужику на войне, что говорить, но как трудно женщине, да еще с малыми детьми и представить не возможно.

- Будь проклята эта война, - всегда заключал такие разговоры, волнуясь, дедушка. О ней и вспоминать не хочется.
- Как мы сейчас живем, умирать не надо
- Слава Богу.
- Грех, о чем–то еще мечтать, – и добавлял всегда:
- Спасибо за все, -  радуясь всему тому, что у него есть, а заодно и тому, чего нет, как человек мудрый и подошедший к своему жизненному пределу, и научившийся отличать «первое» от «второго», и принимать все от жизни с благодарностью.

О чем в своей молодости, интересно, мечтали наши бабушки и дедушки, если учесть, что они поженились, когда бабушке было шестнадцать лет, а дедушке на два года больше.
Бабушка, имела по тем меркам хорошее образование – семь классов. Собиралась поступать в строительный техникум – эта и была ее мечта. Она всегда любила строить, из нее получился бы хороший архитектор. И хоть техникум не пришлось закончить, но мечту свою она осуществила – все стройки, которые выпали на ее долю, она планировала сама.

Работавший с малолетства в кузне помощником, дедушка мечтал, наверное, стать классным кузнецом. И он им стал. И до последних своих дней подковывал всех лошадей в городе. И дядю Сашу-кузнеца знали повсюду, как отличного мастера своего дела. 
А мы - внуки  запомнили его, как очень интересного человека, много читающего и знающего. При своем образовании в три класса, дедушка знал наизусть многие произведения великих писателей и поэтов. Читал на память Пушкина, Некрасова,  и пересказывал содержание целых романов, таких как «Граф Монте-Кристо» и "Отверженные".  Но особенно, наверное, любил он Николая Васильевича Гоголя.
Еще до школы знала я историю Тараса Бульбы. Помню, как дед громко и с выражением произносил:
- А ну ка сынку поворотись. Экий, ты смешной….
И потом, жалея и вспоминая свою матушку,  со слезами на глазах, описывал картину из книги, где мать всю ночь, не сомкнув глаз, любовалась спящими сыновьями, которые должны были утром покинуть ее и родной кров.

Еще дедушка пел нам старинные песни и рассказывал  притчи из Священного Писания. В те атеистические времена мы не имели возможности читать религиозную литературу. И, именно, от него узнали о жизни Иисуса Христа, апостолов и святых.
Говорил он иногда и о своем детстве, о своей матери, к которой был  очень привязан, любил, оберегал и во всем помогал.  Она одна воспитывала его и брата.
Прасковья Трофимовна, так величали маму дедушки – женщина умная, ловкая, смелая, уверенная, обладающая какой-то невероятной жизненной силой и мудростью, бралась за всякую работу, чтобы прокормить детей.

Но как не старалась мать, по словам деда, жили они  бедно, потому пришлось ему  пойти в услужение  к богатому человеку - хозяину кузницы.
Хозяин этот был мужик недобрый, жестокий и бессердечный. Он, проходя мимо, всякий раз, поддавал ногою парнишку, стараясь попасть туда, где были  нарывы, которыми от недоедания, холода и сквозняков страдал тот. И ржал от удовольствия, когда видел, как он корчился от боли и обиды. 
Прасковья Трофимовна, узнав это,  прибегала  в кузню, кричала и плакала, причитая:
- Нет у тебя сердца, изверг, что ж ты делаешь. Уж если о других не думаешь, подумай о себе,  о душе своей «темной».
- Да это я шутя, - гоготал «шутник».
- Попомни, все эти «шутки» к тебе и вернутся, - говорила бедная мать, - и не  всегда твой «верх» будет. 
- Ну да, -  еще пуще, «заливался» мужик, - твой что ли  «верх» будет то.  Не бывать такому.
- А это уж не от тебя зависит, - уходя,  произнесла тогда женщина.
- На все воля Божья.

Не знаю, сколько времени длилась эта «мука». 
Только, как-то раз, хозяин, имени, которого дед никогда не произносил,  позвал его и попросил подать подкову, которую он до того вынул из огня и бросил на земляной пол. Раскаленная и горящая, она на земле покрылась окалиной и перестала светиться.
Мальчик поднял эту подкову, и вся кожа с детской руки осталась на ней. Мучитель загоготал от удовольствия, что шутка его удалась.
А ребенок «закатился» в крике от невыносимой боли и, с воплями,  бросился  бежать к своему дому.
Мать,  увидав его руку, на мгновение потеряла сознание и дар речи, но быстро, пришла в чувства и стала оказывать помощь, благо, знала, как это делать.

Успокоив сына, Прасковья пошла в кузню.
Она на этот раз не кричала, не ругалась, просто тихо произнесла, обращаясь к обидчику:
- Запомни, что я тебе сейчас скажу.
- Не знаю, сколько времени минует, но знаю точно, что,   ты, прейдешь, нет, приползешь и будешь просить у меня кусок хлеба.

Прошли годы.
Саша вырос и стал кузнецом, а его мучитель к тому времени разорился, спился и пошел по миру.
Однажды поздним осенним холодным и хмурым вечером в окно хаты Прасковьи постучали. Она вышла на крыльцо и увидела нищего в лохмотьях с котомкой за спиной, просящегося пустить на ночлег.
Это был «хозяин» кузни. Она узнала его сразу, сердце «зашлось» от боли той не забытой обиды.
Молча, не проронив не слова, Прасковья распахнула дверь и пропустила его в дом.
Оборванец,  переступив порог, заканючил гнусаво:
- Хозяйка, пожалей, дай хоть кусок хлеба, умираю с голоду.
Он повернулся и, взглянув ей в лицо, как будто окаменел. Память, молниеносно, прошибла его с головы до пят. Теперь и он узнал ее. Ноги подкосились, мужик упал на колени и завыл, как раненый зверь, прося прощения.
Прасковья проговорила :
- Ну, вот ты и приполз ко мне, а не верил.  Говорил, что всегда твой «верх» будет.
- Прощенья у меня не проси, давно простила. У Бога его вымаливай и благодари за то, что привел опять в наши края для чего то.
- И сама поступлю, как велят нам оставлять долги  «должником нашим».
- Прейди ко мне тогда, не знаю,  как бы обошлась с тобой, а на сей час говорю:
- Полезай на печку, обогрейся и поспи, вот тебе и кусок хлеба моего обещанного.
- Ешь и помни, что все возвращается, конечно. 
- Но, даже, за недоброе, - думается мне, - лучше уж платить добром.  Для того, должно быть, Господь и привел тебя на мой порог нынче.