Семибалки Эхо Времен и Семейная Летопись

 ( Очерк посвящается Романовой Лидии Гордеевны)

В тихом уголке Азовского района Ростовской области, в селе Семибалки, где воздух напоен ароматом степных трав и шепотом Дона, родилась я, дочь Романова Гордея Сергеевича. Наша семья была большой, дружной, и каждый из нас нес в себе частичку истории, сотканной из испытаний, любви и несгибаемой воли.
   Отец мой, Гордей Сергеевич, был человеком непростой судьбы. В 1914 году, когда мир еще не знал ужасов мировой войны, он вступил в ряды Красной Армии в Ростове-на-Дону. А в 1917 году, когда вихрь революции закружил страну, он оказался в армии Буденного. Я помню, как отец рассказывал, что однажды, когда отряд Буденного проезжал по широкой улице (ныне носящей его имя), он, сняв шапку, бросил ее на дорогу. В тот миг что-то внутри него перевернулось, и он принял решение – записаться в будённовцы. Получив лошадь, винтовку и шашку, отец стал настоящим красным командиром.
    Коллективизация застала его в городе, куда он перебрался вместе со своей возлюбленной, Ефросиньей. Она служила прислугой, а он нашел работу. Гражданская война не обошла стороной и их жизни. Отец не хотел воевать, но ему приходилось постоянно прятаться, то от белых Деникина, то от красных. Но встреча с Буденным стала поворотным моментом.
    В 1923 году отец вернулся в родные Семибалки вместе с Ефросиньей Петровной, моей будущей мамой. Хозяйка, у которой работала мама, в знак признательности за ее усердие, наградила ее золотыми украшениями. На эти драгоценности, на эти символы труда и преданности, отец и мама построили в селе небольшой, но уютный домик. Они не забыли и своих близких – помогли дяде Ивану и дяде Тихону возвести их собственные дома. В нашей семье всегда царила атмосфера взаимопомощи и любви. Мы делились всем, что имели, и это делало нас по-настоящему сильными.
  В 1943 году отец снова отправился на фронт, участвуя в освобождении Самбека. Это была кровопролитная битва, и мама, ожидая его возвращения, изводилась от страха. Но отец выжил. Он прошел и Великую Отечественную войну, служил минером и дошел до самого Берлина. Его грудь украшали многочисленные награды. Когда он ушел из жизни, все эти медали, словно драгоценное наследие, были уложены на подушечке и положены рядом с ним в могилу.

   Моя младшая сестра, которой в 1942 году было всего четыре года, до сих пор помнит один страшный эпизод. У нас была любимая кукла, набитая опилками, с разбитым носом. Однажды, когда шли фашисты, у их лошади была ранена нога. Большая дыра зияла на бедре. Немецкий солдат вырвал куклу из рук моей сестры и заткнул ею рану лошади. Сестренка плакала, звала маму на помощь. Я пыталась отнять куклу, но немец бил меня плеткой. Мама, Ефросинья Петровна, пошла жаловаться коменданту на этого конюха.
    Мы дети ждали её в тревожном ожидании. Воздух был густым, пропитанным запахом дыма и страха. Комендант, с его грубым голосом и холодными глазами, бросил последнее предупреждение: "Если будет еще одна жалоба, дом сожгут". Эти слова повисли в воздухе, как дамоклов меч, над каждой семьей, над каждым домом. Немцы, чувствуя свою власть, становились все более наглыми. Куры исчезали из курятников, яйца пропадали из корзин. Каждый день приносил новую порцию унижений и страха.
   В нашей деревне жил Михаил Майборода. При немцах он служил кладовщиком, и эта должность, казалось бы, давала ему некоторую власть, но на самом деле лишь ставила его в еще более уязвимое положение. Он, вместе с моим отцом, рискнул спрятать большой кусок масла, драгоценный ресурс в эти голодные времена, в скирде соломы. Это был акт отчаяния, надежда на то, что удастся сохранить хоть что-то для семьи.

    Но предательство пришло откуда не ждали. Люба Явтеева, которую мы знали с детства, с ее деревенской кличкой, донесла немцам. Не знаю, что ею двигало – страх, жадность или что-то еще более темное. Но ее донос имел страшные последствия. Нас, детей, хотели расстрелять. Я помню, как сердце матери сжималось от ужаса, как она шептала молитвы, ее губы двигались в беззвучной мольбе.

В этот момент, когда надежда почти угасла, на сцену вышла моя старшая сестра, Евдокия Романова. Ей было всего двадцать лет, но в ней жила сила и отвага, которой позавидовал бы и самый опытный воин. Она работала санитаркой в местной больнице и была близка с Варей Майбородой, дочерью того самого Михаила. Вместе они позвали врача Нину Федоровну, чью фамилию я, к сожалению, не помню. Эти три женщины, объединенные состраданием и мужеством, стали нашим спасением. Они смогли убедить немцев, что мы невиновны, что это была ошибка. Так, благодаря их вмешательству, нас не расстреляли.
    Но жизнь в оккупации не останавливалась. Мой брат Василий Романов и сестра Евдокия Романова, рискуя своими жизнями, помогали переправлять продукты партизанам в Таганрог. Партизаны, в свою очередь, приходили к нам, и мы прятали их в больнице. Их лица, пуки, ноги перевязывали, словно они были обычными ранеными солдатами. Немцев в селе уже было мало, в основном остались румыны, и их, как могли, дурили.
. В нашем селе упал самолет. Летчик ,парень двадцати лет  был еще живой, но его ноги были перебиты.    Я помню этот день, как будто он был вчера. Грохот, крики, а потом – тишина, которая была страшнее любого шума. Его тело было изранено, а глаза смотрели куда-то вдаль, туда, где уже не было ни неба, ни земли.
Ветер трепал выцветшую ткань занавески, проникая сквозь щели в старых досках. В избе пахло дымом и чем-то горьким, как от невысказанной боли. Мама стояла у кровати, где лежал он –  летчик. Его ноги, когда-то сильные, способные поднять его в небо, теперь были неподвижны, словно чужие.
   Мама, с лицом, изборожденным морщинами от горя и страха, взяла нож. Я не видела, как она это делала, но слышала тихий, сдавленный звук, который до сих пор звенит в моих ушах. Потом она достала иголку и нитки. Я помню, как она опустила их в самогон, чтобы продезинфицировать, как могла. Ее руки дрожали, но она шила, зашивая раны, зашивая то, что уже нельзя было вернуть.
  Дедушка, наш сосед  положил летчика на санки. Я видела, как он пытался прикрыть его старым одеялом, чтобы хоть немного защитить от холодного ветра. Они повезли его в больницу, в надежде на чудо, на спасение. Но чудо не случилось. Дорога была долгой, а жизнь – хрупкой.  Дедушка вернулся один, с пустыми санками и глазами, полными невыносимой скорби. Он сказал, что летчик умер по дороге.
Похоронили его в общей могиле. Той самой, что находилась возле кладбища, где покоились все погибшие солдаты из нашей деревни. Там, как рассказывала мне мама, были захоронены и наши партизаны, те, кто боролся за свободу, те, кто отдал свои жизни за нас. Теперь там лежал летчик, герой.


Я часто прихожу к этой могиле.  И каждый раз, когда я смотрю на небо, я вижу его – юного летчика, который навсегда остался там, в бескрайней синеве.
2024 год