Гончаров и Обломов

Гончаров — мастер сочной насыщенной прозы. Если он накрывает стол, то почти уже можно ощутить аромат от выставленных явств. Все его персонажи предстают как живые, настолько, что становится тесно, если к главному герою вдруг заявляются незваные гости, а если у него начинают разгонять пыль, то самому недолго чихнуть.
Однако при всём его таланте, при всей его добросовестности у Гончарова есть только один роман, с которым всё прочее не идёт ни в какое сравнение. Ни ностальгическая «Обыкновенная история», ни написанный с надрывом «Обрыв». Куда там всем этим Адуевым и Райским (а, может, Адуйским и Раевым?) до великого Обломова. Этот аморфный лежебока стал одним из самых ярчайших и запоминающихся персонажей во всей русской литературе. Хотя при его создании изначально Гончаров проявил некоторую недобросовестность — был не совсем честен с самим собой. Вхожий в помещичий мир на правах чужака, он не знал его. Всё ему здесь чуждо и незнакомо. Не он рос под сенью портретов предков и историй, передаваемых из поколения в поколение о их подвигах и заслугах. Собственно помещичьего быта, как и культуры, в «Обломове» нет. Погреба, соленья, запасы — из  детства Гончарова, о чём он и ностальгирует «на родине». Купчик по происхождению и чиновник по профессии, на дворян Гончаров глядел со стороны, не исключено, что с потайной завистью и недоброжелательством, в которых не смел признаться себе. Неизвестна ему была и военная служба, облагораживавшая и объяснявшая существование дворян. Да и сам расплывающийся, бесформенный Обломов — скорее портрет купца, проживающего накопленное родителями состояние. Дворяне, пусть самые праздные и бестолковые, предпочитали разоряться другими способами. И внешне Обломов — вылитый купец. Дворяне, как правило, тянулись ввысь, а не вширь.
Ещё труднее увидеть в Обломове образ всей России. Неужели, проводили грандиозные реформы, покоряли Туркестан и освобождали болгар, вот так, не вставая с дивана? К тому же, как известно, Гончаров не входил в лагерь нигилистов. Он был учителем у Великих Князей, служил по ведомству... Не стал бы он целый роман посвящать высмеиванию своего Отечества. Обломов карикатурен, но это отнюдь не карикатура. Он слишком ирреален, чтобы столь примитивно притягивать его к действительности, ища какие-то фактические параллели.
Так в чём же сила Обломова? Его страшная для самого Гончарова сила? Ведь он сам испугался своего Обломова, его всепобеждающего обаяния. Подразумевавшийся как положительный персонаж, в противовес Обломову, топорный Штольц блекнет рядом с ним.  Штольц — это машина, даже не целый механизм, а всего лишь шестерёнка. У него и любовь механическая. В отличие от обломовской, хотя бы на миг, но преобразившей его, ЕГО — такая колоссальная трансформация равнозначна чуду. Задуманный как сатира, как злой сарказм невозможный в реальности персонаж становится настолько живым, что все прочие — только манекены, оживающие при приближении к нему, от касания к нему.
Не знавший толком восточных учений (к тому времени их только начинали изучать в России) Гончаров каким-то образом, наитием сумел воплотить их идеал. Отсутствие у Обломова мыслей, планировавшееся как бездумность, это словно медитация. Он уже достиг Просветления. Обломов — воплощённое недеяние. Как даоский мудрец, он безразлично сидит у реки и ждёт, пока мимо проплывёт труп его врага. Что и происходит. Он побеждает, не прилагая к тому никаких усилий. С помощью Штольца или Агафьи Матвеевны — неважно. Они выступают вспомогательными средствами, даже не выполняя его волю, а свою волю растворяя в угождении ему.
Обломов — это даос, это дзен-буддист. С тем же успехом его можно представить не развавлившимся с блаженной улыбкой на диване, а медитирующим на Лазурном Утёсе или выписывающим водой иероглифы на раскалённой черепице. Одна уже его фамилия похожа на мантру. Обломов — мудрее учёного Штольца и оказался мудрее самого Гончарова. Произошло невиданное — даже не  произведение, а персонаж оказался лучше, умнее, тоньше своего творца, превзойдя его собственное понимание и авторскую задумку.