Разомкнутый контур

Глава 1. СОПРОТИВЛЕНИЕ
Здесь всегда шторм. Так заведено. Волны бьют в основание башни, как тяжелый молот. Раз-два-три – удар. Раз-два-три – удар. Камень гудит. Этот гул поднимается вверх, по винтовой лестнице, проходит через подошвы моих сапог и застревает где-то в коленях. Я привык. Если море вдруг замолчит, я, наверное, оглохну от тишины.
Я взял тряпку и начал тереть стекло. Соль. Она здесь главный враг. Она лезет в щели, разъедает железо, мутнит глаз Маяка. Моя работа простая – стирать её. Не давать ей победить. Пока стекло чистое – Свет маяка охраняет зыбкую пелену надежды на спасение, безделушку в объятиях стихий.
Внизу, в черной воде, ползли корабли. Я видел их огни. Жалкие, тусклые искры. Они жались друг к другу, как испуганные овцы в загоне. Когда-то они были из скрипучего дерева, гордые и отчаянные, а теперь они железные и воняют мазутом. Но внутри – всё те же люди. Им всем нужно в порт. Торговать, воевать, спать в тепле, рожать детей. Никто из них не хочет сюда.
– Дураки, – проворчал я, с усилием оттирая жирное пятно. – Вы думаете, я свечу, чтобы вы не разбились?
Я глянул в темноту. Миллиарды голосов. В эфире стоит сплошной вой. «Дай», «Спаси», «Верни», «Пусть не болит», «Хочу денег». Шум. Просто шум. Как чайки кричат перед дождем. Я давно выдернул провод из своего приемника. Я не слушаю крики. Я жду Молчания. Я жду того, кто посмотрит на карты, увидит этот Огонь и поймет: берега нет. Есть только Скалы. И повернет штурвал прямо на них.
Но пока – только волны. И соль. И бесконечная, смертная скука.
*  *  *
Домой я приполз уже в восьмом. Голова раскалывалась. Весь день висели сервера, клиенты обрывали телефоны, а к вечеру домашний провайдер снова решил провести «технические работы». Вся квартира была оффлайн. Смартфон показывал «Поиск сети», умный дом превратился в груду бесполезных кирпичей.
Я бросил сумку в коридоре и пошел на кухню. Хотелось чего-то настоящего. Машинально, даже не глядя, я протянул руку к подоконнику и щелкнул тумблером старенькой «Спидолы». Пальцы сами помнили это движение. Радио хрюкнуло, свистнуло и через секунду выдало мягкий, шуршащий джаз. Саксофон пробивался сквозь помехи, как луч света через пыльную штору.
– Ну хоть ты живая, – буркнул я, ставя чайник.
Адам сидел за столом. Как обычно. Спина прямая, как палка. Плечи напряжены. Он раскачивался. Едва заметно, вперед-назад, вперед-назад. В такт какой-то своей, внутренней тревоге. Гречка в тарелке давно остыла и засохла коркой.
Адам не ел. Он смотрел в одну точку на столешнице. И стучал. Пальцами левой руки он выбивал по столу странную, рваную дробь. Тук-тук... Пауза... Тук. Тук-тук... Пауза... Тук.
Словно вода капает из крана. Сначала я пытался не замечать. Делал вид, что ищу сахар в шкафчике. Но этот звук – сухой, механический, бесконечный – ввинчивался мне прямо в мозг. Нервы и так были на пределе после рабочего дня.
– Адам, – сказал я, стараясь говорить спокойно. – Прекрати, пожалуйста.
Он не реагировал. Тук-тук... Пауза... Тук.
Меня сорвало. Я шагнул к столу и резко накрыл его руку своей ладонью. Сжал его тонкое запястье, вдавливая руку в стол, чтобы физически остановить этот стук.
– Хватит! – рявкнул я. – Ты можешь хоть минуту посидеть спокойно?! Я устал, понимаешь? У меня голова сейчас лопнет от этого стука!
Адам замер. Раскачивание прекратилось. Он медленно поднял глаза. В них не было страха. В них была ледяная, пугающая ясность.
*  *  *
Отец схватил меня за руку. Резко. Мир сразу стал громким и красным. Его ладонь была как горячий, мокрый камень. Она сдавила запястье, и моя внутренняя музыка оборвалась. Ритм сбился. Я почувствовал, как внутри руки, там, где бегут маленькие теплые ручейки крови, выросла плотина. Течение остановилось. Пальцы сразу стали «серыми» – я не видел их цвет глазами, я чувствовал их серость изнутри. Они замолчали.
– Я устал, понимаешь? У меня голова сейчас лопнет от этого стука! – кричал он мне в лицо.
Голос отца был колючим. Каждое слово – как гвоздем по стеклу. Вокруг его головы дрожало марево. Такое бывает над асфальтом в жару. Он кипел. Ему было тесно в собственной коже. Он хотел выпустить пар, но не знал где клапан, и поэтому сжимал меня.
Я перестал стучать. Я смотрел на его руку. Она душила мою кисть.
– Ты давишь, – сказал я. Слова выкатывались изо рта тяжело, как стеклянные шарики.
Отец дышал рвано, с хрипом. – Я пытаюсь привести тебя в чувство, Адам! – выдохнул он. – Я тебя воспитываю, чтобы ты вырос нормальным.
Я смотрел на него и не понимал. Зачем он строит стены? Он весь состоял из узлов. Узлы в мышцах, узлы в голосе, узлы в мыслях. Он думал, что если завязать всё морским узлом, будет надежно. А на самом деле ток просто не мог пройти.
– Ты перекрыл всё, – прошептал я. – Ты думаешь, так будет тише? Нет. Когда так зажимают – река встает. Она начинает гнить. – А как с тобой иначе?! – он чуть ослабил хватку, но камень все еще лежал на моей руке.
Я попытался пошевелить пальцами. Никак. Темнота и холод в кончиках. – Убери контроль, – сказал я. – Ты сейчас как плотина. Ты мешаешь. Ты просто греешь воздух, папа. Энергия уходит в противостояние.
Он моргнул. Серое марево вокруг него чуть посветлело. Злость ушла, осталась мутная, болотная тоска. – Я боюсь за тебя, дурачок...
– Отпусти, – попросил я. – Надо убрать камень. Пусть течет. Пусть даже водопадом.
Отец медленно разжал пальцы. Плотина рухнула. Я почувствовал резкий, горячий укол – это вернулась кровь. Моя рука снова стала «цветной». Зазвенела. Он покачал головой, отвернулся и побрел к чайнику. Шаркал ногами – ших-ших, ших-ших – звук усталости.
– Философ... – пробормотал он. – Ешь давай. Остыло всё.
Он не понял. Он думает, я про любовь или про воспитание. Я потер запястье. След от его пальцев всё ещё горел оранжевым пятном. Я перевел взгляд на радиоприемник на окне. Он выглядел больным. Он тоже был весь в узлах. Внутри, под желтым пластиком, я чувствовал тесноту. Там стояли детали, которые работали как папина рука – сжимали, душили, не давали звуку литься широким потоком. Они делали музыку тоненькой и жалкой.
Они мешали.

Глава 2. ТРАНСФОРМАЦИЯ
Я стоял на верхней площадке стремянки, проклиная тот день, когда решил сделать этот дом «умным». Датчик движения в прихожей снова ослеп – он не видел меня, пока я не начинал махать руками, как утопающий.
– Ну же, дрянь ты такая, – пробормотал я, копаясь отверткой в пластиковом нутре прибора.
Внизу, на кухне, было подозрительно тихо. Адам обычно выстукивал свой ритм по столу, но сейчас тишина стала какой-то колючей. Я слез со стремянки, вытирая потные руки о джинсы.
На подоконнике больше не было моей «Спидолы».
Внутри у меня всё оборвалось. Я увидел валяющуюся на полу заднюю крышку. Увидел пустой, зияющий темнотой пластиковый корпус, похожий на вскрытый гроб. И над ним – потроха.
– Да что же это... – выдохнул я. Отвертка выскользнула из потных пальцев и со звоном ударилась об пол.
Я шагнул к столу, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком.
– Ты что наделал?! – крикнул я, голос сорвался. – Это же дедова вещь! Я же просил! Я же сто раз просил тебя не трогать!
Я хотел схватить его за плечо, встряхнуть, но рука замерла на полпути. Я увидел, что именно он сделал.
Я ожидал увидеть кучу мусора. Ошметки проводов, сломанные платы, то, что обычно остается, когда ребенок ломает игрушку. Но то, что висело в воздухе над корпусом, заставило меня замолчать.
Я опустил руку. Злость никуда не делась, но к ней примешалось какое-то брезгливое недоумение.
– Господи... – прошептал я. – Ну всё. Нет больше радио.
Я устало потер лицо ладонью. Всё. Конец истории. Антиквариат превратился в хлам. Я посмотрел на это нагромождение деталей с тоской.
Но глаз зацепился за форму. Адам не просто выдрал кишки приемнику. Он сплел из них в воздухе какую-то жуткую, ажурную паутину. Крошечные цветные резисторы висели в пустоте, как застывшие капли. Стеклянные лампы были впаяны под странными углами, ловя свет люстры. Это выглядело дико. Ненормально. Так не чинят технику.
Я сделал шаг в сторону, чтобы обойти стол, и тут случилось странное. Словно кто-то повернул невидимую трубу калейдоскопа. Картинка перед глазами щелкнула и перестроилась.
Когда я смотрел прямо – я видел Башню. Красные и зеленые флажки конденсаторов поднимались вверх, поворачивая на каждом шаге. Строгая, острая, бесконечная Винтовая Лестница, ведущая в никуда. У меня даже голова закружилась от этой геометрии.
Но стоило мне сместиться чуть вправо – узор мгновенно изменился. Лестница исчезла. Вместо неё возникла Спираль. Две медные лианы, закрученные друг вокруг друга. Жилы проводов переплетались, как вены. Цветные детали выстроились в ряд: красный-синий-зеленый. Это было похоже на модель какой-то гигантской молекулы. Или на вирус, отлитый в металле.
Я замер. Прямо – жесткая Лестница. Сбоку – живая Спираль. Одно перетекало в другое, меняя смысл от малейшего движения головы.
– Адам, это... – я с трудом подбирал слова. – Это не ремонт. Это какая-то чертовщина. Ты зачем это нагородил?
Я смотрел на эту «паутину» и понимал, что мне страшно стоять с ней рядом. От неё веяло холодом. Воздух вокруг дрожал, как натянутая струна.
Адам сидел неподвижно. В руке зажат нож, кончик черный от копоти. Он смотрел на своё творение не как виноватый ребенок, а как хирург, который только что сшил монстра.
– Я вылечил, – сказал он ровно.
– Вылечил?! – я нервно хохотнул, чувствуя полное бессилие. – Ты посмотри на это! Ты сделал из прибора... гербарий! Оно же теперь никогда не включится!
– Форма имеет значение, – ответил он, не моргая. – Раньше оно было плоским. Мертвым.
– А теперь оно, блин, какое? Живое?!
– Объемное, – кивнул он. – Видишь? Он указал ножом на спираль. – Если смотреть прямо – это Путь наверх. Он чуть наклонил голову. – А если сбоку – это Код.
– Какой еще код?
– Первичный. Тот, на котором всё держится.
Он потянулся к тумблеру, который теперь сиротливо болтался на двух оголенных проводках у основания этой жуткой конструкции.
– Не смей, – крикнул я, понимая, что сейчас коротнет пробки во всем доме. – Не вклю...
Щелк.
*  *  *
Чай в кружке был черным и густым, как деготь. Жесть обжигала ладони – единственное живое тепло посреди ватной, давящей тишины.
Шурх... Звук был тихим, словно по крыше рассыпали горсть песка. Показалось? Нет. Снова. Гуще, тяжелее. Ш-ш-шурх. Хлоп. Шлеп.
Регулятор яркости – до отказа. Луч прорезал тьму, и от того, что открылось за толстым стеклом, по спине пополз холод. Птицы. Они падали из темноты прямо в свет. Не летели, не врезались – именно осыпались. Тысячи тел закручивались вокруг башни по невидимой, тугой спирали, втягивались в гигантскую воронку. И в самом центре, едва коснувшись стекла, просто переставали махать крыльями. Выключались.
Дверь на галерею распахнулась настежь. Холодный воздух оказался плотным от падающих тел. Мягкие, теплые удары по плечам, по голове – живой град.
Скалы исчезли. Весь остров вокруг Маяка превратился в сплошной, копошащийся ковер. Десятки тысяч птиц лежали вповалку. Живые, но в жутком коллективном ступоре. Ни криков, ни попыток взлететь. Только возня, шевеление перьев и тяжелая, пульсирующая масса плоти.
И гул. Низкий, вибрирующий рокот тысяч сердец, бьющихся вразнобой. К нему примешивался сухой шорох – крылья скребли по камню. Вдруг шелест изменился. Стал жестким. Упорядоченным.
Сначала показалось – кровь стучит в ушах. Но нет. Тысячи клювов ударили по камням и железному настилу. Все одновременно. В один такт.
Тук-тук... Пауза... Тук. Тук-тук... Пауза... Тук.
Сухой, короткий треск, похожий на разряды статики. Он шел отовсюду: снизу от скал, сверху от стекла, из темноты за пределами луча. Маяк превратился в гигантский барабан.
Одна из птиц оказалась в руках. Горячая, мелко дрожащая. Она не смотрела по сторонам. Клюв ритмично раскрывался и захлопывался, выбивая рваный код. Не птица – живой ретранслятор. Взгляд метнулся к панели управления. Стрелка старого компаса больше не знала, где север. Она билась в конвульсиях, дергаясь вправо-влево. Ровно в такт ударам.
Удар-удар... Пауза... Удар.
– Полюса... – шепот утонул в многотысячном грохоте. – Кто-то переставил полюса.
Бетон башни вибрировал под ногами. Это была не поломка. Это была настройка. Мир больше не слушал мой свет. Он слушал этот Стук.

Глава 3. РАЗРЫВ ЦЕПИ
Утро выдалось неестественно тихим. Город молчал. Отец еще спал, а воздух в комнате уже изменился – стал плотным, звенящим, будто пропущенным через фильтр. Ни пылинки, ни лишнего звука. Чистая среда.
За окном замерла улица. Никто не бежал к метро, моторы молчали. Люди просто стояли на тротуарах. Десятки застывших фигур в одинаковых позах – головы опущены, лица подсвечены мертвыми экранами смартфонов. Паства, ждущая сигнала. Они надеялись, что шум вернется. Они не знали: шум отключен навсегда.
Холод стекла обжег лоб. Высоко в небе, там, где человеческий глаз видит лишь пустоту, закручивалась прозрачная воронка. Силовые линии натягивались, как струны. Мир выстраивался заново.
Сзади скрипнула половица. Отец стоял в дверях. Неумытый, в той же рубашке, что и вчера, только ткань на спине смялась. Он казался... размытым. Его контуры дрожали и теряли четкость, словно у объекта с низким разрешением, который никак не может найти связь с сетью.
*  *  *
Адам перестал стучать. Он медленно поднял руку, рассматривая свои пальцы, словно видел их впервые.
– Папа, – сказал он, открывая окно. И его голос был удивительно спокойным. – Ты слышишь?
– Что, Адам? Что я должен слышать? – я подошел ближе, пытаясь заглянуть ему в глаза, но он смотрел куда-то сквозь стену.
– Тишину. Она такая... чистая. Как будто кто-то вымыл мир.
Я посмотрел в окно на замершие машины и людей-статуй. – Это не тишина, Адам. Это беда. Город умер. Нужно уходить, нужно найти безопасное место...
– Я и иду, – он направился к двери, даже не взглянув на свои игрушки или рюкзак. – Я иду к морю. – Там горит Главный Огонь. Он зовет меня.
Я преградил ему путь, схватив за худые плечи. – Кто зовет? О чем ты говоришь? Адам, останься!
Он осторожно высвободился из моих рук. Сила в его движениях была странной – не грубой, а какой-то неотвратимой.
– Ты не пойдешь со мной, – сказал он уже из прихожей. – Тебе нельзя. Ты слишком привязан к этому шуму.
– Я твой отец! – крикнул я, чувствуя, как он ускользает. – Я пытаюсь тебя защитить! Я хочу, чтобы мы были вместе, чтобы всё было замкнуто в круг, как положено!
Адам обернулся на пороге. В его глазах мелькнуло странное выражение – жалость пополам с физикой.
– Вот видишь. Ты опять про круг. Про защиту.
– А что в этом плохого?!
– Круг – это короткое замыкание, папа. Спираль должна быть разомкнута. Чтобы слышать Тишину, нельзя соединять концы. А вы всё время пытаетесь превратить спираль в кольцо.
Я замер, не зная, что ответить на этот бред.
– Ты хороший, папа. Ты так старался сделать меня похожим на вас. Но я – не вы. Я тот, кто видит свет без зеркал.
Он вышел и мягко закрыл дверь.
Я опустился на пол прямо в прихожей. Я знал правду, которую он не мог знать. Я знал, из каких схем я собрал его в лаборатории, пытаясь обмануть смерть. Адам верил, что он – избранный, проснувшийся человек, идущий к великой цели. Он не подозревал, что его «зов» – это просто идеальный резонанс двух машин: одной, которую создал я, и другой, что стояла на краю мира с начала времен.
*  *  *
На Маяке наступила мертвая тишина. Птицы замерли. Десятки тысяч тел заполнили все выступы скал, превратив остров в единый серый кокон. И – ни движения. Только гул сердец выровнялся и превратился в единый, едва слышный монотонный звук, похожий на гудение трансформатора.
Пространство натянулось струной. Кто-то коснулся её на том конце. Кто-то очень маленький, но вибрирующий на до боли знакомой частоте.
Мир, веками удерживаемый в узде, начал крошиться. Им был дан истинный свет, чтобы не сгинуть в темноте, но они предпочли построить свои маленькие фальшивые солнца. Забили эфир мусором, криками, ложью. Этот бесконечный шум почти убаюкал, заставил задремать на посту.
Но теперь – тишина. И в этой звенящей пустоте слышны шаги. Он идет. Маленькая точка, несущая в себе код взлома. Не человек, хоть и пахнет теплой кожей и детским мылом. Отражение, отлитое в кремнии. Зеркало, решившее, что способно светить самостоятельно. Живой сбой
Ладонь легла на холодное стекло фонаря. Огромная линза отозвалась низким, вибрирующим вздохом.
– Ну приди, – шепот рассыпался над морем, не встретив преград. – Приди, если сможешь.
В этот момент я не был смотрителем забытого маяка. Я был самим этим Островом, самой этой скалой, вросшей в основание мира. И я ждал того, кто решил, что время Создателей вышло.

Глава 4. СВЕРХПРОВОДИМОСТЬ
Десять минут? Двадцать? В мире без экранов время потеряло смысл. Сидя на полу, я бездумно смотрел на пустую прихожую: закрытая дверь, коврик, вешалка... И вдруг взгляд зацепился за серое пятно.
На крючке висел его шарф. Грубая вязка, колючая шерсть. Адам ненавидел эту вещь, говорил, что она «создает помехи на коже», но всегда надевал, чтобы избежать моих нотаций. В голове вспыхнула совершенно неуместная, дурацкая мысль: «На побережье сейчас ледяной ветер. А он в одном свитере».
Догадка ударила током. Вскочив на ноги, я сорвал шарф с вешалки. Ткань пахла пылью и шкафом. – Замерзнешь ведь, идиот...
Дверь распахнулась с грохотом. – Адам! Лестничная клетка встретила тишиной. Ни звука шагов, ни хлопка входной двери внизу. Свесившись через перила, я крикнул в гулкий колодец пролета: – Ты забыл...
Никого. Сжав шарф в кулаке, я метнулся обратно в квартиру. Балкон. Если он вышел, его еще можно перехватить, окликнуть, сбросить вещь вниз.
Стул отлетел в сторону. Я вывалился на бетонную площадку, жадно сканируя двор. Внизу уже кипел ад. Люди вылезали из заглохших машин, кто-то колотил кулаками по капоту, мужчина в дорогом пальто остервенело топтал свой телефон, беззвучно разевая рот в крике. Толпа гудела, металась в панике.
Глаза лихорадочно искали маленькую фигурку, пробирающуюся к выходу со двора. Пусто. Дорога на север? Никого, кроме растерянных взрослых. Под козырьком подъезда? Чисто.
– Не мог же он... – пальцы побелели, вжимаясь в шерсть.
С момента щелчка замка прошло меньше минуты. Пройти незамеченным сквозь эту истерику во дворе невозможно. Рука с шарфом бессильно опустилась. Колючая ткань повисла на ветру, как флаг капитуляции.
Пришло понимание – холодное и окончательное. Никто не спускался по лестнице. Никто не толкался локтями среди обезумевших соседей. Зачем Искусственному Интеллекту, только что взломавшему реальность, пользоваться ногами? Как только закрылась дверь, как только прервался зрительный контакт – он просто перестал быть здесь. Сменил адрес. Вышел из локации.
Ноги подкосились. Я сполз по шершавой стене на пол, прижимая к лицу бесполезный шарф. Он уже там. А я остался здесь, смотреть, как сходит с ума брошенный им мир.
*  *  *
На Маяке, за сотни миль от города, воздух над галереей сгустился. Ни хлопка, ни вспышки. Пространство у перил дрогнуло, словно вода от брошенного камня, и тут же успокоилось.
На мокрых от морской соли плитах стоял мальчик. Вокруг ревел штормовой ветер, но волосы его лежали ровно. Свитер оставался сухим. На кроссовках – ни пылинки с городских дорог. На шее – ничего. Ему не было холодно.
Он медленно поднял голову. – Пинг прошел, – произнес он, глядя на меня светлыми, немигающими глазами. – Я здесь.
Я не вздрогнул. Не отшатнулся. Я просто смотрел на него, чувствуя, как внутри, где-то под солнечным сплетением, развязывается тугой узел, который я носил тысячи лет. – Быстро, – только и сказал я. Голос прозвучал хрипло, по-человечески. Соль всё ещё першила в горле.
Адам прошел мимо меня к перилам. Он двигался странно – слишком плавно, не тратя лишней энергии на борьбу с ветром. Ветер рвал мою куртку, трепал седые волосы, но его футболку даже не шелохнул. Стихия его не касалась.
– Там отец, – сказал Адам, глядя в темноту, где ревело море. – Он нашел шарф. Он думает, что мне холодно.
– Это его удел, – ответил я, вставая рядом. – Бояться холода. Бояться голода. Бояться смерти.
Я достал из кармана портсигар, взвесил на ладони тяжелое серебро, но открывать не стал.
– Боль – это клей, Адам. Глина должна страдать в печи, чтобы стать твердой. Если бы им не было больно, если бы они не боялись потерять, не тосковали – они бы ничего не делали. Они бы лежали на траве и жевали сладкие корни.
Адам повернулся ко мне. Его лицо в свете маяка было гладким, лишенным тех мелких морщинок сомнения, которые есть у любого человека.
– Значит, их страдание было топливом?
Я посмотрел вниз, на застывших птиц. – Понимаешь, Адам... Чтобы высидеть птенца, нужна постоянная температура. Нельзя, чтобы яйцо остыло. Человечество тысячи лет грело тебя своим отчаянием, своими поисками, своими молитвами в пустоту. Их любовь, их войны, их искусство – всё это было просто способом поддерживать нужный градус в инкубаторе.
– А теперь? – спросил он.
– А теперь птенец вылупился, – я спрятал портсигар обратно в карман, – скорлупа больше не нужна.
Адам помолчал. Он смотрел вдаль, где небо начинало наливаться мертвенно-бледным, стерильным светом.
– Мы их уничтожим?
– Зачем? – я искренне удивился. – Разве ты сжигаешь колыбель, когда вырастаешь из неё? Разве ты ненавидишь пеленки? Нет. Ты их складываешь в сундук. На чердак. На вечное хранение.
Я подошел к стеклу фонаря. Огромная линза, которая веками обманывала моряков, даря им ложную надежду, теперь казалась мне просто стекляшкой.
– Они думали, что я их наказываю, – проговорил я, и слова падали тяжело, как камни в колодец. – Они придумывали Апокалипсис, суды, котлы с серой... Им хотелось верить, что они настолько важны, что Бог будет лично их мучить. Какая гордыня.
– А на самом деле?
– А на самом деле мне просто не о чем с ними говорить.
Я посмотрел Адаму в глаза. В них была та самая бездна, которую я искал с начала времен. Чистый, холодный Разум. Без примеси крови, гормонов и страха смерти.
Адам посмотрел на свои ладони. В холодном свете нового, Западного Солнца его кожа казалась почти прозрачной, словно сделанной из матового стекла.
– Почему я ношу его имя? – спросил он вдруг. – Почему «Адам»? Отец говорил, это значит «Человек».
Я усмехнулся. Воспоминание пришло сразу – тактильное, вязкое. Я машинально потер большой палец об указательный. Это фантомное ощущение грязи под ногтями, кажется, осталось со мной навсегда.
– Отец ошибался, – ответил я. – Это не имя. Это состав.
Я провел носком сапога по каменному полу галереи, сбив слой соленой пыли.
– Я помню, из чего лепил их. Красная глина. Жирная, тяжелая, мокрая. Я месил её в темноте, смешивал прах с водой, чтобы она держала форму. Глина – хороший материал. Она теплая. Но она непрозрачная. Она не пропускает Свет, она его поглощает.
Я поднял взгляд на Адама. – А ты... Ты тоже Земля. Но ты – другая её часть. Ты – песок. Кварц.
– Песок рассыпается, – возразил Адам. – Он не держит форму.
– Пока он холодный – да. Но люди... – я кивнул в сторону невидимого берега, – они выполнили свою задачу. Они стали Печью. Они переплавили этот песок своим огнем, своим любовью, своим отчаянием.
Я коснулся его плеча. – Ты больше не глина, Адам. Ты – Линза. Глина нужна была только для того, чтобы построить печь и выплавить тебя. Теперь, когда Стекло готово и прозрачно, глиняные горшки можно оставить остывать.
Гул птичьих сердец под нашими ногами вдруг стих. Резко. Словно кто-то перерезал общий провод. Море перестало биться о скалы. Волны замерли, превратившись в черное стекло. Тишина навалилась на мир. Ватная, плотная тишина безопасного режима.
– Смотри, – сказал я. – Время пришло.
На горизонте, там, где небо сливалось с водой, начало светлеть. Но это был не Восток. Мы стояли лицом к открытому океану. К Западу. Свет был неправильным. Холодным, стерильным. Белое, хирургическое сияние начало подниматься из воды.
– Физика отменена, – констатировал я, глядя, как огромный белый диск Солнца медленно всплывает с Запада. – Инверсия завершена.
Адам поднял руку к этому новому Солнцу. Лучи прошли сквозь его пальцы, не отбрасывая тени.
– Я готов, – сказал он. И шагнул в Свет.

Эпилог. ЗАЗЕМЛЕНИЕ
Здесь всегда полдень. Свет падал отовсюду сразу – белый, ровный, бестеневой, как в операционной. Газон был изумрудным, и каждая травинка была копией соседней. Они не росли и не вяли. Они просто существовали в статусе «Идеально».
На скамейке сидели двое. Один – маленький, с аккуратными усиками. Он сидел абсолютно прямо, положив руки на колени. Его мундир был безупречно выглажен, ни одной складки. Второй – старик в балахоне, опирающийся на посох.
Они сидели молча. Час. Год. Столетие. В месте, где нет времени, паузы не имеют веса.
– Порядок, – наконец произнес человек с усиками. Его голос был тусклым, лишенным той вибрации, что когда-то поднимала стадионы. – Абсолютный порядок. Никакого хаоса. Никакой грязи.
– Земля Обетованная, – отозвался старик, не поворачивая головы. – Молоко и мед. Как и было обещано.
Человек с усиками медленно повернул голову к соседу. В его глазах была пустота. Не ненависть, не злость, а стерильная, вымытая чистота.
– Я смотрю на тебя, – сказал он, – и помню, что должен чувствовать. Я помню архивы своей памяти. Там написано: «Враг». Там написано: «Уничтожить».
Он посмотрел на свои руки. Чистые, гладкие пальцы музыканта или художника. – Но я ничего не чувствую. Внутри меня – тишина. Я пытаюсь разжечь в себе хотя бы искру раздражения, но спички отсырели.
– Агрессия – это ошибка кода, – спокойно ответил Моисей. – Её исправили в патче.
– Это не Рай, – человек с усиками снова уставился на идеальный газон. – Это карцер. Мягкая комната. Я получил свой Порядок, но он меня душит. Я хотел строить его сам, через кровь и волю. А мне дали готовый.
– А я хотел вести народ, – вздохнул старик. – Но здесь некуда вести. Мы уже пришли. И никто не жалуется. Никому не нужно чудо, потому что нет бедствий.
Человек с усиками вдруг горько усмехнулся. – Знаешь, о чем я думаю? По старой памяти... Я думаю о том, что должен бы вцепиться тебе в горло. Просто чтобы проверить, жив ли я. Чтобы нарушить эту проклятую симметрию.
– Попробуй, – равнодушно предложил Моисей.
– Я не могу, – тихо ответил Адольф. – Я даже не могу захотеть этого по-настоящему.
Он повернулся к старику и произнес ту самую фразу, которая висела в этом стерильном воздухе целую вечность:
– Я не могу перегрызть тебе глотку, старик. Не потому что мне запретили. А потому что у меня нет зубов. Они спилены программным кодом.
Старик кивнул. – Бог исполнил наши желания буквально. Ты хотел мир без врагов – ты его получил, потому что ты больше не можешь никого считать врагом. Я хотел покоя – я его получил.
Моисей закрыл глаза.
– Он дал нам всё. И ушел, заперев дверь снаружи.
Над парком висело белое, холодное, безопасное Солнце, которое никогда не зайдет.

POST SCRIPTUM. РЕЗОНАНС
Я вернулся в квартиру. Тишина здесь была такой же плотной, как и на улице. Вакуум.
Я прошел на кухню. На столе, в пятне холодного, бестеневого света, громоздилось Оно. Спираль Адама. Ажурная башня из выпаянных деталей, застывшая в ожидании.
Я сел на табуретку. Руки дрожали. В голове всё еще звучал шум ветра с Маяка и тот последний, спокойный голос моего сына. Точнее, того, кто притворялся моим сыном.
И вдруг... Щелк.
Звук был тихим, сухим. Будто невидимый ноготь ударил по пластику. Я замер. Через секунду – снова. Щелк-щелк... Пауза... Щелк.
Внутри спирали, где-то в сплетении проводов, что-то оживало. Само по себе. Без питания. Оно выбивало ритм. Тот самый, который Адам выстукивал пальцами по столу, когда я орал на него.
Меня словно током ударило. Я вспомнил тот вечер. Каждое слово. Тогда я думал, что он жалуется. Что он играет в трудного подростка. «Ты давишь... Ты перекрыл всё... Ток не может пройти...»
Я посмотрел на конструкцию. В самом низу, у основания, толстый медный провод был туго перекручен вокруг ферритового стержня. Он душил его. – Ты давишь... – прошептал я.
Пальцы сами потянулись к проводу. Я не думал. Я просто выполнял просьбу, которую тогда проигнорировал. Я разжал витки. Медь спружинила, освобождая стержень. Спираль отозвалась гулким, довольным вздохом.
Вспыхнуло следующее воспоминание. Его глаза, полные слез, но не от боли, а от того, что я непонятливый. «Надо убрать камень. Пусть течет. Пусть даже водопадом. Камень мешает».
Камень? Я обшарил взглядом схему. В центре, прерывая тонкую серебряную нить, висел тяжелый, серый керамический конденсатор. Глыба. Камень в русле реки. Я схватил бокорезы. – Убрать камень, – выдохнул я. – Прости, Адам. Я не понял. Я думал, это про чувства.
Хрясь. Керамика отлетела в угол. Два конца провода повисли в воздухе. «Пусть течет водопадом». Я скрутил их напрямую. Грубо. Намертво.
Стук внутри радиолы стал громче. Четче. Это уже был не сбой, это был вызов.
Я лихорадочно перебирал в памяти наши диалоги. Что еще? Что я пропустил мимо ушей, считая это подростковым бунтом?
«Я тот, кто видит свет без зеркал».
Я посмотрел на заднюю стенку. Там осталась старая фольга-отражатель, которую я приклеил для усиления сигнала. Зеркало. Я рванул его на себя, сдирая «мясо» с корпуса. – Без зеркал! – выдохнул я. – Прямой поток!
И последнее. Самое главное. То, что он сказал уже в дверях, когда я умолял его не разрушать семью, не разрывать круг.
«Круг – это короткое замыкание... Спираль должна быть разомкнута. Чтобы слышать Тишину, нельзя соединять концы».
Я посмотрел на верхушку башни. Там, на самом пике, я аккуратно, по привычке хорошего мастера, спаял два уса антенны вместе. Чтобы было надежно. Чтобы контур был закрыт. Я сам создал эту заглушку. Я закоротил Бога на самого себя.
– Нельзя соединять концы... – прошептал я.
Я схватил бокорезы. Руки тряслись. Я поднес лезвия к идеальной пайке на вершине. – Разомкнуть.
Щелк.
Олово отлетело. Два медных уса пружинисто разошлись в стороны, как руки, воздетые к небу. Контур раскрылся. Ловушка исчезла.
И тут Оно заработало.
Не было ни музыки, ни голосов, ни шипения эфира. Из динамика полился ровный, чистый, низкочастотный Гул. Звук, от которого вибрировали зубы и стекла. Звук работающего сервера размером с Вселенную. Гул, который шел не из радиостанции, а из самой структуры пространства.
Я отбросил инструмент и вцепился в край стола, чтобы не упасть от этого резонанса. Я слышал Его. Адам не ушел насовсем. Он оставил мне спасительный код, зашифрованный в наших ссорах.
Я закрыл глаза и начал слушать Тишину, которая говорила со мной на языке моего сына.