Ермолай

Он сидел на запорошённом снегом стволе лежащего дерева, уставившись на языки костра, то взметающиеся, то затухающие в своём танце огня. Лицо из ярко - красного превращалось в бледно-серое, оставляя блестящими лишь глаза, то ли от наворачивающихся слёз, вызванных слабым дымком костра, который нет - нет да обдаст сидельца, или от горьких воспоминаний о жизни.                Ермолай вспоминал прошлое, то, что когда-то казалось, будет длиться вечно. Но и у вечности, оказывается, тоже бывает окончание. Резкое, безжалостное, заставляющее выть от того, что ты, здоровый, крепкий мужик, не можешь ничего сделать с тем обстоятельством, которое произошло, а лишь взять и подчиниться судьбе.                В тот год, как и в предыдущий, он возвращался с охотничьего промысла. Пушнины в этот раз набил ровно столько, сколько было необходимо для безбедного проживания ему и жене. Да только вот жены на месте и не оказалось. Сказывали, что видели её у реки, но ни её самой, ни каких-либо вещей найдено не было. Человек как в воду канул. Агафья исчезла, оставив чистым натопленный дом, накормленную и напоенную скотину. Живущая по соседству бабка Клавдия,  зашедшая что-то узнать, и подняла тревогу, взявшись позже присматривать за хозяйством покинувшей дом соседки.                Искали не только поселковые, из района прибыли люди. Но все поиски окончились безрезультатно. Да и сам Ермолай всю весну, лето да и зиму посвятил поискам жены. Но и ему, бывалому таёжнику, так и не удалось её найти. В доме он оставил всё, как было заведено хозяйкой. Об охоте можно было уже и не думать. Хозяйство не позволяло надолго отлучиться со двора. Поэтому через год  хозяин избавился от живности, передав всё на ведение той самой бабы Клавы, и вновь пустился в тайгу. Нет, он не искал больше свою Агафью, он просто стал жить лесом. Все его угодья, места обитания, инвентарь были в полном порядке, и мужик уходил в лес, не заботясь о том, что где-то его ждут или ему необходимо набить зверя. Он уходил из дома домой.                Когда-то он работал шофёром на почтовой машине в районном центре. Жил в общежитии. Вёл тихий образ жизни. Наведывался в своё село к матери, которая тогда и жила в доме, в котором впоследствии стал жить и он с Агафьей. Охотился, рыбачил и выслушивал материнские упрёки по вопросу своей холостяцкой жизни, посмеиваясь в бороду, которую отрастил уже давно, прочитав книгу о капитанах дальнего плавания, и ощущая себя таким же значимым, доставляя грузы из пункта «А» в пункт «Б» на своём железном корабле. О своих мыслях он не рассказывал никому и только молча улыбался, когда его сравнивали с морским пиратом.                Маманя резко стала сдавать, и Ермолай переехал к ней, так и поселившись в доме навсегда. И даже после того, как отправил мать в последний путь, не стал возвращаться в город.                Но судьба не оставила его надолго одного. Мужчина иногда наведывался в райцентр за покупками, проведать старого друга и охотника, бывшего председателя, переехавшего к детям на «доживание», как тот сам и выражался. Любил походить по магазинам, поесть мороженого, сидя на лавочке в парке, над чем весело подсмеивались местные ребятишки, тыкая в него пальцами и шепча, что приехал летний Дед Мороз и ест мороженое, чтобы охладиться. Ермолай слышал их разговоры и молча улыбался, поедая очередную порцию лакомства.                Он не сразу заметил женщину, присевшую рядом на скамейку, лишь гомон детей за парковым забором и их громкий, с оттенком удивления,  шёпот о Снегурочке заставил его повернуть голову. Рядом сидела, спокойно поедая точно такое же мороженое, светловолосая красавица. Женщина молчала, уставив свой взор, казалось, в никуда, и, немного повернув голову в его сторону, посмеивалась, как ему показалось. Тот, в свою очередь, сначала нахмурился, а потом вдруг резко рассмеялся своим громогласным голосом, что заставило детвору разлететься, словно стайка воробьёв, в разные стороны. Ну, медведь, да и только, послышался её насмехающийся голос.  Ермолаю стало совестно, и он замолчал.   Потом, привстав, присела к нему поближе и  уставилась на Ермолая своими глубокими синими глазами. Того бросало то в жар, то в холод. Пот потёк по лицу. Женщина молча достала из кармана своего сарафана платок и обтёрла ему лоб. Ну что, детинушка, замуж - то меня возьмёшь, или как?                Что было потом, Ермолай помнил смутно. Они гуляли, болтали, причём больше разговаривал он сам. Окончилось всё тем, что в какой-то момент они оказались у рынка, где, по словам Агафьи, так женщина представилась Ермолаю, её ждала машина. Усевшись к водителю в кабину грузовика, она опустив стекло у дверцы, пальцем поманила его, чтобы что-то сказать, и, как только тот приблизил своё бородатое лицо, чмокнула его в губы. У Ермолая закружилась голова. Машина рванула с места, обдав густой придорожной пылью. В ушах оставался звенеть её голос.                Кто-то настойчиво дёргал его за рукав.   Ермолаюшка, родненький, ты чего как памятник?  Это его знакомая Екатерина с прошлой работы пыталась вывести из ступора знакомого ей мужика. Тот, видимо, услышав знакомый голос, стал озираться и, посмотрев на женщину громко проговорил, Катерина, ты что ли?  И, видимо, понимая, что опять что-то пошло не так, стал очищать свой пиджак и брюки, приговаривая,  а пыли - то, пыли сколько,глянь? Не то к ней, не - то просто в пустоту приговаривал тот. И, не давая опомниться своей знакомой, пожав ей руку, чего отродясь никогда не делал, пошёл восвояси. Женщина так и осталась стоять с открытым ртом на радость проходящим любопытствующим. А наш герой уже мчался на стареньком  тракторе домой, громко распевая песни, слова которых по забывчивости заменял мычанием. Соседка баба Клава, пришедшая за товаром, который заказала купить Ермолаю, только и ответила, глядя на раскрасневшееся лицо детинушки,  небось, влюбился, болезный,  и ничего более не говоря и не рассматривая привезённое ушла.                Агафья не заставила себя долго ждать. В одно прекрасное утро Ермолая разбудил знакомый звук сигнала автомобиля. Тот, неспеша поднявшись, посмотрел в окно и обмер: там, у знакомого ему грузового автомобиля, стояла та, которая обещала приехать. Мужик наскоро натянул штаны и выскочил во двор. Агафья, стояла подбоченившись, приставив ладонь ко лбу, как бы получше разглядывая того, который выскочил из дома как чёрт из табакерки, и при этом немного ухмыляясь, покачивала головой.    Не ждал, выходит? с вопросом обратилась та к стоящему как вкопанному Ермолаю.   Вещи что ли помоги снять. Знакомый ему водитель с хмурым лицом стал подавать тюки, на манер тех, как раньше вещи перевозили, уложив их в большое покрывало и связав поверху концы.  Ермолай подхватился и принял три таки от водителя. Отнёс их на лавку возле дома и жестом пригласил Агафью войти. Та не заставила себя ждать и, лишь махнув привезшему её рукой прошла к дому. Машина, взревев и, как и в прошлый раз, оставив клубы пыли, исчезла из виду. Началась их неторопливая совместная жизнь. Они были из тех людей, которые сразу прикипели друг к другу. Агафья оказалась на редкость домовитой хозяйкой. Совсем скоро и дом, и двор превратились в один чистый и уютный мир, на зависть тем, кто ещё продолжал своё существование рядом с ними. Приезжавший на отдых председатель теперь стал ездить вместе с супругой. Женщины с удовольствием проводили время вместе в период отсутствия мужей. Одно омрачало их совместную жизнь это отсутствие детей. И если раньше основной темой для обсуждения было  предыдущее место жительства Агафьи, то теперь прибавилась тема её бездетности. Хотя вполне возможно, и не в ней было дело.  Ермолай был против каких-либо проверок и вмешательства в этот вопрос, а Агафья и не настаивала. В какое-то время она сама предложила мужу возобновить его охотничьи походы и, уходя вместе с ним в тайгу, помогала ему как следует обустроить свой быт. Мужику нравилось это занятие. Лес был его вторым домом, и он не препятствовал поданной идее. Да и первое его зимовье прошло хорошо. Он набил достаточно зверя и, сдав его заготовителям, стал обладателем хорошей суммы денег. Вернее, обладателем стал он, а вот хранителем стала жена.                В посёлок частенько приезжала передвижная лавка, в которой можно было купить всё что необходимо, вплоть до бытовой техники. Да и они сами иногда наведывались в город за покупками.                Кстати сказать, брак они свой зарегистрировали официально. Гуляли в посёлке с песнями, которых Агафья знала великое множество, и распевала с бабой Клавой и другими.                А ещё Ермолай очень любил послушать рассказы и сказки, которые жена рассказывала ему, положив его голову себе под мышку и обняв. Она знала невероятное количество всяких небылиц, историй, сказаний. Откуда она столько знала, Агафья не говорила, лишь посмеивалась, прыская негромко в кулак. Так и продолжалась их совместная жизнь в неторопливом ритме, пока не случилось то самое горе с её исчезновением.
Ермолая, видимо, сморило, пока он бродил по своим воспоминаниям. Ему виделось, что он бредёт на своих широких лыжах по снегу на показавшийся ему просвет в лесных зарослях. Потом он понял, что лыжи не хотят скользить, и, посмотрев под ноги, увидел зелёную траву. Был день, светило солнце, но ему не было жарко в зимней одежде. Он снял лыжи и, перебросив их через плечо, зашагал дальше. Пёс Полкан не выказывал никаких эмоций, просто бежал немного впереди и останавливался, ожидая хозяина. Вскоре собака забеспокоилась. Ермолай сначала напрягся, остановившись, но, видя, что Полкан виляет хвостом и не выказывает агрессивности, продолжил путь. Дорога не заняла много времени, и Ермолай стал различать просвет среди еловых лап и веток деревьев. Он увидел часть поляны и дом. Вернее, это был не тот дом, какие были в их посёлке, это был терем. Про такой бывало рассказывала ему Агафья. И ещё одно было необычным. Ему не казалось всё происходящее странным. Окружающий его лес, смена зимы на лето  всё было чем-то обыденным, не требующим объяснений.                Собака убежала вперёд, и вскоре послышался её довольный визг. Так Полкан мог реагировать только на знакомого ему человека. Поляна была залита солнцем. Лес и всё прилегающее пространство было наполнено щебетом птиц. Обойдя плетёный забор, Ермолай вошёл в большие открытые ворота усадьбы и тут же остановился как вкопанный. На пороге терема стояла его Агафья, вся яркая, как и сам дом. Улыбка, мягкая и такая родная, не сходила с её лица. Женщина протянула мужу руки и пошла тому навстречу. Полкан весело резвился, подпрыгивая вокруг этих двоих, наконец-то встретившихся после долгой разлуки. Была баня, был стол и была сказка. Всё так, как у них было заведено до исчезновения Агафьи. И было сладкое продолжение их совместной любви.
 Ермолай очнулся от громкого шума ломающихся веток в чаще леса и лая его верного пса, до этого спокойно лежавшего у ног хозяина. Вскочив на ноги, мужик подхватил лежащее рядом оружие и, свистнув собаке, стал отходить в тень еловых зарослей. Звук скрипа снега и лопающихся веток, к которому примешивался непонятный то ли рык, то ли стон, удалялся от того места, где только что сидел охотник. Собака прибежала и, встав рядом с хозяином, продолжила скалить пасть, рыча при этом. Тише, Полкан, тише,  проговорил Ермолай.  Как же это мы с тобой так опростоволосились? Никогда ещё не засыпал в лесу.                Звуки вскоре растворились в ночной тишине леса. Ещё немного подождав, мужик вышел из своего укрытия. Обойдя догорающий костёр,  стал всматриваться в следы, оставленные неизвестным посетителем, и обомлел. Таких огромных медвежьих следов ему не приходилось видеть никогда. И в голове завертелись вопросы,   Если шатун, то почему не напал и почему ушёл? Ответ оказался совсем рядом. Оглянувшись на лай собаки, он увидел картину ещё более невероятную, чем та, которой только что стал свидетелем.                У костра стояла большая плетёная корзина, и в ней явно находилось что - то живое, и негромко попискивающее. Схватившись за высокую ручку, Ермолай одёрнул руку: та была в какой-то слизи и погрызена.   Видимо, в зубах леший этот  нёс её, пронеслось у того в голове. Обтерев ручку тряпкой, лежащей в кармане, охотник схватил корзину и понёс её внутрь рядом стоящего домика. Собака увязалась с ним, и он не стал гнать её на улицу. Закрыв плотно дверь и подбросив полено на ещё тлевшие угли печурки, Ермолай вытащил из корзины два завёрнутых в пелёнки комочка: один побольше, а другой поменьше. Пёс всё время пытался сунуть свою морду то в один, то в другой. Развернув тот, что поменьше, мужик увидел маленького щеночка. Полкан извернулся и, схватив того зубами, потащил малыша ближе к печи и, положив его на лежащий рядом коврик, лёг рядом, обняв собой щенка. А вот второй комочек заставил мужика присесть, ноги его стали ватными, пот выступил по всему телу. На него,  раскрыв голубые, бездонные глаза, смотрела девочка. То, что это была девочка, у Ермолая сомнений не вызывало. Прикрыв тельце, он взял её на руки. Ему в лицо осознанно, не мигая, смотрела Агафья. Только у той были такие, как омуты, глаза. По щеке пробежала слеза.  Как так возможно?   пронеслось у него в голове. Часу не прошло с момента сладостного сна, а вот, погляди, уже и ребёнок появился! Как же они мечтали с Агафьюшкой об этом, и вот на тебе, сбылось. Вот только жены всё равно рядом нет. И вспомнил он, как она говорила ему не раз,  ни чему не удивляйся, на всё воля Божья. Как надобно тому, так оно и будет. И осознал мужик всю степень любви его жены к нему, и, встав и выпрямившись, стал благодарить и её, и того, кто сделал ему такой подарок. Девчушка зачмокала губками, не издавая больше никаких других звуков. Ермолая бросило в жар от осознания, что этих двух надо чем-то кормить. И если щенка  ещё можно было подкормить всякими жидкими кашицами из мороженой рыбы или мяса птицы, то чем кормить свою Анюту? И тут он поймал себя на мысли, что невольно дал ребёнку имя  то, каким хотела назвать дочь его Агафья. И ещё он вспомнил, что в лабазе у него есть сухое молоко. Как-то председатель подкинул ему этот порошок, но Ермолай не пользовался им. У него в почёте были лесные травы, из которых он готовил свои чаи. А ещё там же, в лабазе, был припрятан сахар. Мужик положил аккуратно свою драгоценность на лежак и обложил её подушками, теми, что он сам себе и сделал. Выскочив из избушки, забрался в тайник и достал железные банки с содержимым, прихватив при этом ещё сухарей из белого хлеба для дочурки и из чёрного для себя. Он твёрдо решил, что теперь им всем необходимо возвращаться на поселение. Конечно, можно было бы дожидаться и большой воды и по ней уходить на лодке, но это время наступит не скоро. Маленьких щенков ему уже приходилось выхаживать, вот, к примеру, тот же Полкан. Ермолай его вырастил сам, без матери, которая издохла при родах. Но вот ребёнок   это совсем другое дело. Пока он раздумывал, руки делали своё дело, и тёпленькая белая жидкость уже плескалась в небольшой бутылочке с соской. Он притащил их после того, как ему пришлось выхаживать раненого бобра. Тогда он придумал шарик из марли и выжимал тому жидкость в пасть. А из бутылки кормил раненую кем-то лису. И вот теперь пришёл черёд попробовать использовать свои поварские навыки на собственной дочери. То, что это была его родная кровь, он и не сомневался. Даже родинки у обоих были на одном и том же месте. Кормление прошло удачно. Досталось и щенку. После чего Ермолая скосил сон. Ему ничего не снилось. Но проспал он, видимо, немало. А проснулся от того, что почувствовал, что на него кто-то смотрит. Это была Анюта. Извернувшись, малышка, повернув головку, не мигая, смотрела на отца. Её взгляд струился теплотой. Ермолай стал было собираться в дорогу, но всё валилось из рук. Что-то мешало ему сосредоточиться. И это «что-то» ближе к полудню выразилось в далёком, то появляющемся, то снова исчезающем звуке двигателя. По пойме реки двигался транспорт. И шёл он явно в его сторону. Мужик, подхватив ружьё, стал палить в воздух. Через какое-то время он услышал ответные звуки. Кто-то, ревя мотором, шёл на выручку Ермолаю. Он уже не сомневался в этом и в том, что каким-то чудом там, в деревне прознали о его трудностях. И этим человеком оказалась баба Клава, которой приснился сон о том, что у Ермолая не всё хорошо. И благодаря председателю, который и выбил вездеход у газовиков, тот возглавил спасательную экспедицию.                Были и объятия, и потрясывания друг друга. Смех и даже небольшая влага в глазах друзей. Уже там, в хижине, сидя с открытыми ртами и не веря в то, что говорил им приехавшим этот человек, люди тихонько прихлёбывали травяной настой и как-то даже стесняясь, поглядывали на здорового мужика, державшего на руках им же только что перепелёнатого ребёнка. Переночевав, загрузили всё то, что вчера наметили брать, и, перекусив и накрепко позакрыв все схроны и двери, отправились в обратный путь. Баба Клава и Фёдор приготовили Ермолаю его жилище. Фёдор топил печь и прибирался, бабка готовила и перебирала какие-то вещи, при этом иногда не отвечая на реплики Фёдора. Мужик это её состояние объяснял тем, что баба Клава была набожна, знала множество молитв, и её состояние принял за молчаливое чтение оных. Вскоре старуха отбросила все дела и села возле окна. Потом вдруг встала и произнесла:                Всё, скоро будут,  и, взяв в руки палку, стала собираться на двор. За ней поспешил и Фёдор. Подъехал вездеход. Клавдия, как чуяла, сразу приняла свёрточек и поспешила в дом, а остальные стали здороваться с Фёдором и перетаскивать всё, что привезли с собой. После чего, умывшись, разместились в доме за уже накрытым столом. Баба Клава вышла из другой комнаты и подняла часть пелёнки, накрывавшую личико. В доме все замерли. На людей, обдав синевой, смотрела Агафья. Фёдор так и прошептал, увидев глаза девочки. Потом был рассказ о приключениях Ермолая. Насытившись и немного захмелев, мужики пошли ночевать к Фёдору, а Клавдия попросилась остаться, от чего Ермолай только был рад, ну и Полкан, разместившийся  в дальнем углу ещё одной комнатки.                Утро было светлым. Председатель с водителем, позавтракав, убыли в город. Надо было докладывать о происшествии властям и что - то решать по «найдёнышу». Ермолай, да и Клавдия с Фёдором, были как заведённые. В какой-то момент Ермолай стукнул кулаком и произнёс:                Всё, как порешат, так тому и быть, а сейчас слишком много дел, что бы себя заводить,  и пошёл заниматься по хозяйству. Бабка с Фёдором остались в няньках.                Девчушка оказалась абсолютно смирной и весёлой, как, впрочем, и щенок. Оба были похожи по поведению. Не было случая, что бы кто-нибудь из них закапризничал. От них веяло какой-то весёлостью. Бабка стала читать сказки и петь разные, никем до того не слыханные песни. Девочка замирала и, не мигая, уставившись на старую женщину, слушала. Потом долго ещё улыбалась. Председатель всё уладил с опекунством, и в деревне стало на одного жителя больше, если не брать в расчёт щенка, названного по случаю нестандартного обнаружения «Лешим». Жизнь потекла своим чередом, наполняя окружающую среду покоем и неспешным ритмом. Анна оказалась очень смышлёной девочкой. Схватывала всё на лету. Училась всему житейскому у бабы Клавы, да и грамоте в том числе. Отстаивала, хоть и была «от горшка два вершка», молитвенные службы, которые старушка стала практиковать в своей хате. Всё складывалось как нельзя лучше, и, даже уже подтянувшись до возраста первоклашки, девочка без капризов уехала учиться в школу - интернат, расположившуюся в городе. Жить у друга отца, а Ермолая она величала папенькой, она не стала. Не хотела отличаться от тех детей, которым некуда было податься, или родители их тоже жили далеко. Частенько наведывалась к председателю и его жене, проводя свободное время со стариками. Ну а в какие выходные или каникулы, то сразу ехала в посёлок, к своим родным, как сама тех и называла. Потом было женское духовное училище, чему больше всех радовалась старая Клавдия. Ермолай не выказывал какого-либо недовольства выбором дочери, но по глазам было видно, что он хотел иной судьбы для неё.                А время шло, только те, кто был непосредственно связан с Анной, законсервировались в своём возрасте. Они не старели, пребывая в одном и том же состоянии уже достаточно долгое время. Ушёл в вечность председатель, за ним его жена. Только наша троица продолжала свой жизненный путь, оставшись втроём в своём когда-то многолюдном посёлке.  Первым стал сдавать Ермолай, и, узнав о недуге, дочь, бросив все свои учительские дела, приехала в родной посёлок ухаживать за отцом. Там она и узнала, что на отцовской заимке поселился молодой верующий отшельник. Как и почему,  знал только уже почивший председатель, который и привёз его незадолго до своей кончины. Ермолай помог ему устроить быт и более не вмешивался в дела молодого человека. Но вот настало время подкинуть тому провианта, а Ермолай слёг.Обо всём этом Анне поведали Клавдия с Фёдором. Молодая девушка, не долго думая, собрала необходимые вещи и, оставив отца под присмотром его друзей, двинулась в путь. Она с детства не раз бывала с Ермолаем в этих местах. Поэтому путь не был для неё новым. Девушка была, как и её мать, не робкого десятка и уже к вечеру прибыла на место. Молодой человек рослого телосложения ожидал её у берега. Рёв мотора заранее оповестил его о приближении гостей. Вот только то, что в качестве гостьи окажется молодая девушка, ввело молодого жителя заимки в краску. Но, поздоровавшись и переборов стеснение, тот принял привезённый ею товар и повёл Анну в дом. Были разговоры, был травяной чай.                А потом провал. Анна пробудилась, когда уже занималась заря. Первое, что почувствовала девушка,  это боль. Инстинктивно схватившись за низ живота и сжав ноги, она замерла.Чуть погодя Анна позволила чувствам выплеснуться из себя. То, что с ней произошло, никак не вписывалось в её представление о любви и верности. Не так она представляла себе всё то, что случилось с ней. Прошло довольно много времени, но никто не появлялся. Михаил, так представился ей молодой отшельник, как в воду канул. Анна, собрав всю волю в кулак, поднялась и, раскачиваясь, вышла из дома. Присев на завалинку, глубоко вздохнула и закрыла глаза. Затем, тряхнув головой, встала и, найдя в доме ружьё, что ещё вчера приметила, вышла с ним наружу. Обращаться с оружием её тоже обучил отец. Прокричав в пустоту несколько раз имя того, кто сломал ей жизнь, в сердцах разрядила ружьё в близлежащую сосну и, отбросив его, ушла к реке. С остервенением вымыв своё тело, села в свою лодку и уплыла. Обратный путь ей показался вечностью. За это время девушка не только высохла, но и привела свою психику в состояние покоя. Ничто не напоминало в ней только недавно разъярённую волчицу, готовую перегрызть горло тому, кто так подло смог воспользоваться ею. Одна баба Клава заметила неладное, но, зная крутой норов Анны, не стала ту ни о чём расспрашивать.                Вскоре Ермолай пошёл на поправку, и девушка засобиралась обратно в город. Отец был благодарен дочери за то, что та приехала и ухаживала за стариком, и с тоской воспринимал предстоящую разлуку. Но та оказалась не такой уж и долгой. Совсем скоро Анна разродилась богатырём и, уйдя в декрет, переселилась к своим в деревню. Вновь засуетилась баба Клава, а с ней и Фёдор, прилипший к старухе как банный лист. Всё повернулось на новый круг. Только вот отца Анна упорно отказывалась объявлять, хотя отчество дала ему Михайлович. Нетрудно было бы сопоставить факты, знай наши жители имя того самого отшельника, который, кстати, покинул свой угол, убыв в неизвестном направлении. Это Ермолай как-то, прибыв на заимку, обнаружил её не жилой. Всё было в порядке, закрыто, только оружия да и самого жильца обнаружить не удалось.                В одну из ночей старика разбудил негромкий стук в окно. Встав и набросив на себя накидку, мужик вышел на крыльцо. Перед ним стояла баба Клава с палкой и иконкой в руках, рядом топтался его друг Фёдор. Утро должно было вот-вот начать свой новый цикл.                Собирайся, Ермолаюшка, вот и наш черёд настал. Пора и нам уходить,           проговорила Клавдия.                Это куда это ты меня собралась уводить, карга старая,  съязвил мужик. Не уж то на тот свет собралась?  Так у тебя и свой провожатый вон есть. Гляди, мнётся, торопится, небось. Ермолаю почему-то стало весело от своей шутки.          Ты детиной был, им и останешься,  продолжила старуха.  Ты не горлань, а то неровен час разбудишь деток - то.  А им ни к чему видеть теперь нас,  продолжала та свой монолог. Там к берегу скоро твоя Аглая прибудет дурачина,  продолжила баба Клава. Ермолай, в чём был, в том и понёсся к берегу реки. От воды веяло холодом.                Стоял туман, то сгущаясь, то становясь полу прозрачным. В один из таких моментов Ермолай и разглядел лодку, та светилась золотым огнём на фоне общей серости. Лодка двигалась неслышно, ведомая четырьмя людьми в чёрных одеждах, ритмично работающими каждый своим веслом. За высоким носом, стояла, вся сияя золотыми одеждами, его Аглая. Шурша по траве, появились Клавдия и Фёдор. Последний сопел и шмыгал носом. Лодка остановилась недалеко от берега, и женщина, переступив через борт, по воде, как по земле, вышла на берег. Ермолай бросился к своей любимой и растворился в источающем ею золотом свечении. Подошли Фёдор с Клавдией и тоже окунулись в общий яркий свет. Стояла утренняя тишина, лишь птицы нарушали этот покой. С косогора послышался сдавленный крик, и стоявшие увидели бегущую Анну, держащую на руках спящего мальчугана . Аглая вышла вперёд и раскинула свои объятия, в которых и утонула, став такой же светящейся, её дочь и внук. В общем клубке света слышались слова «мама, мамулечка», сопровождающиеся поцелуями и вздохами. Дочь не могла оторваться от той, которую видела первый раз в своей жизни. А малыш спал, уткнувшись головкой в мамину шею. Аглая взяла ребёнка из рук дочери и положила того к себе на грудь. Мальчик обнял её за шею и, не открывая глаз, прошептал слово «Баба». Подошёл Ермолай. Они вновь все обнялись. Солнце показало свой гребешок из-за лесного массива. Всё заиграло яркими красками. Природа вдруг запела многоголосицей звуков.   Нам пора, доченька. Подошла баба Клава и, поцеловав Анну и ножку  малыша, засеменила в лодку. Так же поступил и Фёдор. Ермолай, поцеловав обоих и смахнув слезу, пошёл за ними следом. Агафья передала внука дочери, которая стояла, выпрямившись как струна, и молча молила продлить их встречу, на что мать только отрицательно покачала головой и проговорила,  Завтра придёт твой Михаил. Не гони его. Разве мог он устоять перед такой красотой? Вон отец твой тоже не смог устоять,  и слегка повернула голову в сторону лодки.   Он и станет тебе опорой и помощником по всей  жизни. Девчонки твои, двойняшки, станут учительствовать, как и вы с мужем, ну а красавчик наш станет бороздить моря и океаны. Каждый проживёт отмеренную ему богом жизнь, но ты переживёшь их всех. Как Михаил твой окончит земной путь, собирайся и иди служить Господу. Там будет твоя основная работа.                Вышло всё так, как рассказала Анне её мать.                Через очень много лет, простояв заутреню, старая монахиня ушла к себе и более из кельи не появилась. Она прожила сто девять лет, шесть месяцев и три дня.