Мяо

Апрель в Бангкоке — не погода, а наказание, специально придуманное для мазохистов. Воздух висел тяжелой, влажной тканью, пропитанной запахами жары: раскаленного асфальта, спелых фруктов, гниющей в каналах зелени. Я стоял на краю тротуара, и пот сочился по спине мерзкой, теплой рекой. Идиот. Полный идиот. Пусть Джон сейчас сидит в тени у своего бассейна в Лос-Анджелесе, попивая пивко, потому что у его драгоценной сучки Мелари опять «мигрень» или там «экзистенциальный кризис». Надо было просто трахать ее чаще и не давать думать — все проблемы как рукой снимет. Но я, как последний лох, кивнул, когда он попросил подменить его в этой сраной командировке. Ни тебе бонуса, ни перспектив. Только этот ад, где даже кондиционер в номере воет, как загнанный зверь.

Сидеть одному в четырех стенах было хуже пытки. Город звал и отталкивал. Я махнул рукой первому же такси. Старая «Тойота» притормозила, будто ждала.

— Куда? — спросил водитель, узкоглазый, с лицом, как смятая пергаментная карта. Взгляд скользнул по мне — оценивающий, быстрый.
— Мне нужна девушка. Не самые пафосные хоромы, понял? — Я нарочно говорил грубо, сбивая с него маску услужливости.
— О, много мест! Хорошие, чистые. Красивые девочки. Но дорогие.
— Дорогие — не для меня. Что-нибудь… попроще. У меня не корпоративный счет.
— Есть попроще, — он многозначительно покачал головой, и его узкие глаза сузились еще сильнее. — Но там… не очень чисто. Для вас, мистер, может быть, некомфортно.
— Весь ваш Бангкок — сплошной дискомфорт. Поехали. И не включай счетчик. — Я сунул ему в протянутую ладонь пару сотен бат. Для этих людей это целое состояние, а для меня — цена за то, чтобы не думать и не выбирать. Он, как и все они, моментально схватил купюры, и его лицо расплылось в улыбке, где читались и покорность, и скрытое превосходство. Забавный народ. Суетятся, как муравьи, а что у них на уме — один черт разберет.

Мы остановились у неприметного двухэтажного здания из потемневшего кирпича. Вывеска «Bar “Lotus”» мигала сиреневым, блеклым и пошлым при дневном свете.
Внутри царила прохлада. За стойкой дремал молодой таец. В углу сидели несколько женщин. Они смотрели сквозь меня пустыми, вытертыми взглядами. Усталые лица, слишком яркая косметика. Ни одна не вызвала ничего, кроме скучающего отвращения — и к ним, и к самому себе за эту затею. Выбор, как в столовской раздаче: все одинаково несвежее.

Я уже взялся за ручку двери, чтобы уйти, когда услышал скрип ступенек. Сверху спускалась еще одна. И тут у меня в голове, хотя наверное не в голове, что-то щелкнуло.

Она была не красивее других. Длинные черные волосы, простенькое платье. Но глаза… Большие, темные, невероятно печальные. В них была глубина, которой тут не должно было быть. Она выглядела потерянной. Увидев мой взгляд, она изобразила улыбку. Это получилось настолько неестественно и настолько горько, что у меня внутри что-то екнуло.

— Эту, — хрипло бросил я бармену.
— Мяо? Хороший выбор. Тысяча бат. Массаж и… всё.
Я молча отсчитал деньги. Тысяча бат. Стоит ли ее печаль таких денег? Мяо жестом пригласила следовать за собой.
Комната была крошечной: кровать, тумбочка, дурацкий плакат с пляжем.
— Душ, — тихо сказала она. — Сначала нужно помыться.
В тесной кабинке мы стояли под струями теплой воды. Я отвернулся, когда она сама сняла с себя все. Она, словно робот, выполняя программу, намылила мне спину. Ее прикосновения были быстрыми, бездушными.
— Теперь я? — спросил я, чувствуя, как назревает привычное, пошлое возбуждение, противное мне самому.
— Только спина, — согласилась она, и в ее голосе прозвучала едва уловимая тревога.
Ее кожа под моими ладонями была прохладной и гладкой. Я чувствовал, как под лопатками она вздрагивает. Не от желания. От страха? От холода?
— Тебя зовут Мяо? Меня — Билл.
— Да, мистер Билл.
— Просто Билл.

Она не ответила. В ее молчании была пропасть между нами.
Вернувшись, она попросила лечь на живот. Ее пальцы разминали мышцы — профессионально, холодно. Я лежал, уткнувшись лицом в подушку, и слушал ее дыхание. Возбуждение уходило, сменяясь давящей неловкостью. Вот и романтика Востока. Купил, распаковал, разочаровался.
— Хочешь… обычный секс? — наконец выдохнул я, переворачиваясь. — Я заплачу сверху и прямо тебе.

Она замерла, ее глаза изучили мое лицо.
— Еще пятьсот, — прошептала она, оглядываясь на дверь. — И никому. Меня выгонят.
Я сунул купюру ей в руку. Она спрятала ее с ловкостью фокусника.
Это была самая нелепая и грустная близость в моей жизни. Я пытался целовать ее, а она зажмуривалась. Я гладил ее волосы, а ее тело оставалось деревянным. В ее ответных ласках не было ничего, кроме выученной, бездушной техники. И тем страшнее была эта фальшь, чем очевиднее сквозь нее проглядывала ее хрупкость, ее дикая, неправильная здесь юность. Кончил я быстро, с чувством облегчения от завершения неприятной обязанности. Не в нее. Рядом.

Мы лежали молча.
— Спасибо, — сказал я, ненавидя себя за эту формальность.
— Пожалуйста, — так же автоматически ответила она.
Она села, и в том, как она потянулась за платьем, мелькнуло что-то настолько детское, что у меня похолодело внутри.
— Мяо… — голос сорвался. — Сколько тебе лет?

Она обернулась. На ее лице была все та же натянутая, дежурная улыбка, что и в баре. Глаза оставались огромными и печальными. Она сказала это просто, будто сообщала время или цену:
— Четырнадцать.

Это слово прозвучало не как признание. Оно прозвучало как приговор. Всему. Этой комнате. Этой жаре. Моему высокомерию. Моей скучающей, гнилой снисходительности ко всей этой стране и ее людям. Оно смывало всё в один черный, бездонный колодец.
Я оделся, не глядя на нее. Спустился, прошел мимо бармена, вывалился на улицу в колотящую солнечную волну. Таксист, ждавший меня, что-то крикнул: «Мистер! Всё окей?». Я не обернулся. Я шел, и жара больше не жгла. Она была теперь внутри. Глухая, всепоглощающая. Я был тем, кого всегда презирал: тупым, слепым слоном в посудной лавке чужой беды. И я знал — уеду я отсюда, но этот тихий голос, сказавший «четырнадцать», останется со мной навсегда. Не как воспоминание. Как клеймо. Как последняя, беспощадная правда, на которую я наткнулся, брезгливо шаркая по дну мира, которого никогда не понимал и не хотел понять.

Москва, 1998