Соседский перфоратор...

Иван знал, что это случится. Он знал с того самого момента, в субботу утром, когда сквозь сон услышал первые, робкие еще, пробные сверления. Негромкие, вопросительные: «трр… тррр…». Как краб, скребущий клешней по внутренностям бетонной плиты. Он натянул подушку на голову и провалился обратно в забытьё, надеясь, что это просто монтажники в парадной меняют замок. Но в понедельник, ровно в восемь вечера, когда Иван, выдохшийся, как выжатая тряпка, переступил порог своей квартиры, мечтая лишь о душе и тишине, зверь этот опять проснулся.

Это был уже не краб. Это было нечто огромное, слепое, яростное, загнанное в угол. Дрель? Нет! Перфоратор... Несчастный, бешеный, многострадальный перфоратор! Звук был не просто громким. Он был всепроникающим, физическим, почти осязаемым. Он не бил по ушам, он долбил прямо по черепу, отдаваясь каменно-бетонной болью в висках и сжимая лёгкие в тугой, безвоздушный ком:

—  «БУХ-БУХ-БУХ-ТРРРР-БУХ!»

Пауза на три секунды. Снова:

— «БУХ-БУХ-БУХ-ТРРРР-БУХ!»

Иван замер посреди прихожей, с пальто на полпути к вешалке. В стеклах книжного шкафа заплясали круги на воде. На полке звякнула, жалуясь, кофейная чашка. Пыль медленным, торжественным саваном поднималась от плинтуса.

«Снова, — тупо констатировал внутренний голос. — Опять! И так уже неделю!».

Страстный вечер. Он готовил его тщательно, почти с научной скрупулезностью, как операцию. Не ради кого-то конкретного,  ради самого себя. Ради доказательства, что жизнь его еще не превратилась в бесконечный цикл «офис-диван-недосып».

Елена, с которой он встречался последние пару месяцев, вчера как то  обронила:

— «Ты стал каким-то… серым, Ваня. Предсказуемым».

Эти слова жгли хуже перцового баллончика. Иван решил устроить взрыв. Взрыв чувственности, спонтанности, страсти. Куплено хорошее красное вино,  бархатистое, плотное, с ароматом чернослива и табака. Заказаны устрицы (он их терпеть не мог, но они идеально вписывались в образ).

Настроена тусклая, «умная» подсветка. В плейлисте,  не привычный блюз, а что-то томное, латиноамериканское, с биением гонгов. Он даже запасся свечами, хотя всегда считал их пошлыми. Всё было рассчитано на то, чтобы снять с себя этот налет повседневной пыли, стать другим,  дерзким, уверенным, таким, от которого у женщины перехватывает дыхание.

И вот теперь этот образ, этот хрупкий, тщательно собранный карточный домик, рушился под каблуками чудовищного бетонолома.

— «БУХ-БУХ-БУХ-ТРРРР-БУХ!»...

У Ивана даже дернулась щека. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью, повесил пальто. Снял туфли. Прошел на кухню, где на столе  красовалась бутылка, а устрицы в миске со льдом походили на грубые, необтесанные жемчужины. Звук был здесь особенно ярок. Он шел не просто через стену,  он, казалось, зарождался прямо здесь, в центре стола, разрывая всё  пространство.

Иван взял бутылку, налил бокал до краев. Выпил залпом. Теплая волна раскаленного тепла разлилась по пищеводу, но не смогла заглушить внутреннюю дрожь. Он посмотрел на часы. Двадцать один ноль-ноль. До прихода Елены еще час.

— «БУХ-БУХ-БУХ-ТРРРР-БУХ!»...

— Хватит, — тихо сказал он себе. — ХВАТИТ!

Час. Шестьдесят минут. Триста шестьдесят подходов по десять секунд каждый, с трехсекундными перерывами. Это было невыносимо. Это было объявление войны. Войны его тишине, его покою, его попытке хоть на один вечер вырваться из этой бетонной коробки с её вечным гулом жизни за стеной.

Ярость, тлеющая в нем с понедельника, вспыхнула чистым, белым пламенем. Вежливые постукивания батареей (игнорировались), записка на двери («Уважаемый сосед, очень просим Вас учитывать время ремонтных работ…», сорвана к вечеру), даже робкий звонок в дверь в прошлую среду (ему никто не открыл),  всё это было дипломатией. Дипломатия сейчас  провалилась. Наступала фаза прямого конфликта.

Он вышел в подъезд, хлопнув своей дверью так, что звонкий удар на мгновение перекрыл шум перфоратора. Воздух в общем коридоре вибрировал, как струна. Пахло пылью, металлом и чьей-то вчерашней жареной рыбой. Иван подошел к соседней двери номер 37.  Крепость. Бункер, из которого вёлся огонь. Над глазком, ни следа его той  записки. Ивану вдруг дико, до тошноты, захотелось увидеть лицо этого человека. Этого варвара, для которого чужие нервы,  просто белый шум, фон для его великих строительных свершений.

Он поднял кулак и ударил в дверь. Не стучал,  ударил. Глухой удар в древесину потонул в новом залпе «БУХ-БУХ-БУХ». Иван нанес еще один. И еще. В такт тому залпу...

Наконец, перфоратор захлебнулся, отрубился на полуслове. Наступила оглушительная, звонкая, давящая тишина. Иван замер, прислушиваясь. Внутри послышались шаги. Неуверенные, быстрые. Щелчок засова. Дверь резко распахнулась...

Иван приготовился излить всю накопленную за неделю ярость. Готов был увидеть упитанного мужчину в заляпанном побелкой тренировочном костюме, с сигаретой в зубах и наглыми, бесчувственными глазами.

Но на пороге стояла девушка...

Лет двадцати пяти, не больше. Высокая, очень худая, почти хрупкая, в огромном, не по размеру, сером свитере, из-под которого выглядывали края спортивных легинсов. На ногах  разноцветные, в мелкий рубчик, носки. Ее лицо было красное от напряжения, в светлых, почти прозрачных глазах стояли слезы,  еще не упавшие, но уже готовые хлынуть. В руке она сжимала, как дубину, огромный, громоздкий, явно слишком тяжелый для нее перфоратор. Он казался инопланетным существом, присосавшимся к ее тонкой руке. На щеке у нее была размазанная полоса штукатурной пыли, в волосах  мелкие осколки чего-то белого.

Она смотрела на Ивана широко раскрытыми глазами, полными не злости, а какого-то животного, беспомощного ужаса. Как пойманный на месте преступления ребенок.

— Я… — начала она, и голос ее сорвался на хрип. — Я… уже  закончила!
Извините!

Иван потерял дар речи. Все его гневные тирады, все обвинения, все «вы что, не понимаете, что люди живут вокруг?!» рассыпались в прах, столкнувшись с этой картиной абсолютного поражения. Он молчал, чувствуя себя полным идиотом,  огромным, разъяренным быком, вломившимся в чью то посудную лавку.

— Вы… — наконец выдавил он. — Вы… этим… долбили?

Девушка кивнула, глотая воздух. Борьба с рыданием была видна ему невооруженным глазом. Она потянула свитер, пытаясь прикрыться им, как щитом.

— Картину… — прошептала она. — Хотела повесить. Но… дюбель не идет. Или идет куда-то не туда. Или… — она махнула рукой с перфоратором, и тот жалобно заскрипел. — Всё валится. Всё. Уже три часа!

Три часа. Три часа она сражалась со стеной, и стена ее  побеждала...

Иван заглянул за ее плечо, в прихожую. Картина, большая, в узком деревянном багете, стояла прислоненной к стене. Напротив нее  зияющее, уродливое отверстие в гипсокартоне размером с кулак. Рядом на полу валялись дюбели, сверла, шурупы, молоток, разлитая банка с грунтовкой. И осколки. Много осколков от чего-то хрупкого, возможно, вазы. Обломки гипсокартона. Все это походило не на место ремонта, а на зону боевых действий.

Ярость в Иване испарилась мгновенно и без следа. Осталась какая-то странная, щемящая пустота и нелепое желание помочь.

— Можно войти? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, излишне мягким.

Девушка растерянно кивнула, отступая вглубь прихожей. Иван переступил порог. Воздух здесь был густ от пыли и пахнул электричеством, горелой изоляцией и ее слезами.

— Я Иван, — сказал он, чувствуя необходимость как-то начать. — Сосед Ваш...

— Таня, — выдавила она. Потом, вдруг осознав, что всё еще держит в своих руках орудие пыток, с отвращением поставила перфоратор на пол. Он грохнулся, как павший солдат.

— Картину хотели повесить? — уточнил Иван, просто чтобы сказать что-то.

— Да. Это… моя работа. Первая. Которую взяли в салон. Хотела… нууу, отметить. — Она смахнула ладонью предательскую слезу, оставив новую полосу пыли на щеке. — Глупо, да?

— Не глупо, — честно сказал Иван. Он подошел к картине, аккуратно приподнял ее. Это была абстракция,  буйные, сочные мазки синего, фиолетового и золотого, сложенные в нечто, напоминающее то ли шторм на море, то ли взрыв галактики. Было в этом что-то дикое, свободное, совершенно не вязавшееся с образом плачущей в огромном свитере девушки с перфоратором. — Красиво! Очень!

— Спасибо, — прошептала Таня. Потом ее взгляд упал на дыру в стене, и губы снова задрожали:

— А теперь я и квартиру разнесу, и Вас всех достала, и… О боже, я же слышала, как Вы стучали раньше. И записку видела. Я просто… не могла открыть. Мне было так стыдно, что я всё никак не могу, и я думала, вот сейчас, еще одна попытка…

Иван вздохнул. Его «страстный вечер» с устрицами и Еленой уплывал в небытие, как корабль-призрак. И странное дело, ему теперь было почти всё равно.

— У Вас есть еще дюбели? И шурупы? — спросил он деловито.

— Есть… Вон там, кажется… — Таня указала на хаотичную груду на полу.

Иван наклонился, покопался. Нашел коробку с дюбелями и шурупами, подобранными явно не к материалу стены. Гипсокартон требовал особого подхода, «бабочек» или анкеров, а не этих пластмассовых чопиков для бетона.

— Вам «бабочки» нужны были, — констатировал он. — Для гипса. Эти,  для капитальной стены. Их просто не за что зацепить тутт

— «Бабочки»? — повторила Таня с видом человека, впервые услышавшего о существовании чешуекрылых в контексте ремонта. — А я… мне в магазине сказали, что эти самые универсальные!

«Конечно, сказали», — мысленно вздохнул Иван. Он вспомнил, что у него в кладовке должен был заваляться набор разного крепежа, оставшийся от времен, когда он сам пытался быть хозяином в доме.

— Подождите минутку, — сказал он. — У меня, кажется, есть что нужно.

Он вышел в свой тихий, чистый, подготовленный к романтике мир. Бокал вина на кухне стоял, как памятник его несбывшимся планам. Он прошел мимо, шагнул в кладовку, отодвинул коробки со старыми книгами и нашел-таки пластиковый контейнер с надписью «Крепеж». Там, среди прочего, лежала парочка гипсокартонных анкеров-«бабочек».

Когда он вернулся, Таня пыталась подмести осколки. Она делала это нервно, резко, и вместо того чтобы собрать, только разметала их дальше по полу.

— Давайте я, — мягко отозвал он ее. — Вы только поранитесь!

Он взял у нее щетку и совок, собрав битое стекло в газету. Потом, оценив дыру в стене, покачал головой:

— Тут гипсокартон проломлен. Надо бы заплатку поставить, но для начала можно попробовать рядом, где цело. «Бабочка» раскроется с обратной стороны и затянется. Держать будет!

Таня смотрела на его руки, уверенно орудующие инструментами, как завороженная. Она села на краешек табуретки, поджав под себя ноги в разноцветных носках, и обхватила колени руками. Свитер съехал на одно плечо.

— Вы… строитель? — робко спросила она.

Иван усмехнулся, вкручивая саморез в пластиковую «бабочку», уже установленную в аккуратное, новое отверстие.

— Нет. Офисный планктон... Просто когда-то свою квартиру обустраивал. Набил шишек, но кое-чему научился!

Он проверил крепление на ощупь. Держалось прочно.

— Давайте Вашу картину...

Таня вскочила, помогла ему поднять тяжелый багет. Они вдвоем навели его на шуруп, торчащий из стены. Картина была массивной, им приходилось координировать усилия. Их руки соприкоснулись. У Тани они были холодные, а ее  тонкие пальцы,  дрожали  от усталости. Иван почувствовал неожиданный укол нежности.

— Осторожно… Немного левее… Вот так. Опускаем...

Картина встала на место. Иван отошел, чтобы оценить результат. Багет скрыл новое отверстие. Уродливая дыра рядом, увы, оставалась на виду, но это уже был вопрос будущего ремонта. Сама картина на стене смотрелась… великолепно. Она оживляла пустую, скучную прихожую, наполняла ее цветом и энергией.

— Вот, — сказал Иван, вытирая руки о брюки. — Готово!

Таня смотрела на картину. Молчала. Потом ее плечи снова затряслись. Иван испугался, что она снова заплачет от досады.

— Что  это Вы? — поспешил он спросить.

— Нет, я… — она обернулась к нему, а на ее лице сияла улыбка. Смешная, кривая, мокрая от слез, но абсолютно искренняя, сияющая. — Просто… спасибо. Огромное спасибо. Я уже думала, мне с этой картиной на улицу выходить и жить в палатке рядом с мусорками...

Иван рассмеялся. Напряжение последних часов окончательно растаяло.

— Не стоит благодарности. Лучше бы позвали сразу. А то я тут… — он смущенно мотнул головой в сторону своей квартиры, — готовился к важному вечеру. А Ваш перфоратор все планы похоронил.

— О боже! — глаза Тани снова округлились от ужаса, но теперь это был ужас светский. — Вы ждали гостей? И я всё испортила? Я… я монстр!

— Не монстр, — успокоил он ее. — Противник гипсокартона. Достойный, кстати. Он Вам очень сильно сопротивлялся.

Они стояли посреди разгрома, улыбаясь друг другу, как два союзника после тяжелой, но победоносной битвы. В квартире Ивана тихо прозвенел будильник на телефоне,  напоминание о том, что через пятнадцать минут должна прийти Елена.

Иван проигнорировал его.

— Знаете, — сказала Таня, глядя на море инструментов и обломков на полу. — Я чувствую себя полной дурой, но… у меня есть вино. Красное. Не такое уж и  плохое. В качестве извинений и… компенсации морального ущерба. Если, конечно, Ваш вечер не… — она запнулась.

Иван посмотрел на ее испачканное пылью, но сияющее лицо. На картину, которая теперь висела на стене, утверждая свою и ее победу. На хаос, который они вместе начали наводить. Он подумал о Елене, которая, скорее всего, уже красила губы у зеркала, готовясь к его «особенному» вечеру. О устрицах, которые ему все равно не нравились. О свечах, которые он искренне считал пошлыми.

Его «страстный вечер» был выстроен, как декорация. А здесь, среди обломков гипсокартона, пахло настоящей, живой, неотрепетированной жизнью.

— Знаете что, Таня? — сказал он, и сам удивился легкости в голосе. — Мой вечер как раз только что освободился. И вино будет очень кстати!

Через десять минут Иван вышел к себе, чтобы забрать свою, уже открытую бутылку и как-то разрешить ситуацию с Еленой. Он набрал ее номер...

— Елена, привет. Слушай, тут у меня форс-мажор…

— Иван, — перебила она его холодноватым тоном. — Я как раз хотела тебе позвонить. У меня голова раскалывается, и вообще… Мне кажется, нам стоит сделать паузу. Ты в последнее время какой-то не такой. Предсказуемый что ли... Скучный, если честно!

Иван даже улыбнулся в телефон. Он смотрел через приоткрытую дверь на Таню, которая пыталась вытереть пыль со стола и уронила тряпку в разлитую грунтовку...

— Знаешь, Лена, ты абсолютно права. Насчет паузы,  я согласен. И насчет того, что я был скучным. Но, кажется, это лечится. Всего хорошего!

Он положил трубку, взял свою бутылку и два  чистых бокала, и вернулся в квартиру №37, где его ждали война со строительным хаосом, вино и девушка, которая только что повесила на стену целую вселенную...

Продолжение следует...


Продолжение...

Вино оказалось на удивление хорошим. Не бархатистым и замысловатым, как то, что Иван купил себе для этого «особенного вечера», а простым, ягодным, чуть терпким. Оно идеально шло к обстановке,  к пыли на полу, к инструментам, сваленным в углу, к картине, которая теперь смотрела на них со стены, как полноправный хозяин положения.

Они сидели на полу, прислонившись спиной к стене напротив ее шедевра, подстелив под себя какие-то старые газеты. Первый бокал выпили почти молча, просто чтобы смыть комок в горле и остроту переживаний. Второй уже сопровождался разговорами

Таня оказалась графическим дизайнером, работавшим удаленно на какую-то столичную фирму. Живопись ее тайная страсть, личное безумие, на которое вечно не хватало времени и смелости. Картина в прихожей была ее первой серьезной работой, принятой «в мир». Не на выставку, конечно, но в небольшой арт-салон в центре города...

— Я назвала ее «Шум», — сказала Таня, глядя на свои сине-золотые мазки. — Ну, знаешь, внутренний шум. Все эти мысли, сомнения, страхи, которые крутятся в голове и не дают уснуть. Хотела выразить их в цвете. А в итоге сама устроила самый что ни на есть реальный, бетонный шум на весь дом!

— И выразила, — искренне сказал Иван. — Я смотрю на нее и… слышу этот шум. Он не раздражает. Он… какой то даже живой...

Таня посмотрела на него с удивлением, потом улыбнулась.

— Спасибо. Хотя после сегодняшнего вечера я, наверное, переименую ее в «Перфоратор». Более буквально...

Они засмеялись. Смех был легким, сбрасывающим оставшееся напряжение...

Иван рассказал о своей работе,  скучной, рутинной, связанной с проверкой финансовых отчетов.

— То есть ты целыми днями ищешь чужие ошибки? — уточнила Таня, наливая третий бокал.

— В каком-то смысле, да...

— А сегодня нашел мою. С дюбелями. Профессиональная деформация!

— Самая приятная находка за весь месяц, — отшутился Иван, и почувствовал, что это чистая правда.

Они говорили обо всём и ни о чем. О том, как сложно жить одной в городе, где всё кажется чужим. О глупых сериалах, которые тайно любишь смотреть. О том, что лучший запах на свете,  это запах дождя на асфальте и свежераспиленной древесины. Оба избегали личных тем, не спрашивали об отношениях, о прошлом. Настоящего,  этого странного, пыльного, винного вечера, было сейчас более чем достаточно...

Бутылка быстро опустела. Полусумерки за окном сменились густыми синими сумерками, а потом уже и ночью. Очнулись они от того, что у Тани громко урчало в животе. Она покраснела и схватилась за него...

— Извини! Я с обеда ничего не ела. Все битвой была занята!

У Ивана в голове мелькнула мысль...

— У меня есть еда, — сказал он. — Готовый ужин. На двоих. Только… он немного простой...

— Лучше, чем сидение на полу в пыли? — спросила Таня.

— Хуже. Там у меня устрицы, которые я не люблю...

Таня замерла, потом ее лицо озарила новая, озорная улыбка.

— Обожаю устриц! Но я их никогда не ела. Всегда казалось, что это как-то… слишком. Для других людей. Для тех, у кого всё получается с первого раза и кто вешает картины без дыр в стенах, как я сделала...

— Тогда пойдемте, мадмуазель, — Иван с некоторой театральностью поднялся и протянул ей руку. — Устроим Вам гастрономический дебют среди обломков мечтаний о простом ремонте!

Они перешли в его квартиру. Таня шла на цыпочках, как по минному полю, оглядывая чистый, аккуратный интерьер.

— Боже, какой у тебя порядок. У меня после сегодняшнего, как после цунами!

— Это не порядок, — вдруг соткровенничал Иван, включая свет на кухне. — Это камуфляж. Чтобы никто не догадался, что внутри здесь тоже хаос.

Таня посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала.

Он разогрел устрицы (к своему удивлению, обнаружив, что смотрит на них теперь без прежнего отвращения), достал сырную тарелку, которую тоже припас, нарезал хлеба. Они сели на кухне, и это было в тысячу раз естественнее, чем тот продуманный ужин при свечах, которого так и не случилось...

Таня с комическим благоговением и легким страхом ковырялась в раковине устрицы, потом, зажмурившись, отправила ее в рот.

— Ну? — спросил Иван.

— На вкус… как море, в которое упал лимон, — выдавила она, прожевывая. — Странно. Но… ничего. Давай еще одну!

Они съели всех моллюсков, доели сыр и хлеб. Разговор тёк легко, как ручей после дождя. В какой-то момент Таня заметила на полке книгу по истории искусства.

— О, ты читаешь такое?

— Скорее, смотрю картинки, — признался Иван. — Чтобы хоть как-то компенсировать уныние цифр в этих отчетах!

Она потянулась за книгой, и ее свитер снова сполз, обнажив хрупкую ключицу и тонкую цепочку с каким-то мелким камушком. Иван поймал себя на том, что смотрит не на книгу, а на эту линию шеи и плеча. На пыль, все еще прилипшую к ее виску.

Внезапно Таня зевнула, широко, по-кошачьи.

— Ой, прости. Это не от скуки. Просто адреналин, наконец, меня  отпустил...

— Давай я провожу тебя, — предложил Иван. — И помогу хотя бы крупный мусор собрать.

Вернувшись в квартиру №37, они вдвоем упаковали в мешки осколки стекла и гипсокартона, свернули ковер, чтобы отряхнуть. Работали молча, в этой тишине, которая  была приятнее любой музыки. Когда основной хаос был устранен, они снова оказались перед картиной.

— Завтра куплю шпаклевку, замажу эту дыру, — сказал Иван, указывая на зияющую рану в стене.

— Не надо, — неожиданно возразила Таня. — Оставь!

— Почему?

— Как напоминание. О том, что не всё получается с первого раза. И,  что иногда помощь приходит оттуда, откуда ее совсем не ждешь. От разгневанного соседа, например!

Она повернулась к нему. В свете одинокой лампы в прихожей ее лицо казалось высеченным из мрамора,  резкие тени под скулами, блеск в глазах...

— Спасибо тебе, Иван. За всё. Ты спас не только картину. Ты спас мой вечер. А может, и больше!

Она встала на цыпочки и быстро, почти нежно, поцеловала его в щеку. Ее губы были прохладными и мягкими. Запах пыли, вина и ее легких, неуловимых духов смешался сейчас в головокружительный коктейль...

— Спокойной ночи, — прошептала она у его уха.

— Спокойной ночи, Таня...

Он вышел, закрыв за собой дверь. В своей тихой, идеально чистой квартире он долго стоял посреди гостиной, прикасаясь пальцами к тому месту на щеке, где осталось ощущение ее поцелуя. Шум в ушах от перфоратора давно стих. Но на смену ему пришел другой шум.  тихий, настойчивый, похожий на гул далекого моря или на биение сердца в раковине. Он подошел к окну, глядя на огни ночного города. Где-то там, за стеной, в двух шагах, спала эта девушка, которая повесила на стену свой «Шум». И ему, Ивану, вдруг отчаянно захотелось услышать этот шум снова. Не бетонный, а тот, что из ее краски и света...

Так вот и началось их странное соседство...

На следующий день Иван, как обычно, ушел на работу. Весь день цифры в отчетах плясали перед глазами, но мысли его были там, за стеной. Он ловил себя на том, что прислушивается к звукам в офисе, ожидая услышать знакомое «тррр-бух». Конечно, его здесь не было. Зато было чувство легкого, почти как бы подросткового ожидания...

Вечером, возвращаясь домой, он зашел в строительный магазин. Купил небольшую банку шпаклевки, шпатель, наждачную бумагу и… крошечное растение в горшке,  суккулент с толстыми, мясистыми листьями, похожими на каменную розу.

— «Для оживления интерьера», — сказал он сам себе, хотя прекрасно понимал надуманность этого  предлога.

Он стучал в дверь №37 с замиранием сердца, которого не испытывал со студенческих лет. Таня открыла почти сразу. Она была в обычных джинсах и футболке, волосы собраны в небольшой  небрежный хвостик и висел впереди под подбородком.
Выглядела она свежо, отдохнувшая, и только едва заметный синяк под глазом, куда она, видимо, сама ткнула пальцем себе во вчерашней битве, напоминал о перфораторном апокалипсисе...

— Привет соседу-спасителю! — улыбнулась она. — Заходи. У меня как раз чай закипает...

— Привет. Я вот… принес кое-что, — Иван протянул ей горшок с растением. — Для нейтрализации последствий строительной пыли. И для души!

Таня взяла горшок, ее лицо смягчилось.

— Какая прелесть. Спасибо. Как зовут?

— Кого  зовут?

— Ну, у меня все растения с именами. Вот тот фикус  Альберт. Монстера, это  Матильда...

Иван рассмеялся.

— Не знаю. Пусть будет… Перф. В память о нашем знакомстве и твоём перфораторе!

— Перф, — серьезно произнесла Таня, обращаясь к суккуленту. — Расти большим и сильным, и никогда не бери в руки ударный инструмент!

Они выпили чаю на ее кухне, которая сегодня выглядела уже почти прилично. Потом Иван приступил к заделке дыры. Таня сидела рядом на табуретке, подпирая подбородок кулаком, и наблюдала за его работой с таким вниманием, как будто он совершал акт самого высокого искусства.

— Ты так ловко это делаешь, — заметила она.

— Практика, — отозвался Иван, разравнивая шпаклевку. — Когда-то сам весь ремонт делал. Ошибок было больше, чем успехов, но руки помнят...

— А почему… один? — осторожно спросила Таня. — В такой большой квартире!

Иван замер на секунду, потом снова принялся за работу.

— Был женат...
Несколько лет назад. Разошлись. Она говорила, что я… невыносимо предсказуем! Что в моей жизни всё расписано по клеточкам, как в ее бухгалтерских отчетах. И что от меня пахнет не жизнью, а какой то  пылью архивных папок.

Он произнес это без ударения, просто как констатацию факта. Но Таня, кажется, услышала то, что было под его словами.

— От тебя пахнет шпаклевкой и… чем-то очень  надежным, — сказала она тихо. — Это намного лучше!

Он посмотрел на нее. Она не отводила глаз.

— А у тебя? — спросил он.

— Были попытки. Ничего тоже  серьезного. Всё как-то… не цепляло. Я думала, дело во мне. Что я слишком погружена в свои миры,  то в цифровые, то в краски. А потом поняла, что просто не встречала человека, с которым не надо было бы притворяться. С которым можно вот так сидеть в пыли, в старом свитере, с размазанной грунтовкой по щеке, и не чувствовать себя ущербной...

Они снова замолчали. Но это молчание было сейчас громким. Оно висело в воздухе между ними, густое и сладкое, как мёд...

Через пару дней Таня отблагодарила его по-своему. Когда Иван вернулся домой, на его двери висел небольшой холст в простом деревянном подрамнике. На нем была изображена… его же дверь. Та самая, серая, с номером 38. Но вокруг нее вились, взрывались цветом абстрактные вихри,  золотые, синие, зеленые. И из-за приоткрытой двери лился не свет, а тот самый хаос красок, что был на ее большой картине. Внизу аккуратной подписью было выведено:

— «Соседу Ивану. Дверь в мой шум. С благодарностью. Т.»

Иван повесил ее картину напротив своей кровати. Она смотрелась дико и нелепо среди строгих линий его спальни. И была прекрасней любой дорогой репродукции...

Так начался их роман. Неторопливый, лишенный обычной для новых отношений суеты и наигранности. Он вырос не из походов в рестораны и кино, а из этих мелочей, из самой ткани их соседского быта...

Иван помог Тане повесить полки в мастерской (она выделила под нее маленькую комнату), где теперь стояли тюбики с красками, палитры, пахло скипидаром и уже какой то надеждой.

Таня, в свою очередь, ворвалась в его упорядоченный мир, как ураган. Она могла позвонить ему в десять вечера и сказать:

— «Иван, выходи на балкон! Смотри, какая луна! Она прямо цвета моей новой краски, и я назову ее «лунный перламутр»!».

И он выходил, и они молча стояли, каждый на своем балконе, разделенные метром пустоты и объединенные одной луной...

Она часто  приходила к нему с ноутбуком, когда у нее «перегорал ее роутер», и работала за его столом, напевая под нос что-то несусветное. Он варил ей кофе именно такой, какой она любила,  крепкий, с двумя ложками сгущенки. Она, обнаружив, что он живет на полуфабрикатах, стала иногда готовить ему «нормальную еду»,  простые, но душевные блюда, от которых пахло детством и ее  заботой.

Однажды они вместе пошли в тот самый арт-салон, где висела ее картина. Иван с гордостью смотрел, как она, чуть робея, но с блестящими глазами, общается с владелицей. Картину еще не купили, но возле нее задерживались, что было уже победой.

Другой раз Таня уговорила его пойти на открытие выставки молодых художников в каком-то полуподвальном помещении. Там было душно, тесно, пахло дешевым вином и амбициями. Иван, привыкший к тишине, сначала чувствовал себя рыбой на берегу. Но глядя на то, как Таня впитывает атмосферу, как жадно рассматривает работы, как ее лицо отражает восторг или критическую оценку, он понял, что ни за что не хотел бы быть сейчас в другом месте.

Они касались друг друга случайно,  передавая чашку, или  протискиваясь в дверном проеме. Каждое такое прикосновение отдавалось тихим электрическим разрядом. Но ни один из них не решался сделать первый шаг к чему-то большему. Слишком ценным, слишком хрупким казалось то, что уже было. Они боялись сломать эту магию даже самым  простым движением.

Всё изменила эта дыра. Та самая, первая, которую Иван так и не заделал тогда окончательно...

Прошло почти  около месяца с их знакомства. Наступила поздняя осень, за окнами лил холодный, назойливый дождь. У Ивана на работе случился аврал,  готовился крупный аудит, и он возвращался затемно, вымотанный до предела. Войдя в подъезд, он услышал музыку. Не громкую, но отчетливую. Джазовую, меланхоличную саксофонную мелодию. Она доносилась из-за двери №37.

Он не стал стучать. Просто устало потянулся к своей двери. И тут музыка стихла. Дверь соседа приоткрылась, и в щели показалось лицо Тани.

— Иван? Ты это?

— Я. Привет. Не помешал?

— Да нет… Заходи. Что-то ты какой-то… бездыханный сегодня?

Он вошел. В квартире пахло свежей краской и  немного корицей. Таня что-то пекла. Она сама была в заляпанном краской фартуке, на голове — смешной платочек, завязанный как у бабушки.

— У меня сегодня творческий порыв, художественный!, — объяснила она. — И кулинарный, заодно. Сидела, писала новый этюд, а потом захотелось печенья. Садись, сейчас будет чай!

Иван скинул пиджак и с наслаждением плюхнулся на диван. Усталость накатывала волнами. Он наблюдал, как Таня двигается по кухне,  легкая, грациозная, совершенно в своей стихии даже с ложкой для теста в руке.

— Как этюд? — спросил он, закрывая глаза.

— Не знаю. Идет тяжело. Что-то не то. Хотела изобразить этот дождь… но получается просто серая хмарь. — Она вздохнула и подошла к мольберту, стоявшему у окна. — Посмотри, если не страшно...

Иван поднялся и подошел. На холсте действительно были в основном серые, свинцовые тона. Но в центре,  проблеск, слабая попытка желтого, будто луч света, пробивающийся сквозь тучи. Неуверенная, но живая линия...

— Мне нравится этот желтый, — честно сказал он. — Он как… как бы какая  надежда. Или память о солнце!

Таня посмотрела на него, и в ее глазах что-то дрогнуло:

— Спасибо. Иногда мне кажется, что только ты один меня по-настоящему видишь, как есть... И понимаешь...

Она отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и неловко дернула мольберт. Тот качнулся. Стакан с кистями и разбавителем, стоявший на табуретке рядом, опрокинулся. Жидкость бурым пятном хлынула на пол и… под стену. Прямо туда, где была та самая, незаделанная до конца дыра от перфоратора.

— Ай! — вскрикнула Таня, бросившись вытирать тряпкой.

Но было поздно. Разбавитель, агрессивный и едкий, просочился в гипсокартон через незащищенную внутреннюю полость дыры. И тогда случилось то, чего они оба вообще  не ожидали.

Стена… даже как то вздохнула... Раздался мягкий, влажный хлюпающий звук. И прямо на их глазах, вокруг старой дыры, размером с ладонь, гипсокартон начал медленно, неотвратимо размокать, темнеть и прогибаться внутрь. Еще минута,  и целый кусок стены, примерно полметра на полметра, с тихим, жалобным шумом обвалился внутрь, упав на пол в соседней комнате (оказавшейся кладовкой Тани) и подняв новое, уже настоящее, облако пыли.

Они замерли, уставившись на образовавшийся пролом. Сквозь него теперь была отчетливо видна кладовка Тани, заваленная коробками, и… торец стены соседней квартиры. Вернее, квартиры Ивана. Его стена...

Наступила тишина, нарушаемая только звуком дождя за окном и шипением разбавителя на полу.

Таня первой нарушила молчание. Она медленно опустилась на пол рядом с проломом и беззвучно захохотала. Смех был какой то  истеричным, с оттенком безумия.

— Ну вот, — выдавила она сквозь смех. — Я не просто картину не могу повесить. Я теперь и стену разрушила. Шедеврально!
Проломила границу между мирами. Извини, Иван. Кажется, я только что сделала нас соседями еще ближе. Теперь у нас как  коммуналка!

Иван подошел, сел рядом с ней на пыльный пол. Он смотрел на дыру. На свою стену, которая теперь была видна, как обнаженный нерв. На лицо Тани, по которому текли уже не то слезы, не то капли дождя с ресниц. И его тоже начало разбирать. Сначала тихое хихиканье, потом громкий, раскатистый, очищающий смех. Они смеялись оба, сидя среди обломков гипсокартона, пыли и разлитого разбавителя, пока не начало болеть в животах...

— Знаешь, — сказал Иван, когда смех пошел на убыль. — Мне кажется, это уже нам знак!

— Какой? — вытерла глаза Таня.

— Что стены,  это условность. Что они нам только мешают. — Он осторожно, через дыру, протянул руку. Его пальцы коснулись его собственной стены в его квартире. Потом он повернул руку и протянул ее Тане. — Видишь? Я могу коснуться своего дома, даже находясь у тебя!

Таня посмотрела на его протянутую руку, потом на его лицо. Смех угас, сменившись чем-то серьезным, глубоким.

— А что, если… — она начала медленно, — что, если не заделывать ее? Эту дыру. Пока...

— А что с ней тогда  делать?

— Сделать… окно. Маленькое. Вытащим пару, две кирпичей! Они вон, почти без раствора, как только держится эта стена! Стекло вставить, или просто занавеску. Чтобы можно было… заглядывать. Говорить даже... Передавать чай. Не выходя из своих квартир!

Идея была просто  безумной. Нелепой. Абсолютно непрактичной. И совершенно гениальной, если подумать!

Иван посмотрел на нее. На ее распахнутые, честные глаза, в которых отражалась его собственная, давно забытая смелость. Он подумал о всех стенах, которые строил вокруг себя годами. О порядке, который был его крепостью и его тюрьмой. О Елене, которая назвала его недавно скучным. О шуме перфоратора, который ворвался в его жизнь и всё перевернул с ног на голову.

— Да, — сказал он просто. — Давай сделаем это окно...

Они не стали ничего делать в тот вечер. Просто сидели на полу у образовавшегося портала, пили чай с только что испеченным, еще теплым печеньем, и разговаривали. Сквозь щели в кирпичах тянуло легким сквозняком, и казалось, что их две одинокие вселенные наконец-то соединились, образовав одну общую, немного пыльную, очень странную, но невероятно уютную мегагалактику...

А когда чай был допит, и печенье съедено, и дождь за окном превратился в мелкую, убаюкивающую дробь, Иван  взял Таню за руку. Нежно. Твердо. И потянул к себе. Просто к себе...

И она его поняла. Она встала, они оба  вышла в подъезд и вошли в его квартиру через обычную дверь. Она стояла на его пороге, всё в том же крашеном фартуке и бабушкином платочке, и внимательно  смотрела на него.

Он снял с ее головы платок. Распустил волосы. Они еще пахли краской, корицей...

— Твоя стена, — прошептала она, касаясь его груди. — Она совсем не серая. Я это сразу увидела. Она какая то золотая. Изнутри, в твоей  душе!

И он первый раз поцеловал ее.  Не в щечку. А в ее пухленькие и раскрытые губы...
Это был поцелуй, который копился все эти недели,  в их  совместном молчании, в волнующих  случайных прикосновениях, в смехе над этими  обломками гипсокартона. Поцелуй, во  вкусе  которого были и вкус вина их  первого вечера, и пыль, и шпаклевка, и сладость печенья, и запах  этого пролитого разбавителя. Поцелуй, в котором не было ничего непредсказуемого. Только живая, трепещущая, настоящая страсть, рожденная в самый неподходящий момент из этого  ужасного шума и проросшая сквозь все преграды, которые они сами же теперь  и разрушили...

На следующий день они вдвоем поехали в строительный магазин. Выбрали красивое, матовое стекло для импровизированного окошка, доборные профили, герметик. Иван, как более опытный, руководил процессом. Таня ассистировала, подавая инструменты и беспрестанно шутя.

Когда стекло было установлено, и они с двух сторон любовались на свое творение, Таня приложила к стеклу ладонь с его стороны. Иван сделал то же самое со своего. Их ладони совпали, разделенные лишь тонким прозрачным барьером.

— Ну вот, — сказала Таня, ее голос был слегка приглушен стеклом. — Теперь всё официально. Соседи с видом друг на друга!

— Лучший вид в мире, — ответил Иван.

Они так и жили. С своим окном в стене. Через него они могли общаться, не повышая голоса. Передавать чашки кофе по утрам. Дразнить друг друга, показывая что-то смешное. Иногда, поздно вечером, они просто сидели каждый у себя, читали или работали, и чувствовали присутствие друг друга через это стекло. Это был постоянный, ненавязчивый, успокаивающий контакт.

А еще через месяц, в один прекрасный снежный вечер, Иван пришел к Тане не через дверь и не через окошко. Он просто остался у нее...
И его зубная щетка мирно заняла место рядом с ее щеткой уже  в другом  стаканчике. А его скучные, строгие рубашки повисли в шкафу рядом с ее размалеванными свитерами...

Они так и не заделали дыру наглухо. Стеклянное окошечко  осталось. Как памятник. Как напоминание о том, что самые прочные стены рушатся отчаянным стуком, а самые нежные чувства иногда рождаются среди шума, пыли и полного хаоса. И что иногда, чтобы обрести что-то настоящее, нужно сначала разгневаться на соседский перфоратор, а потом найти в себе смелость постучать в дверь и предложить свою  помощь.

Ведь за этой дверью может оказаться не враг, а твоя судьба, вся в слезах, в пыли и с разбитым сердцем, которое только и ждет, чтобы его кто то смог повесить на правильный крючок рядом со своим сердечком...