В час, когда не ждёшь ты чуда

Облака тех краёв были неразлучны с горами. Они засыпали и просыпались на них, окутывая вершины непроглядным туманом. Лишь днём облака подскакивали над горами и рассеивались в небе, а вечером вновь опускались на алеющие в лучах закатного солнца горные макушки. Они нахохлившись восседали там, хранители тайны алтайских вершин…

«Отчего бы вам не расступиться, отчего бы не открыть хоть ненадолго Белуху, ленивые вы исполины?» — спрашивала я и на первом, и на третьем и пятом часах пути
по маршруту Горно-Алтайск — Мульта. Мне казалось, у этой дороги не будет конца, но в ночи мы всё-таки добрались до этого горного поселения с таким смешным, совсем не городским что ли, названием — Мульта. Ещё в автобусе мне стало холодно, а как вышла я из него, как ступила впервые на алтайскую землю, и сделалось ещё холоднее. Я стремилась на Алтай всей душой, но её пыл в первую же ночь остудила сырая и холодная горная ночь. Только яркие звёзды всё искрились и подмигивали высоко над головой, словно посмеиваясь надо мной, и вселяли робкую надежду на скорую улыбку на моём лице. Где-то неподалёку сонно шуршала речка. И больше ни звука вокруг — такая молчаливая тишина. Не откликалось сердце на веющий холодом зов Алтая. Хотелось мне лишь одного — отогреться, прильнуть к какой-нибудь тёплой печке. Да-да, об одной только тёплой печке я мечтала в ту первую свою алтайскую ночь…

А ведь не о такой встрече с этой землёй обетованной я мечтала в конце мая, когда на горизонте маячила вторая в моей жизни сессия, и межфакультетский курс в другом
корпусе Московского университета был единственной моей отрадой. Там я впервые и увидела фотографию Белухи: её показал лектор. Слишком загадочной почудилась мне тогда эта гора, расположенная, между прочим, на равноудаленом расстоянии от всех четырёх океанов! И вот тогда-то, прямо на полях своего конспекта, я оставила коротенькую заметку: «Алтай. Белуха. Увидеть»…

…Отогреться. Вот таким оказалось моё первое желание по приезде сюда. Но ему не суждено было сбыться, ведь я, наивная городская девчонка, не знала, что тепло раздобыть в этих краях — дело непростое. Что тепло здесь — не данность, но дар, самый настоящий дар.

Мне досталась комнатка на втором этаже деревянного домика, которую я разделила с до поры до времени необщительной незнакомкой. Мы вошли. Единственное окно было занавешено. В густой темноте, пропитанной незнакомым кисловатым запахом соснового дерева, я ничего не могла разглядеть, только чувствовала, что в комнатке едва-едва теплее, чем снаружи. Кое-как нащупала выключатель. Обрадовалась, что он-таки добросовестно выполняет свою миссию зажигать свет. И я, и — к счастью! — моя загадочная соседка быстро сообразили, что этой ночью согреться как следует мы не сможем, поэтому единственное наше спасение — сон, безмятежное забытьё, в котором неподвижное тело само накопит нужное ему тепло. Мы, не сговариваясь, без промедления решили ложиться.

Я пишу эту длинную заметку на последних страницах своего дневника. Согретая недавно выглянувшим из-за гор солнцем, я вспоминаю о той своей первой ночи в студёной комнатке на втором этаже. И кажется мне сейчас, что не было её, той ночи, что она — только леденящий душу сон, от которого россыпь мурашек пробегает по телу, и даже проснувшись ты всё продолжаешь жить этим сном ещё несколько мгновений. Вот как мне было холодно.

Но сейчас-то, вот в этот самый миг, когда моя тёплая и чуть смуглая от лёгкого загара рука с лёгкостью выводит на странице кончающегося блокнота слово за словом, мне тепло. И потому я продолжаю писать.

Так вот. Облака в тех краях непрестанно любили горы. Я убедилась в этом в то утро, когда очнулась от оцепеняющего ледяного сна. Моя постель стояла у стены, прямо под окном. Ах, сколько раз той ночью я упрекнула себя за то, что решила расположиться возле окна, где было ещё холоднее! Но теперь ничего не поделаешь, и просить у соседки поменяться немыслимо — кто знает, что она там подумает.

Я одёрнула плотную занавеску, ярко вышитую цветами, мельком глянула
в окно без всякой надежды очарования… А в окне словно и стекла-то не было: туман
низко стелется над необъятными просторами оливково-зелёной долины, и рассыпаны по
ней — то тут, то там — бревенчатые домики с белёными стенами, кое-где облупившимися, с пёстрыми оконцами и вспученными от частых дождей крышами. К стенам приткнуты телеги, навьюченные стогами сена, грабли, разноцветные канистры. А окружают домики низкие деревянные колышки, повыцветшие от времени — заборы, видимо. Сонная женщина в телогрейке, накинутой прямо на ночную сорочку, вплотную друг к другу развешивает на протянутую между стеной домика и электрическим столбом верёвку лёгкие, тонкие  маечки. Они слегка колышутся на утреннем ветру. Час ранний и очень зябко, но к полудню может разогреться — того и гляди телогрейку можно будет снять, вот тогда подсушенные маечки и пригодятся.

Начинает копошится пробуждающаяся деревенька, словно большой лесной муравейник. А её, с этой нарождающейся суетой нового дня, полного домашних забот, окружают безмолвные, ещё сонные горы. Сквозь облачную дымку над ними уже продирается солнце, но всё ещё сопротивляются, не уступают ему места облака. Ведь в этих краях они неразлучны с горами. Хотят, чтобы горы принадлежали им одним — ни ночи и ни дню, ни тьме и ни свету, а единственным только им.

Но солнце всё-таки вымаливает у облаков несколько часов, чтобы понежить свои лучи на сонных вершинах. И вот лучезарной синевой утра начинает сменяться блёклый рассвет, и вдруг тонкой солнечной лентой озаряются вершины гор, медленно выступающие из тумана. Постепенно эта полоса света ширится, струится вниз, озаряя лесистые склоны с рыжеватыми глиняными залысинами меж деревьев, и спускается к самому горному подножию. Открываются горы — горы света! Вершина за вершиной, ряд за рядом. И вот уже видна от края до края долина, в которой расположилась деревушка. Так отчётливо видна, словно я гляжу не в окно, а на лежащую на ладони картину, написанную густым, разноцветным маслом! И какая, оказывается, крохотная эта деревенька по сравнению со всей необъятной долиной… В тумане она была совсем зелёной, а вот выглянуло солнце — и сразу подсветило уже подёрнутые оранжевинкой осени барбарисы. «Странные они, эти барбарисы! Куда бы им торопиться? Почему бы ещё не позеленеть? Другое дело берёзы — слишком тонкие они, слишком беззащитные, чтобы перечить солнцу. Владеет оно роскидью их гибких ветвей, всё чаще и чаще оставляет в их волнистых прядях золотые прожилки осеннего золота. Ну а барбарисы-то чего приуныли так скоро?..», — вот о чём я думала в то первое утро, пока смотрела в окно. Именно тогда, в то самое утро, в душе моей появилась хоть и робкая, но всё-таки надежда: душа моя полюбит Алтай.

«А ведь и вправду горы здесь часто-часто за облаками скрываются!» — восклицала я
про себя час спустя, когда, с ночи так и не согревшись окончательно, садилась в экскурсионный автобус. Немалого стоило оказаться в нём без опозданий: рывком вставала я с тёплой кровати, стремглав бежала по холодному полу к обнаруженному под утро обогревателю, и долго не получалось у меня всунуть его в розетку. Я кинула на него свои единственные вязаные следочки. Едва хватило мне тепла собственного тела, чтобы хоть немного согреться. Славно, что хотя бы обогреватель отыскать получилось…

Автобус затормозил, и я почувствовала быстрый толчок. Встала, повесила на одно плечо небольшой походный рюкзачок. Cпрыгнула с высоких ступенек автобуса на влажную траву, окинула взором лесистые склоны Теректинского хребта. Белухи не видать… Куда там! Слишком низко стою, хоть и поднимались мы в гору около часа. До Белухи далеко-далеко. Говорят, правда, что если пойти по хребту вверх, по тропинкам, скрывающимся в хвойных перелесках, то дойдешь до поляны, с которой в безоблачную погоду открывается вид на Белуху. И вот я иду к заветной поляне. Иду и думаю о том, сколько людей, полных светлых надежд, бродили по этим тропам. Должно быть, искали люди светлый град Беловодье, а как только открывалась им вершина Белухи — понимали, что непременно найдут. И шли они, не ведая ни о чём, дальше. Верили только, что верной идут дорогой. И доходили ведь некоторые! Вера их приводила. Может, и я своё Беловодье на Алтае сыщу?..

Достигнув жужжащей кузнечиками поляны на отлоге Теректинского хребта, я
остановилась. От многоголосия звуков, многообразия запахов и высоты кружилась голова. Поляна в этом месте круто стремилась вниз, и за зеленеющим внизу хвойным лесом высились наслаивающиеся друг на друга, словно лепестки чайной
розы, горы. Одинокая могучая лиственница раскинулась на фоне этого голубо-зелёного горного пейзажа. Она росла неподалёку и словно манила к себе, слегка помахивая на ветру гибкими ветвями. Я пошла ей навстречу, лбом прислонилась к душистому прохладному стволу. Отрадно, светло, тихо стало на душе!

Горы касались своими макушками облаков, и всё-таки это были не
Белушьи вершины, потому что те ещё выше — они впиваются в облака, а не робко касаются их. Если бы облака в тот час рассеялись, я из-под своей лиственницы смогла бы увидеть в просвете гор один из отрогов Белухи. Но ведь им, облакам, не прикажешь…

На той поляне мы с группой пробыли около получаса. Сначала любовались далёкой
громадой гор, а потом, оглядевшись вокруг, спящими в траве крохотными мотыльками возле наших ног. А затем снова спуск, и вновь усиливающийся на солнце запах горной полыни, шум и прохладное дыхание бирюзовой Кучерлы. А вот заветное окошко автобуса, сквозь стёкла которого все пейзажи кажутся размытыми, словно акварельные краски, небрежно смешанные в чистой белой палитре.  Мы снова в пути. Вон засверкало что-то вдалеке, какая-то деревянная остроконечная крыша с крестом!

Выцветшие доски той крохотной церкви, к которой мы подъехали, будто дышали луговыми травами — клевером, кровохлёбкой, полынью. А чуть ниже, на покатом склоне,спускающемся к берегу Катуни, цвел арчын — алтайский можжевельник, срывать который испокон веков было велено только мужчинам. К полудню его зелёные мохнатые лапки прогрелись солнцем, и кустарник принялся издавать нежный хвойный аромат, смешивающийся с едва уловимым пресным запахом подмоченной Катунью земли. Я жадно вдыхала смесь этих ароматов. Свободой наполнялась. Аккуратно, с благоговением обходила густую поросль арчына — верила, что и вправду не должна касаться его женская рука.

Я потихоньку спустилась к тенистому берегу Катуни, пока группа моя любовалась ею с  прибрежного холма. В этом месте русло реки сужалось. Сначала взгляд мой бродил по движущейся водной глади, но когда я не спеша подняла глаза и окинула взором противоположный берег — на миг замерло моё дыхание. Я вдруг увидела двоих, сидящих на длинном упавшем стволе сосны у самой каёмки берега. Он потихоньку подсаживается всё ближе к ней, а Она не сопротивляется — всё равно пряди длинных русых волос скрывают бок её лица, и пока сама она, или речной ветер не удумают откинуть их за спину, щека её неуязвима. Но уже так близко он к ней, что она, верно, чувствует тепло его нагретого солнцем плеча, хоть оно всё- таки не касается её собственного изящного плечика. Знает она, как поступить, чтобы не обидеть-не задеть, но и оттянуть хрупкий миг их первого касания. Встаёт, шагает
неторопливо к воде и, доверчиво оборачиваясь назад — туда, где уже поднимается он
—, говорит, верно, что-то вроде: «Пойдем? Хотели ведь искупаться-то!». И шагает в студёную воду. «Наверное, и ноги белеют от холода, и вылезти скорее хочется — а она всё стоит не движется», — думаю я. А он в этот миг размашистым шагом, смело заходит в воду, ещё дальше неё. Незаметно морщится его нос и подпрыгивает на миг верхняя губа от подступившего вдруг холода. Она хоть в теньке сидела, а он-то — на самом пекле! Должно быть, обжигает его светлую кожу холод стремительно бегущих речных потоков. Обоим зябко — и обоим нипочём.

На вдохе он смело и стремительно ныряет в воду, вслед за ним окунается и она, держа обеими руками наскоро скрученный и ничем незакреплённый пучок мягких волос. Напрягается её тонкая шея и две жилки выступают на ней, пока она погружается на миг в студёную воду. Выпрыгнув по пояс из воды, бегут они вместе к берегу, и хрусталики брызгов разлетаются в стороны, заглушают их общий смех. Выбегают они на пятачок солнечного света, который становится всё меньше (уже облака набегают на небо!). И вот они вместе, Он и Она, сидят на упавшем стволе сосны, только оба теперь — на маленьком солнечном пятачке. И такой крохотный он, этот кусочек солнечного света, что едва ли умещаются они на нём. Потому и сидят теперь плечом к плечу. Ютятся. Ладони его теперь не сжаты в кулак, а расслабленно свисают с колен. И сидят они рядом долго, и тихие разговоры ведут о чём-то. И кажется им, что никто не видит их, только слышат, как шумит у самых их мокрых ног бурная Катунь. Ей они перепоручают сокровенные свои признания. Пускают по ней, словно невидимые бумажные кораблики, тихие слова. А потом он протягивает ей руку. Вместе встают и поднимаются они по крутому песчаному склону, и вдруг исчезают между гибкими стволами берез и сосен, этого дивного алтайского разнолесья.

В тот солнечный час тем двоим с противоположного берега Катуни было дано немного: ствол упавшей сосны, крохотный островок солнечного света… Нет, не так. В тот час им было дано всё. Даже непокорные облака замерли в небе и безропотно ждали, пока эти двое наговорятся и накупаются. Облака не заслоняли солнце и не плевались дождём. И вот о чём я, волей судьбы или случая оказавшаяся так близко, думала, пока наблюдала за ними: если сказка этих двоих не продлится долго и закончится здесь же, на противоположном от меня берегу Катуни, то сохранят её молчаливые листки моего дневника. Раскрою я однажды его — и перечитаю эту алтайскую историю, которую моя рука записывала вторя шёпоту двух юных сердец. Сказку, сотканную из хрупкой невидимой нити только-только зарождающегося чувства. Прочту её я, и потом прочтут мои дети. Ведь так и должно, наверное, случаться иногда: люди будут бросать булыжники в реку Вечности, перекрывая её поток, а она, эта река, будет снова и снова находить своё продолжение в неприметном ручейке. В постоянно обновляющем свои воды ручейке слов, в котором сохраняется вечность, потому что слово непрестанно живёт в наших мыслях, в памяти. И в тот день, на
противоположном берегу Катуни, я запечатлела маленькую Вечность. Вечность первого
чувства, высказанного не словом, а робким касанием ещё не подсохших после купания
плеч…

Вдруг сзади захрустел волглый ельник. Кто-то приближался и кликал меня. «Неужели всё, что было, длилось всего-то десять минут?!» Бросаю быстрый взгляд на тот берег — там никого. Душой улыбаюсь. Мне одной дано было узнать ещё одну тайну Алтая. И,
наскоро повесив на одно плечо лёгкий голубой рюкзачок, я пошла навстречу зовущему меня голосу. Вернулась к своей группе. Вновь поднялись мы к горной церковке. Торопились, чтобы успеть заглянуть внутрь до её закрытия. В алтайских церквях царит согласие природного и человеческого начал: солнечного света и озаряемых им икон, томных запахов душистых луговых трав и сладкого ладана , щебета птиц и пения небольшого приходского хора.

И вот мы входим в обитель тишины и молитвы. Теплый дневной свет озаряет деревянные
Стены. Кое-где подтёки сосновой смолы на простых деревянных досках напоминают позолоту и становятся прозрачно-янтарными, лишь только касается их луч солнца. Здесь дивно пахнет свежим деревом. Церковка эта — старообрядческая. Молебен, верно, закончился недавно, и возле алтаря всё еще тлеет единственная свеча.

В тот час в крохотной церкви собрались разные люди — и верующие, и сомневающиеся, и смущённые. «Но должно ведь что-то объединить, непременно должно!», — вот о чём я
думала. И тут стоящая слева от меня Марианна — наша путеводная звёздочка алтайская— тихо и, кажется, немного робко, спросила: «Кто-то, может быть, Отче Наш знает?». Неловкое молчание. Я напрягла горло и губы, потому что хотела ответить, что знаю, но осеклась и продолжила молчать. Совсем недолгим было это безмолвие, но, пока бежали его мгновения, в моей голове вихрем проносились противоречия: «Я знаю! Ведь знаю… А начну петь — хватит ли силы голоса? А что, если никто не подхватит меня? Ведь тогда остановлюсь, оборвусь на полуслове. Лучше уж помолчу». Но в тот миг кто-то рядом со мной тихо, протяжно, сосредоточенно начал: «Отче наш, Иже
еси на Небесех…»

Это была Аня — моя соседка по комнате, та самая необщительная
незнакомка! И, как шум Катуни вторит гулу Кучерлы, я торопливо подхватила Анину тональность всеми силами своего стеснительного голоса и сосредоточенной мысли: «Да святится имя Твое…». Слева от меня послышался мягкий голос Марианны. Тихое трёхголосие разлилось под сводами церкви.

В тот миг имя Его действительно освещало всё. Оно сверкало в наших взглядах, на
миг встретившихся и вновь устремившихся вдаль. Отражалось в высоких окнах, в
безоблачном небе и в лицах всех, кто стоял рядом. Я не сомневаюсь и сейчас — в ту минуту, в минуту нашей так неожиданно разлившейся молитвы, на обоих моих плечах сидели ангелы, и пели со мной. И потом только, спустя несколько дней, поняла я, как причудливо были схожи их имена — Анна и Марианна. Ангелы мои.

А Белуху мы в тот день так и не увидели. Не увидели мы её и в следующие дни. Каждый день я просыпалась, не зная, что меня ждёт — солнце или дождь, ласковое ли тепло или грозный холод. Не знала, буду ли я спокойно сбрасывать одеяло по утрам или, задержав дыхание, выпрыгивать из тёплой постели и нестись к обогревателю, чтобы поскорее воткнуть его в розетку и кинуть на него свою уже не единственную пару шерстяных следочков. Когда я просыпалась, я знала наверняка лишь о том, что сегодня мне суждено уснуть счастливой.

А облака всё не разлучались с горами, хоть каждый день и уступали на несколько часов своё место солнцу. Они всё равно  парили поблизости. Овёс уже терял свой оливковый блеск и становился золотистым. Летели дни. Отбирала у пышного лета права худощавая осень. Наступала пора уезжать.

Я дописываю эту длинную заметку в предпоследний день, сидя на террасе деревянного
домика, который уже так и прозвала — «мой домик». Я отогреваюсь только-только вышедшими лучами полуденного солнца. Напротив меня — аил, и по его покатой крыше стелется белёсый дымок. Бросаю взгляд на выглядывающие за ним горы, над которыми вновь нависают дождевые облака. В этих краях облака очень любят горы. Но теперь я смотрю на них с любовью, на эти пухлые, вредные облака, ведь уже знаю, что дождь на Алтае непременно разрешается солнцем. Сначала он льёт непроглядной стеной, за которой ничего не видать, но из серой хмари вдруг пробивается солнце и заставляет прищурить глаза, и окрашивает повернутую к нему щёку в розовый — пусть и скрывают её от солнца пряди моих длинных русых волос… Соединяясь с дождём, впитывая в себя капли влаги, солнце каждый раз радостно приветствует водные потоки. И тогда млеет дождь, пригретый его лучами, и рассыпается вдруг по небу двойной радугой. Ра-Дугой. Дугой радости, значит. Улыбкой небесной рассыпается.

И вот, вглядываясь в проплывающий над соседним аилом дымок, я каждой своей клеточкой начинаю чувствовать, благодарить тепло. Я больше не зыбка, не досадую ни на что, я чувствую невыразимое восхищение местом, куда стремилась душой, и куда в итоге попала.

Впереди — моя последняя алтайская ночь. Небо ясно, и я знаю, что скоро распахнутся в ночи бесчисленные очи неба, очаруют меня своей таинственной, далёкой, безмолвной красотой. И где-то вдали — я знаю точно! — будут смотреть на эти звёзды те юные влюблённые. Дышать этими звёздами будет притаившаяся, так и не открывшаяся мне за облаками Белуха. Знаю наверняка, что будет любоваться ими Марианна, возвращаясь домой.Хоть она и видела эти небеса уже много раз, я уверена: не перестаёт она трепетно приветствовать их каждую ясную ночь. Рядом со мной тихо сидит Аня. Мы заранее условились любоваться звёздной ночью вместе. И тогда я вновь вспоминаю и мысленно пропеваю молитву, так неожиданно сблизившую нас, и заново
вдумываюсь в её слова: «Да приидет Царствие Твое… яко на небеси и на земли». Вновь
поднимаю на небо взгляд. Да приидет Царствие Твое… Сбудется сегодня ночью, непременно сбудется! Совсем скоро, как только солнце уйдет за горы, я увижу Твоё Царствие Небесное на Земли, Господи. В темноте звёздной ночи сольётся оно с нашим земным, и молчаливо войдем мы в твою Обитель, сами того не ведая. Всё великое ближе, чем кажется, и к нашим молитвам, нашим желаниям неустанно прислушивается Бог. Он просто требует от нас смирения, чтобы не мыслили мы разгадать его тайн, а просто жили и верили. Жили - и верили.

Легким летним сном пролетела последняя алтайская ночь. Настало наше последнее утро. Пора уезжать. Устроившись в автобусе, который довезёт нас обратно в Горно-Алтайск, до аэропорта, я вновь раскрываю свой дневник — лишь несколько пустых строчек осталось в нём. Смотрю в окно. Слегка туманно алтайское утро. Но что это там, в просвете гор, что за лепестки роз, припорошённые снегом?

«Остановите на минутку автобус, остановите!» — кричу я. В тот миг, торжественно выплывая из облаков, с нами прощалась Белуха.

2025