По эту сторону стены

Женька ещё больше располнела, как-то даже обабилась. Впервые за четыре года нашей знакомства покрасилась в блондинку — я её на рынке не сразу узнала. Сама подошла, поздоровалась. Поболтали, договорились встретиться. Оказалось, что её нынешний парень — мой старый знакомый Вадик.

Вечером у них собралась компания. Шум-гам, пьяные дружбаны Вадика, жизнерадостная Женька блещет в этой компашке, сам Вадик не дурак заложить за воротник. Я обратила внимание на её подругу Варю, она оказалась тут не ко двору — скромная и милая девушка, не из этих бухающих компашек. Варя оказалась хозяйственной: уже за полночь взялась мыть гору посуды, пока парни горланили песни «Сектора Газа», «Ляписа» и «КиШа» под гитару. Я, как повар в прошлом, вызвалась помочь.

На тесной кухонке мы стояли близко. Ненароком коснулась её руки — Варя сделала вид, что не заметила. Тогда я, уже изрядно выпившая, вдруг поцеловала ей тыльную сторону ладони. А потом — сейчас уже не вспомнить, как именно, пьяный мозг стёр детали — мой язык на секунду оказался у неё во рту. Она не оттолкнула, но и не ответила, зубы не разжала. Не устроила скандала, а просто отстранилась. Вскоре Варя собралась домой, прихватив пару книг русской классики из домашней библиотеки почитать. Я же раздобыла её номер. Миловидная, тихая — отметила я для себя. С такими не гуляют — на таких женятся.

Гости постепенно разошлись. К полуночи остались втроём: я, моя сисясто-жопастая Женька и её Вадик. Тот, напевшись и напившись, благополучно отрубился. Мы с Женей, хохоча и спотыкаясь, минут десять пытались втащить этого урчащего увальня на диван — он снова и снова съезжал на пол. Наконец, красные от смеха и усилий, мы его побороли и водрузили на место окончательно.

Я с наслаждением наблюдала, как при каждом движении колышется её тело — эти здоровенные сиськи под футболкой, как ходит ходуном её попа в обтягивающих чёрных брючках. Попа и тити! Я вас освобожу! — кричало у меня внутри. С такими пышными формами у меня ещё не было ни одной девчонки. Надо срочно пополнить коллекцию.

Я, будто невзначай, прижалась к ней сзади, потерлась о её мягкую, пышную попку. Она, возясь с телом Вадика, словно не заметила. И я вдруг застеснялась. Да, вот так бывает — когда очень хочется, становишься нелепо робкой. Сердце забилось сладко и щемяще.

«Ну, наконец-то! — выдохнула Женька, глядя на спящего парня. — Ты не представляешь, как я с ним за два года намаялась! Пьяница! Почти каждую неделю так. Ой, тошно мне!»

Но по её хитрым, чуть влажным глазкам я поняла — моё прикосновение не прошло даром. Сердце ёкнуло от предчувствия. Я осторожно погладила её правую ягодицу, потом поцеловала в шейку, чуть ниже мочки уха.

— Пойдём покурим! — решительно сказала она. И прежде чем я сообразила что-либо, её язык — влажный, тёплый и с горьковатым привкусом вина — на несколько секунд решительно вошёл мне в рот. Сама.

Вадик мирно посапывал, уткнувшись в стенку.

На балконе было уже не до сигарет. Я притянула её к себе, начала гладить спину, грудь, эту самую дивную попу. Она обвила мою шею руками.

— Что, нравится моя попка? — обдала она меня спиртным, тёплым дыханием.
— Просто обалденная! — выдохнула я искренне.
— Ну, хоть тебе... А этому — всё «худей да худей». Стыдно, видите ли, ему с такой на пляже показаться! На себя бы посмотрел. Бирюк!
Она говорила с внезапной горечью, и я поняла — попала в точку. Её полнота была новым камнем преткновения.
— А мне и здесь хорошо, — Женька уже снова хитрила глазками. — Меня устраивает быть такой. Не все мужики нос воротят, есть те, что заглядываются — во! Формы! — Она приподняла грудь, и под тканью закачались те самые «титечки». — Да и попка ничего! — самодовольно погладила себя по бедру.
— Да они просто ничего не понимают в женской красоте, — поддержала я её.
— То-то и оно! Ещё килограмм десять — и пойду в шоу толстушек!

Она говорила бойко, но в словах слышалась уязвлённость. И это делало её ещё желаннее. Я притянула её снова, и наш поцелуй уже был страстным и долгим.

Когда мы накурились, я уже неистово целовала её шею, щёки. «Сильно дало в голову. Мне б девчонку голую!» — вертелся чей-то стишок в моей одурманенной спиртным голове. Женька схватила меня за руку и потащила с балкона, на цыпочках, мимо спящего Вадика.

В дальней комнате мы рухнули на диван. Я задрала её футболку, сняла лифчик. Бесценные сисечки целились в меня, полные, тяжёлые. Никогда ещё мне не подставляли таких пышных прелестей! Ласкала их руками, губами, пока Женечка не застонала тихо и блаженно. Потом мы спустили с неё брючки и ажурные трусики.

Вдруг из соседней комнаты донёсся громкий храп. Мы застыли. Сердце колотилось где-то в горле. Звук стих. Женька, на всякий случай, натянула лифчик обратно, но не застёгивала. Опасность лишь распаляла.

Всё было торопливо, «по-походному», но обалденно. Её тело было горячим, податливым, отзывчивым. Она не была пассивной — её руки запутались в моих волосах, а потом одна ладонь скользнула под мою майку.

— А у тебя… маленькие, — прошептала она с любопытством. — И твёрдые…

Потом был долгий, сдавленный стон, который она приглушила, уткнувшись мне в плечо. Наша авантюра удалась.

Мы лежали, слушая гудение ночного города и храп из-за стены. Я водила кончиками пальцев по её мокрой от пота спине, по растяжкам на боках — серебристым звёздочкам, которые она, наверное, ненавидела. Женька прижалась лбом к моему плечу, дыша ровно и глубоко.

— Опасно, — тихо сказала она, и в этом слове не было сожаления.
— Зато весело, — так же тихо ответила я, чувствуя, как что-то сдвинулось между нами, стало серьёзнее.

Она молчала так долго, что я подумала — заснула. Но потом её голос прозвучал прямо у моего уха, глухой и без интонаций, словно она читала чужой текст:

— А знаешь, я в шестнадцать весила сорок восемь кило.

Я не отозвалась, просто перестала водить пальцами, замерла. Продолжать ласкать её сейчас было бы кощунством.

— Прыгала в длину, бегала. Косичка, голые коленки. Все думали — ребёнок. А он — нет.
Она сделала паузу, будто примерялась, как сказать дальше. Храп за стеной стал на секунду громче.
— Тренер. Говорил: «У тебя талант, Жень. Надо индивидуально позаниматься». Индивидуально… это оказалось в его кабинете на старом мате. Он был потный, пах лыжным воском и чем-то кислым. А у меня в носу стоял этот запах. Долго потом стоял.

Мне перехватило дыхание. Я обняла её крепче, прижала к себе. Она не сопротивлялась, была податливой и тяжёлой.

— Я никому не сказала. Ты первая. Стыдно было. Как будто я сама виновата — короткая юбка, приветливо, но без задней мысли улыбалась ему… А потом ещё. Потом, когда в институт пошла, один препод… Тоже «талант» разглядел. Я уже понимала, к чему дело идёт. Сбежала. Но после этого… после этого я как будто перестала есть. То есть ела. Но не то.

Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. Я видела её профиль в полутьме — прямой нос, влажный блеск глаз.

— Я начала толстеть. Сперва понемногу. Потом — как на дрожжах. И это… это было облегчение. Никто больше не смотрел так. Не заглядывал под юбку. Не щипал. Я стала большой. Невидимой. Как скала. Или как шкаф. За шкафом не пристают. Его обходят.
Она горько хмыкнула.
— А потом встретила Вадика. Он сначала говорил, что я — «настоящая женщина». А теперь… теперь я для него проблема, которую надо решить. Вернуть меня в те сорок восемь кило. Туда, где было так страшно. Я не могу, Алиса. Я лучше умру.

В её голосе не было истерики. Была леденящая, отутюженная годами усталость. Вся её пышность, этот «рубенсовский» размах, её шутки про «шоу толстушек» — оказались крепостной стеной. И я, со своим вожделением, сегодня ночью не штурмовала эту стену. Я, сама того не зная, получила ключ и тихо вошла внутрь, в ту самую запретную комнату, где всё ещё плакала четырнадцатилетняя девочка с голыми коленками.

— Жень… — начала я, но слов не было. Все слова были пусты и плоски.
— Молчи, — перебила она. — Не надо. Ты… ты сегодня гладила меня. И целовала. И, чёрт возьми, ты хотела меня. Вот эту. Под сотню килограммов страха и сала. Мне казалось, это невозможно. Что так не бывает.

Она повернула ко мне лицо. По её щеке, затерявшись где-то в районе виска, скатилась слеза.
— Спасибо. За то, что доказала, что бывает.

Мы долго молчали. Потом она поднялась и стала молча, медленно одеваться. Каждое движение было будничным, лишённым стыда или кокетства. Она надела свою броню обратно, застёгнула, затянула ремень. Но что-то изменилось. Трещина прошла через эту броню.

У двери, провожая меня, она обернулась.
— Я позвоню, — повторила она своё обещание. Но теперь это звучало не как намёк на продолжение интрижки, а как клятва. Клятва самой себе.
— Я буду ждать, — сказала я.

Я вышла на рассвет. Воздух был колючим и чистым. Я не чувствовала себя победительницей, соблазнительницей. Я чувствовала себя… свидетелем. Соучастницей в чём-то гораздо большем, чем очередная постельная авантюра.

В кармане лежала её записка с телефоном. Теперь это был не трофей, а что-то вроде гранаты с выдернутой чекой. Я не знала, что будет дальше. Знало ли это она сама? Сможет ли её «броня», однажды признанная желанной, защищать её по-прежнему? Или теперь ей придётся искать новую защиту — или, может быть, впервые в жизни попытаться жить без неё?

---

Звонок раздался не на следующий день и не через два. Прошла целая неделя, серая и унылая. Я почти убедила себя, что всё было лишь пьяной галлюцинацией, странным сном в чужой квартире, что записка в кармане куртки — просто клочок бумаги. Но когда на экране всплыл знакомый номер, сердце в груди сжалось, точно в ледяные тиски.

— Алло, — голос у меня звучал хрипло от неожиданности.
— Это Женя, — на том конце было тихо, почти без интонаций. Ни «привет», ни «как дела». Просто констатация факта. — Ты… свободна? Можно зайти?

Через сорок минут она стояла на моём пороге. Та самая, «сисясто-жопастая Женька», но какая-то пришибленная. В огромном бесформенном свитере, в тех же чёрных брюках, которые теперь казались не соблазнительными, а просто удобными. На лице — ни капли боевого задора, только усталость в уголках глаз и какая-то вопросительная напряжённость.

— Проходи, — я отступила, давая ей дорогу.

Она прошла в комнату, села на краешек дивана, положила руки на колени, будто на приёме у врача. Я принесла чай. Мы пили молча. Тишина была густая, неловкая, но не враждебная.

— Ну как? — наконец спросила я, не выдержав.
— А что? — она посмотрела на меня поверх кружки. — Всё как всегда. Вадик вчера снова принёс распечатку какой-то чудо-диеты. Сказал, вложил душу.
— И что ты?
— Вылила ему в голову остатки вчерашнего борща, — она сказала это ровно, без злорадства. — Он даже не понял сначала. Потом орал, конечно. Ушёл.

И вдруг она поставила чашку, встала и подошла к большому зеркалу в прихожей. Встала перед ним в полный рост, вглядываясь в своё отражение, будто видела его впервые.
— Ты правда считаешь это красивым? — спросила она, не отрываясь от зеркала. Её голос был лишён вызова. Это был чистый, незащищённый вопрос.

— Я считаю тебя красивой, — осторожно сказала я, вставая и подходя к ней сзади. — Всю. И то, что снаружи. И то, что внутри. И ту, которая рассказала мне про тренера.

О она зажмурилась, будто от боли.
— Мне страшно, Алиска… Боюсь, что если я поверю тебе, то эта стена рухнет. А за ней ничего не останется.

Я обняла её сзади, и мы смотрели в зеркало — странная, неразрывная в этот момент пара.
— Знаешь, — начала я тихо, мои слова ложились прямо на её ухо, — ты — не крепость-одиночка на пустынном берегу. Ты — часть целого материка. Ты думаешь, твои растяжки, твоя полнота, твой страх перед зеркалом — это какая-то личная, позорная аномалия?

Она молчала, слушая, её взгляд в отражении стал чуть внимательнее.
— Есть целое движение, Жень. Оно называется бодипозитив. Но это не просто «полюби своё тело», как идиотский слоган из рекламы. Это — политика. Это — война. Война против системы, которая веками зарабатывала на женском стыде. Против индустрии, продающей крем от целлюлита и таблетки для похудения. Ты не одна. Ты — в строю.

Я чувствовала, как она замирает, впитывая.
— В шестнадцатом веке художник Рубенс писал женщин твоего типа, и они были эталоном. Пятьдесят лет назад Мэрилин Монро носила сорок восьмой размер по нашим меркам и сводила с ума мир. А теперь тебе впаривают, что ты — брак. Но брак — не в тебе. Брак в их глазах. В глазах твоего бывшего тренера, Вадика, всех этих «доброжелателей». Они — система. А ты и тысячи таких, как ты — вы не сломавшиеся детали. Вы — живое, дышащее сопротивление.

Я повернула её к себе, чтобы видеть её лицо.
— Твоя полнота после насилия — это не уродство. Это память тела. Оно построило форт, чтобы выжить. И теперь ты имеешь полное право решать: нужен ли тебе ещё этот форт? Может, теперь, когда ты знаешь, что за стенами — не враги, а союзники, ты захочешь потихоньку разбирать эти стены. Камень за камнем. Не чтобы стать худой. А чтобы стать свободной в этом теле. Чтобы оно слушало тебя, а не страх.

В её глазах, полных слёз, мелькнула искра — не надежды ещё, но жгучего интереса. Удивления.
— Откуда ты… всё это знаешь? — прошептала она.
— Читаю, — просто ответила я, пожимая плечами. — Меня всегда интересовало, почему то, что естественно для одних, объявляется болезнью для других. Почему наше удовольствие от собственного тела — чья-то угроза. Ты — мой самый живой и самый красивый учебник по этой теме.

Она снова посмотрела в зеркало. Но теперь её взгляд был не испуганным вопрошанием, а изучением. Как будто она впервые разглядывала не врага и не проблему, а явление. Историческое. Политическое. Своего рода произведение искусства, на которое наклеили не тот ярлык.
— Целый материк, говоришь? — она произнесла это задумчиво, пробуя на вкус новую мысль.
— Целый материк, — подтвердила я. — И я знаю, где искать карты. Если захочешь.

В этот момент её плач перешёл во что-то другое. В сдавленный смешок, в стон облегчения, в глубокий вдох. Она обхватила меня руками — уже не с детской отчаянной силой, а с невероятной, осознанной благодарностью. Её «спасибо» прозвучало беззвучно, но оно было написано в каждом сантиметре её расслабляющегося тела.

Я сделала шаг и осторожно обняла её сзади, положив подбородок ей на плечо. В зеркале наша странная пара — её мощная, закованная в свитер фигура и моё худощавое тело за её спиной.
— Стены нужны, чтобы от кого-то защищаться, — тихо сказала я ей в ухо. — А если не от кого? Если я по эту сторону стены?

Она медленно развернулась ко мне. Её лицо было мокрым от слёз, которые она даже не пыталась скрыть.
— Ты… останешься? На этой стороне? Даже если я не буду… не буду с тобой спать? Даже если я просто буду вот такая. С твоим чаем. И молча. И со своими страхами?

В её глазах читалась не просьба, а проверка на вшивость. Проверка всего, что случилось той ночью. Я поняла: это и есть точка выбора. «Соблазнение» закончилось неделю назад. Сейчас начиналось что-то другое.
— Останусь, — сказала я просто, потому что это была правда.

Она обхватила меня руками — не в страстном порыве, а с отчаянной, детской силой, прижалась ко мне всем своим массивным, тёплым телом, спрятала лицо у меня на шее. И тихо, тихо заплакала. Не от горя. От облегчения. От того, что её наконец-то обняли не вопреки, а потому что.

---

С этого дня началось наше странное сожительство. Не роман в привычном смысле. Женя так и не переехала ко мне, но её вещи постепенно занимали пространство: сначала зубная щётка, потом любимая кружка, толстовка, оставленная на стуле. Вадик исчез из её жизни тихо, как дурной сон, — он звонил пару раз, что-то кричал в трубку, но, не встретив привычного отпора или оправданий, сдулся. Ему нужна была проблема для битвы, а Женя перестала быть проблемой. Она стала просто собой.

Иногда по ночам её била паника. Она просыпалась от кошмаров, вся в холодном поту, и я, не спрашивая, просто держала её, пока её дрожь не утихала, а дыхание не выравнивалось. Мы почти не говорили о том, что случилось в юности. Эту дверь она приоткрыла один раз, и сейчас ей нужно было время, чтобы привыкнуть к свету из щели.

Однажды вечером она стояла перед моим зеркалом в одном белье — практичном, хлопковом, не соблазнительном. Смотрела на свои бока, на живот, на грудь. Потом сказала, глядя на наше отражение:
— Знаешь, он был прав. В одном.
— Кто?
— Тренер. У меня и правда был талант прыгать в длину. Я могла летать.

Она сказала это без горечи. С лёгким, почти научным любопытством. Как констатировала факт о незнакомом человеке. И в этот момент я увидела в её глазах не боль прошлого, а искорку любопытства к будущему. Не к тому, чтобы вернуться в те сорок восемь кило. А к тому, чтобы узнать: а на что способно это тело, её тело, здесь и сейчас? Не как на крепость или тюрьму, а просто как на инструмент. Для прыжков? Нет, слишком поздно. Но, может быть, для чего-то другого?

Прошло три месяца. Она по-прежнему «пышка», «рубенсовская красотка». Но в её походке появилась лёгкость, не физическая, а внутренняя. Она снова шутила, но её шутки стали добрее, без едкой самоиронии. Она записалась на плавание. Сказала: «Хочу чувствовать, как вода держит. Должно быть приятно».

Я смотрела на неё и понимала, что я, сама того не желая, стала мостом. Мостом между той Женей, что пряталась за стеной из плоти, и той Женей, которая, возможно, когда-нибудь снова сможет летать. Или хотя бы просто — смело и радостно идти по земле.

Это была не моя история. Это была её история освобождения. И быть в ней свидетелем, быть этой тихой гаванью на её пути — оказалось куда страшнее, сложнее и бесконечно важнее, чем любое соблазнение очередной девчонки.

А тем временем на заднем плане теплилась ещё одна история. Та самая Варя, с которой мы ночью мыли посуду. Мы переписывались «ВКонтакте». Ни-ни, пока никакого флирта! Ну, почти… И мы уже договорились встретиться на собрании местных литераторов, где я буду петь песни под гитару, чтобы разбавить скучноватое чтение стихов пожилыми людьми. И чуяла я, что говорить будем с Варей мы не только о русской классической литературе и местных поэтах. Но это уже совсем другая история.