Повесть о безмятежном детстве

НнМИРЫ НАИЗНАНКУ.
МИР НОМЕР НОЛЬ

Посвящается Дмитрию Гродницкому.



                Оглавление:

Книга первая. Повесть о безмятежном детстве

Книга вторая. Повесть о кризисе среднего возраста

Книга третья. Повесть об убегающей молодости



КНИГА ПЕРВАЯ
ПОВЕСТЬ О БЕЗМЯТЕЖНОМ ДЕТСТВЕ

    Ибо время, столкнувшись с памятью,
   Узнаёт о своём бесправии.
                Иосиф Бродский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Место действия – Андрианаполь.
Время действия – 22 января 1979 года.

                I
Дубак стоял жуткий.  Ученик девятого класса Владимир Ведрашко даже чуть-чуть пожалел, что не послушался бабушку. Хотя бабку Владимир слушался редко. И когда сия убелённая сединою старушка вдруг громко потребовала, чтобы внучек надел не модную шведскую куртку, а старую дедушкину шинель, Ведрашко, если честно, подумал, что это такой специфический старческий юмор.

Ведь как ни глупа была бабка, но даже она понимала, что взрослый шестнадцатилетний мужчина не может шастать по городу в генеральской шинели с отпоротыми погонами.  И, когда внук, отстояв свой прикид, прорвался с боем на лестницу, бабка, конечно, только для виду крикнула:

– Во-о-ова, шапку одень!

Тем более, что её внучек всех этих воплей уже не слышал. Вихрем скатившись по гулкой лестнице и миновав не топившийся лет пятнадцать камин, он вылетел, словно пробка, наружу и огляделся.

Да, несмотря на то, что телевизионный диктор Серёженька (высокий и томный брюнет, любимый телеведущий бабки) сулил ближе к вечеру аж «минус сорок», электронное табло во дворе показывало только «минус двадцать шесть». Пустяки, по большому-то счёту. И Владимир, поглубже зарыв подбородок и щёки в негреющий воротник модной куртки, вприпрыжку помчался к ближайшей станции метрополитена.

До ближайшей ямы метро было метров четыреста, и в обычное время он даже не замечал этой короткой полуминутной пробежки, но сегодня (несмотря даже на то, что обещанные красавцем Серёженькой кары небесные ещё толком не начинались) Владимир успел припомнить и бога, и чёрта и, чего там греха таить, не раз и не два пожалел, что не послушался бабушку.

«Ах, – с запоздалым раскаянием думал Ведрашко, – как бы сейчас была кстати эта древняя дедушкина шинель – тяжёлая, толстая, длиною почти что до пяток – добротная старорежимная вещь, не чета нынешним жиденьким балахонам, беззастенчиво содранным с экипировки французской армии».

А то, что мимо идущие барышни хихикали бы и косились…

Да насрать! Миллион раз насрать!

Во-первых, мимо идущим барышням сейчас не до ученика девятого класса. Во-вторых, и самому В. Ведрашко сейчас не до тёлок. А, в-третьих,  яйца дороже. Ибо адская стужа, давно отморозив и уши, и ноги, мало-помалу добралась и к…

А вот и метро!

Ведрашко нырнул в прикрытую облаком белого дыма яму и, не чуя одеревеневших ног, рысью помчался по переходу.  Вон ряд тяжеленных стеклянных дверей, вон божественно тёплый метрошный предбанник, вон частый строй пропускных автоматов, вон жирно переливающаяся под лампами тёмно-коричневая эскалаторная лента, вон залитый светом гранитный перрон, вон новый, отделанный розовым пластиком поезд и вот – наконец-то вернувшаяся к ученику девятого класса способность думать о чём-нибудь, кроме холода.

«О чём-нибудь» – это значило: «о девушках».

А напротив Ведрашко стояла настолько потрясная тёлка, что он тут же мысленно возблагодарил бога за то, что не поддался бабкиным проискам насчёт зимней формы одежды. Хорош бы он был бы сейчас в генеральской шинели! Хотя… хотя даже в лучшем своём прикиде: в синей импортной куртке, широченных бананах и недавно привезённых двоюродной тёткой из Осло кроссовках – без пяти минут выпускник элитной 999-ой гимназии не вызывал у стоящей напротив секс-бомбы ни малейшего интереса.

Ну и насрать! Миллион раз насрать!

Без пяти минут выпускник тоже решил в ответ игнорировать её выглядывающие из искусственного меха прелести и попытался подумать о чём-нибудь постороннем.

Ну, скажем, о… а почему бы и нет? …о – литературе.

На днях они проходили «Минезингеров» Собинова. И, хотя Владимир привык испытывать почти что автоматическое почтение ко всем включённым в программу шедеврам, «Минезингеры» ему не понравились. Они показались ему чересчур предсказуемыми и написанными под слишком явным влиянием тогдашних сверхпопулярных французов. В первую голову – Мериме и Юго.

«Ну, уж нет, господа, – мысленно поклялся Владимир, – когда я стану всемирно известным писателем, – а в том, что он станет всемирно известной акулой пера, ученик девятого «а» не сомневался ни минуты, – я буду писать по-другому.

И воображение тотчас же перенесло Ведрашко лет на двадцать вперёд – в бесконечно далёкие девяностые годы.  Нынешний кайзер уже, естественно, помер и на престол своих предков взошёл… нет-нет, не его неприятно слащавый сын, Бронзовый Трон в Гранитном Дворце унаследовал его крошечный правнук, а в роли регента выступил обожаемый интеллигенцией рейхсмаршал Штейнберг. Но это всё лирика, а важно лишь то, что Ведрашко живёт в продуваемой всеми ветрами мансарде (дура-бабка из дому его уже, естественно, выгнала) и пишет вовсю роман о…

Ученик девятого класса в ту минуту не может представить конкретную тему своего будущего сочинения, но ясно его солидный кожаный переплёт и позолоченные буквы заглавия: «Повесть о прошлогоднем снеге». Хотя в самом-самом начале ни переплёта, ни позолоченных букв ещё, естественно, нету, а есть лишь толстая пачка покрытой частой машинописью белой финской бумаги.

Ведрашко бегает из редакции в редакцию, пытаясь эту толстую пачку пристроить, но понимания там не находит. Юный гений уже очень близок к отчаянию, но…

Но однажды мансарду его сотрясает протяжный звонок.

Юный гений подходит к дверям.

На самом пороге – двое.

Один очень длинный, в енотовой шубе, второй – коренастый и маленький, в тесном финском пальто.

– Разрешите представиться, – с достоинством говорит енотовый, – Сигизмунд Хайнц Гиом и, – он показывает взглядом на коренастого, – Александр Христиан Лягдарски.

(Услыхав эту фразу, Владимир на пару минут теряет дар речи, так как «Гиом» – псевдоним авторитетнейшего литературного критика, а Лягдарски – ни много, ни мало – всамомделишний живой классик, чьи тексты они проходили в школе).

– Вы позволите нам войти? – какое-то время спустя интересуется слегка оскорбленный этой минутой молчания мэтр.

Ведрашко поспешно кивает, потому как способность к осмысленной речи ещё не обрёл.

Все трое проходят в прихожую.

– Так значит вот вы какой! – произносит авторитетный критик, снимая шубу и оставаясь в негнущихся джинсах, сверкающей кожанке и нежно-сиреневой водолазке под самое горло.

– Ты, Сигизмунд, не конфузь мне молодого человека, – уютно басит живой классик, тоже снимая пальто и оставаясь в великолепном чёрном костюме явно лондонского производства. – Вот скажите, Владимир… как вас по батюшке?

– Ви… Викторович, – наконец произносит хоть что-то Ведрашко.

– Вот скажите, Владимир Викторович, вы в этих хоромах давненько живёте?

– Третий год, – отвечает Ведрашко.

– А сами откудова?

– Я местный. Андрианапольский. Закончил 999-ую гимназию и три с половиной курса университета.

– Что вы говорите! – кивает красиво вылепленной головой маститый художник слова. – А по повести вашей не скажешь. Такой кристально чистый язык! Такое дотошное знание жизни народной. Мы с Сигизмундом, ежели честно, грешным делом подумали, что вы откуда-нибудь… с Яика. Я ведь правду сказал, Сигизмунд?

– О, да, – подтверждает авторитетнейший критик.  – Чистейшую правду. The naked truth, как говорят англичане. Я вам больше скажу…

Чем завершилась беседа трёх литературных светил, человечество никогда, к сожалению, не узнает, потому что именно в это мгновение метрополитеновский диктор объявил переход на станцию «Марфопосадская»,  и Владимир, весьма не по-джентльменски толкнув некогда проигнорировавшую его секс-бомбу, начал отчаянно пробиваться к выходу.


                II

Пока он ехал в метро, на улице похолодало. «Градусов тридцать», – осторожно прикинул Ведрашко, за неполную пару добежав до автобусной остановки.  Но за те четверть часа, в течение коих он, выбивая ногами весёлую дробь, прождал «девятнадцатого», Владимир своё мнение подкорректировал и решил, что на улице все «тридцать девять».

(Подумать, что «сорок», он всё-таки не осмелился).

…Сквозь щелястые двери автобуса здорово дуло, но, к счастье, на улице Салова в пассажирский салон завалилась целая группа ребят из кулинарного техникума и в образовавшейся давке Владимир чуть-чуть отогрелся. Правда, тут же возникла ещё одна сложность. Почти все завалившиеся ребята были девушками и у зажатого между их огнедышащих тел В. Ведрашко моментально случился неконтролируемый приступ эрекции, которую ни короткая куртка, ни плотно облегающие бананы ни черта не скрывали.

Впрочем, могучие поварихи этой случившейся с ним катастрофы вроде как не заметили и внимания на вздыбившиеся форменным шалашом штаны не обращали.  Только пышечка справа разочек премерзко хихикнула, но кто ж его знает, отчего хихикают эти пышечки и что там вообще у них на уме?

(«А интересно, – подумал Владимир, – когда я со временем стану всемирно известным художником слова, я научусь описывать внутренний мир таких дур или нет?»

…Ввинтившийся на следующей остановке в салон двенадцатипудовый дядя так припечатал Ведрашко, что охота размышлять на отвлечённые темы у него тут же пропала. Ему оставалось заботиться лишь об одном: о том, чтоб хотя бы чуть-чуть оттолкнуть эту дышащую перегаром тушу и набрать в свои лёгкие чуточку воздуха.

А где-то минут через восемь настал черёд выходить и самому ученику девятого класса. Кое как оттолкнув многотонного дяденьку, сквозь трепетный строй поварих он прорвался наружу, вприпрыжку промчался сто метров до школы, пулей взлетел на четвёртый этаж, вбежал в свою комнату, зашвырнул под кровать собранный бабкой рюкзак с вещами и галопом помчался к учебному корпусу.

Самым первым у входа в класс он увидел фон Бюллова (подпольная кличка  фон Булкин). Булкин смотрелся в карманное зеркало и методично расчёсывал свои только что выросшие усы. Расчёсывать было особенно нечего – пять-шесть волосин, но абсолютно безусому В. Ведрашко видеть даже такие усы было очень обидно.

– Хеллоу, Ген! – ничем не выдавая испепеляющей его сердце зависти поприветствовал он фон барона. – Как там сегодня Аллочка?

– Говорят, что лютует, – степенно ответил Булкин. – В жёлтой кофте пришла. Предзнаменование нехорошее.

(«Аллочкой» всё за глаза называли преподавательницу английского Аллу Кербер – суровую сорокапятилетнюю тётку, которую вся их 999-ая школа боялась до нервных обмороков).

Булкин как в воду глядел: Алла была в жёлтой кофте, крупных розовых бусах и засохшей вчерашней косметике – более верные признаки неминуемого Великого Гнева выдумать было трудно.


                III 

– Good morning, children! – пророкотала Аллочка, стремительно заходя в класс.

– Гуд монинг, чича! – вразнобой стуча стульями нестройно ответили поднимающиеся ученики.

– We shall begin our lesson with a very interesting theme. The name of the theme is… – сделав длинную  паузу, Алла торжественно подошла к доске, взяла длинный кусочек белоснежного мела, обернутого в клетчатую бумажку и крупно вывела «LONDON». – London is the capital of Great Britain. It's very old, very big and very beautiful town.

(– Доброе утро, дети!
– Доброе утро, учительница!
– Мы начнём наш урок с весьма и весьма интересной темы. Она называется «ЛОНДОН». Лондон – столица Великобритании. Это очень большой, очень старый и очень красивый город).

Пока шёл процесс объяснения, Алла была почти не опасна, и Ведрашко (подпольные прозвища – «Ромашкин», а так же «Лютиков-Цветочкин») позволил себе немного расслабиться. За что был тут же наказан.

– Ведряшько, repeat what I said! – вдруг услышал он гневный голос Аллочки.

– What? – еле слышно проблеял Ведрашко, полностью погружённый в рассматривание металлической змейки на платье сидевшей на передней парте Петровой.

– Ведряшько, continue the sentence: «London was found in…»

– In nineteen sixty two, – торопливо ответил Владимир.

– What?!

– In nineteen sixty two, misses Cerber. 

– Sit down. Two. Very bad, – вздохнула учительница.

(– Ведрашко, повторите, что я сказала.
– Что?
– Ведрашко, продолжите предложение: «Лондон был основан в…».
– В 1962 году.
– Когда?!
– В 1962 году,  миссис Кербер.
– Садитесь. Два. Очень плохо).

Владимир презрительно хмыкнул, независимо передёрнул плечами и с достоинством сел, опять погрузившись в разглядывание металлической змейки, тоненькой шейки и двух косичек Петровой.

Алла же вызвала новую жертву – худого, как жердь, и длинного, как телебашня, д'Орвиля. Природный француз д'Орвиль английского, как это ни странно, не знал совершенно и заикался и мямлил не хуже Ведрашко, однако «sit down, two» от Аллочки так и не услышал. Дело здесь было в том, что дед д'Орвиля был генералом, причём – в отличие от геройски погибшего деда Ведрашко – генералом вполне себе действующим, до сих пор протиравшим штаны в кабинетах Генштаба. Так что ниже четвёрки Французу не ставили, хотя, если честно, и выше – тоже.

(Ибо было не за что).

На этот раз д'Орвиль вернулся на место вообще без оценки, а железная Аллочка, как ни в чём не бывало, продолжила:

– All right, now please, we have no time, we have no time, we have no time! The next part of the lesson will be concerned to control of your home works. Petrova, stand up and tell us about the Johnsons. How big Johnsons family is? How old is their Grandmother? What is the name of the Peter's little sister? Please, Tanya, speak. We're waiting for your answer.

(– Всё хорошо, но у нас нету времени. Следующая половина урока будет посвящена проверке ваших домашних работ. Петрова, встаньте и расскажите всё, что вы знаете о Джонсонах. Насколько велика их семья? Сколько лет их бабушке? Как зовут маленькую Питерову сестрёнку? Пожалуйста, Таня, поведайте нам обо всём без утайки. Мы с нетерпением ждём вашего ответа).

У смышлёной Петровой ответы буквально отскакивали от зубов и запутанную генеалогию Джонсонов она знала не хуже собственной. Так что Алла влепила ей «файв». 

– Тупая зубрилка, – прошипел завистливый Булкин.

– Она не зубрилка, – тут же вступился за соседку Владимир. – Она просто очень способная и у неё почти что феноменальная память.

– Ой, блин, нашёлся защитничек! Сидит здесь и дрочит. Все семь уроков.

– Что ты сказал?! – тут же взвился Ведрашко.

– Что слышал.

– Ведряшько! – опять прогремел голос Аллочки. – Have you really got enough? Haven't you? But if you really want another «banan» just speak it to me. I'll be glad to grant your request.

(– Ведрашко, вам мало? Или как? Ну, а если хотите ещё одну двойку, то просто скажите мне. Я с радостью удовлетворю вашу просьбу).

Самые бессовестные из подхалимов захихикали (среди них, к сожалению, была и Петрова). В каком-то смысле именно это хихиканье и спасло Ведрашко, ибо умасленная подхалимажем Аллочка ограничилась голой угрозой и нового «two» против его многострадальной фамилии не нарисовала. Более того! Насытившаяся и лестью, и кровью Алла к концу урока заблагодушествовала и стала подробно рассказывать классу о своей имевшей место одиннадцать лет назад трёхдневной турпоездке в Лондон.

Заболтавшуюся англичанку прервал звонок. Следующим уроком была физика.


                ГЛАВА ВТОРАЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 22 января 1979 года.

                I

Физику в девятом «а» вёл Миша. «Мишей» бедного физика называли почти что в глаза, потому что официальное наименование «господин учитель» не подходило к нему совершенно. И если, скажем, прочие преподы в исключительных случаях пусть неохотно, но надевали положенную им по Уставу форму, то Мишу в серебряном виц-мундире представить было просто невозможно. Потёртые брюки, растянутый свитер, немытые длинные волосы и вечно перепачканный мелом высокий и узкий лоб – так и только так мог выглядеть их преподаватель общей и частной физики и никакого иного учителя гимназисты девятого «а» и знать не желали.

Если Аллу боялись, то Мишу любили. И, если перед англичанкой безбожно заискивали, то Мише, напротив, чуть-чуть покровительствовали.

У самого В. Ведрашко отношения с физиком складывались непросто. Причём – по прямо противоположной причине запутанности его отношений с железной Аллочкой. Ведь если Алла Ведрашко, почти не скрываясь, гнобила и пыталась забить куда-то под плинтус, то Миша напротив – безудержно переоценивал его скромные физмат таланты.

И, скажем, на прошлой неделе Миша к нему подошёл на большой перемене и, как всегда, глядя в угол, негромко сказал:

– З-знаете что, В-владимир, – Миша чуть-чуть заикался в минуты волнения, – если в-вам на уроке вдруг станет н-не интересно, вы тихонько раскройте томик Маклеевских л-лекций и ч-читайте.

Ведрашко в ответ заалел, словно старая дева, услышавшая первое в жизни непристойное предложение, и промямлил нечто невнятное. Дело здесь было в том, что не только признанные интеллектуалы, вроде Генки фон Бюллова и Таньки Петровой, но даже честный трудяга Грумдт и даровитый бездельник Руслан Замирайло разбирались в общей и частной физике явно получше Лютикова-Цветочкина. Но упрямый, как дьявол, (при всей своей внешней мягкости) Миша всё равно продолжал считать В. Ведрашко новым Эйнштейном.

Заблуждение это опиралось на чистой воды шаманство. Дело в том, что Владимир, совершенно не зная физики, умел просто угадывать тайные Мишины мысли. Вот и сейчас, лишь только препод, прервав поток объяснений, привычно припудрил мелом надбровье и негромко спросил: «Г- господа, как вы д-думаете, экспериментальные подтверждения для закона Кулона имеются для любых з-значений «r»? – а класс дружно ответил: «Ка-анечна!» – а Миша горько вздохнул (мол, типичные варвары!), Владимир решительно вскинул руку и отчеканил:

– Я думаю, что закон Кулона-Амантона не имеет экспериментальных подтверждений ни для очень больших, ни для очень маленьких «r».

– Совершенно верно! – расплылся в улыбке учитель и, опять развернувшись к доске, начал снова выстукивать мелом бесконечную вереницу формул. Ведрашко же сел, привычно царапнул взглядом по металлической змейке Петровой и, почти не таясь, погрузился в запрятанный в томик Маклеевских лекций детективчик.

В это время типичные варвары не дремали: неугомонный фон Бюллов принялся зычно доказывать, что ежели мы постулирует, что поле внутри одноимённо заряженной сферы должно быть равно нулю, то легко выведем из этого факта и справедливость закона Кулона для любых расстояний. Миша зычного Булкина опровергнуть не смог, но, следуя давней традиции всегда и во всём сомневаться, попытался выстроить хитрую схему, при которой электровзаимодействие затухало бы не по основному закону электростатики, а поле внутри этой сферы всё равно оставалось бы уравновешенным. Но здесь на помощь к фон Булкину пришла Т. Петрова, и он с ней – в четыре руки – отметелил несчастного Мишу, как бог черепаху. Загнанный в угол учитель и не думал сдаваться, и, сильнее обычного перемазюкав мелом и челку, и лоб, и рукав своего тёмно-синего свитера, очень долго и пристально вглядывался в заполонившую доску вязь хитрых формул, а потом еле слышно промямлил себе под нос:

– А  в-всё же есть к-какое-то наебательство. 

Класс ошарашенно замер. Миша, пусть с опозданием, но осознавший, ЧТО ЖЕ он ляпнул – тоже.


                II

Спасение же пришло, откуда не ждали: сперва коридор сотрясла великанская поступь очень высокого и очень тяжёлого, ступающего на всю пятку человека, потом скрипнула дверь и в залитое солнцем пространство класса неторопливо вплыла исполинская фигура Джорджа. За спиной у него застенчиво переминался с ноги на ногу какой-то маленький и худенький мальчик.

«Джорджем» в 999-ой гимназии называли директора. Называли, естественно, тайно. Было бы несколько странно обращаться просто по имени к человеку в чине действительного статского советника, что соответствовало воинскому капитан-майору.

Джордж был мужиком неплохим, но выглядел, как оно и положено очень большому начальству, свирепо. Он был единственным из преподавателей, постоянно носившим форму и его позолоченные галуны, отливавшие сталью погоны и огромный орден святаго Андроссия с алмазной панагией наводили немало страху на неофитов. (Ученики старших классов, доподлинно знавшие о безудержной доброте господина директора, над страхами тихо посмеивались, но новичков всё равно пробирало).

– Га-аспада! – густым басом на весь их пятый этаж гаркнул Джордж. – С позволения… гм… уважаемого Михаила Витальевича я прерву ваш урок и представлю вам… гм… вашего нового… гм… коллегу. – Джордж выцапал из-за спины и утвердил перед собою маленького и худенького. – Прошу любить… гм… и по возможности жаловать: Симон Питер Лягдарский – бывший житель Ошской пятины и, опережая ваши вопросы, внучатый племянник всеми нами любимого… гм… классика литературы. Ну, а с этой минуты ещё и полноправный… гм… ученик нашей… гм… замечательной школы.

Худенький мальчик смущённо потупился, а над классом повисло выжидающе-настороженное молчание.

– Ну что же, – продолжил директор, – уважаемый Симон уже, видимо, может занять своё место за партой, а я с вашего… гм… позволения… гм… откланяюсь.

Джордж подошёл к самой двери, но вдруг обернулся и спросил всё тем же отлично поставленным басом:

– Не сожрёте мне новенького?

– Не,  не сожрём! – нестройно ответил класс.

– Ну, смотрите… смотрите! – погрозил длинным пальцем директор и, звякнув медалями, вышел.

А худенький мальчик уселся за одну парту с жердеобразным д'Орвилем.


                III

Некогда популярный, а ныне прочно и всеми забытый писатель Владимир Ведрашко так никогда и не смог объяснить, почему почти все события того очень давнего года отпечатались в его памяти чуть ли не по минутам. Сколько жизненно нужного и по-настоящему важного случилось потом и было напрочь забыто!  При каких, например, обстоятельствах он издал свою первую книгу популярный в десятые годы прозаик помнил смутно. Как пробил свою первую экранизацию – не помнил совсем. Как издал свой шестой, наконец-то пробившийся в топы роман помнил только урывками. И за что, например, действительный генерал Чегодаев в июне 2006-го запретил ему пользоваться своим личным туалетом и тем спас ему жизнь, Владимир не смог бы припомнить даже под дулом пистолета. Но он до последнего вздоха помнил, как после урока физики они бежали всем классом в столовую и по дороге играли в снежки.

При тридцати с чем-то градусах снежки лепились не очень, но это ребят из девятого «а» не останавливало. Первым начал валять дурака Герка Грумдт, запуливший снежком прямо в ухо Французу. Генеральский внучок очень-очень обиделся, но отреагировал ассиметрично: то бишь – нашкрябал на подоконнике снежной крупки и высыпал её за шкирятник фон Бюллову.  Будущий государственный муж не остался в долгу и запузырил ему снежной сферой в лоб. А уже полминуты спустя снежками кидался весь класс.

А ещё через пару минут произошло непредвиденное: один из снежных снарядов перелетел через забор и оказался на стройке, кипевшей – или, скорее, учитывая тридцатиградусную стужу – едва-едва теплившейся рядом с 999-ой школой. При этом снаряд с издевательской точностью спикировал прямо за шиворот несчастному рекруту из 24-ой Стройроты.

Последствия этой ошибки были фатальны: оскорблённая рота практически в полном составе выдвинулась на огневой рубеж и засыпала гимназистов градом снежков. Дело пахло разгромом, но вовремя подоспевшие на поле брани девятые «б», «в» и «д» практически уравновесили силы и превратили этот блицкриг в кровопролитную войну на истощение.

Переменчивое военное счастье начало мало-помалу поворачиваться лицом к школьникам, но их перевес всё не мог стать решающим, потому что у фанатично оборонявшейся Стройроты имелось своего рода чудо-оружие, а именно – коренастый черкес-крановщик, очень метко пулявший снежками с высоты двадцати пяти метров. Невинные с виду снежки били оттуда, как камни, и ощутимо прореживали ряды гимназистов.

И здесь вдруг случилось событие настолько глупое и, одновременно, настолько ужасное, что вовсю полыхавшая битва сама собой прекратилась.

Этот худенький новенький (внучатый племянник живого классика) перепрыгнул через ограду и начал тихонечко подбираться к крану. В руках у новенького была лопата. Волоча за собою эту штуковину, он запрыгнул на лесенку и начал бесстрашно взбираться к кабине. Особенной ловкостью новенький не отличался и, держась за ступеньки одною рукою, карабкался вверх очень неуклюже.

План новенького был очевиден: засевший на башне черкесский снайпер давно уже выбрал все ближние запасы снега и теперь набирал материал для снежков прямо с крыши кабины. Пара взмахов лопатой – лишившееся боеприпасов чудо-оружие поневоле замолкает.

…Уже где-то минут через пять дерзкий план был близок к осуществлению: добравшись до самой кабины, Лягдарский сперва зашвырнул к ней на крышу скребок, после чего и сам, нелепо болтая ногами в огромных ботинках, подтянулся на обеих руках и встал рядом с лопатой. Уже полминуты спустя вся крыша была практически полностью очищена от снега и только у самого края белела нетронутая тоненькая полоска. Отчаянно труся, Лягдарский потянулся к ней самым кончиком своего грозного оружия, спихнул снежок вниз, но – возвращая лопату к себе – совершил одну-единственное неверное движение, из-за чего завалился на спину и начал медленно, но неуклонно скользить по крыше кабины.


                III

…В самый-самый последний момент Ведрашко закрыл глаза и услышал лишь «ёб твою мать!» синхронно вырвавшуюся из полутора сотен глоток.

Подойти к распростёртому у подножия крана телу он тем более не решился.


                IV

Впрочем, Симон упал на огромный сугроб и – на этот раз – выжил.


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 11-12 марта 1979 года.

                I

А всё-таки странно, что жуткая снобка фон Нейман, упорно делившая всё человечество на людей «своего» и «не своего» круга вдруг пригласила к себе на днюху практически всех пацанов из их класса (кроме, естественно, Грумдта). Всех-всех-всех. Даже только что выписавшегося из больницы Лягдарского.

Впрочем, последний, как говорится, что был, что не был. Весь вечер внучатый племянник великого классика сиднем сидел в углу и не произнёс ни слова. А верховодил в тот вечер Генка.

Фон барон был в ударе и просто-таки фонтанировал хохмами. Некоторые из которых были с душком. Он, например, удивительно точно скопировал деревянную выправку кайзера, чуть-чуть скривил рот и произнёс со всемирно известным гвардейским акцентом:

– Догогие дямы,  вы бы не были стой юбезны пьезентовать стагикю одну гюмочку гогячитейного? 

«Догогие дямы» (т. е.  Танька и Ленка)  заржали и шутливо отшлёпали Булкина по грешным губам полотняной салфеткой. Тайный смысл сей гражданской казни заключался в том, что подобные шуточки слишком опасны и могут их всех подвести под цугундер. А особую сладость и экзекуции и передразниванию придавала почти стопроцентная уверенность в том, что времена изменились, и никаких криминальный эксцессов за этой невинной остротой не последует.

Сущеглупый Француз, приревновавший Булкина к успеху, попытался сменить его в роли рассказчика и полностью в этом качестве провалился.

– Мы, кроче, ну это… – издалека начал он, – кроче, мы с Гансом однажды, кроче, зашли в один супер-пупер-крутейший ночник, а там один сука-охранник, кроче, нас спрашивает: «А вам уже исполнилось восемнадцать?». А Ганс, он, кроче… вы ведь знаете Ганса? – никто из собравшихся о таинственном Гансе ни сном, ни духом не ведал. – Он как сунул, кроче, охраннику прямо в евонную харю супер-пупер-визитку своего папахена, ну, и этот, кроче, охранник чуть, сука, не обос… чуть не обделался.

Здесь Ленка и Танька дисциплинированно захихикали, старательно делая вид, что смешнее обос… обделавшегося при виде визитки охранника ничего на свете и быть не может. Чёрные глазки Француза благодарно замаслились и всю глубину своего провала он так, похоже, никогда и не осознал.

Потом принесли ананасный крюшон, от которого В. В. Ведрашко, бывший в те времена воинствующим трезвенником-тире-девственником, с негодованием отказался. Потом, не дыша, водрузили на Ленкин проигрыватель принесённый Французом фирменный диск популярнейшей группы «The Taste of Iron», но, поелику «Тэйсты» лабали бескомпромиссный хард,  танцевать под который было в принципе невозможно, их, чуть сконфузившись, заменили на отечественную группу «Путь к Солнцу».

Две трети собравшихся, впрочем, даже и под музыку «Солнечных» не танцевали – не умели. Среди всё же осмелившихся выйти на середину комнаты безраздельно царил д'Орвиль, целых пять лет занимавшийся бальными танцами, а сущеглупый фон Бюллов, вдруг решивший – от очень большого ума – посостязаться с Французом в дрыгоножестве и рукомашестве, пару раз наступил Петровой на ногу и с позором ретировался.

Потом приглушили свет и включили «Битлз». На середине «Сержанта Пеппера» лишённая предрассудков Нейманиха уединилась в угловой комнате с Костей Стругацким, а оставшаяся за хозяйку Петрова тоже укрылась с кем-то за занавеской.

Умиравший от ревности В. В. Ведрашко незаметно приблизился к шёлковой шторе, скрывавшей Петрову, и, чуть-чуть отодвинув оную в сторону, внимательно зыркнул.

…Петрова стояла одна. Её светящееся круглое личико, переполненные грустью глаза и немножечко детское серое платье навсегда запомнились будущему художнику слова, запомнились настолько ярко, что в своих – прямо скажем, довольно поверхностных – текстах он не раз и не два пытался передать переполнявшие его в тот вечер чувства, но сделать этого так и не смог.

Не хватало таланта.


                II

Когда Булкин с Ромашкиным в полпервого ночи залезли по водосточной трубе на родной им четвёртый этаж жилого корпуса, вся их комната уже беспробудно дрыхла. Кроме, естественно, Грумдта. Гораций сидел на кровати и по-петровски печально смотрел в окно.

Он с таким интересом вглядывался то ли вовнутрь самого себя, то ли в чёрные заоконные виды, что даже умудрился не заметить обоих наших горе-альпинистов.

– Гер, ты чего? – спросил его запыхавшийся Бюллов.

– Да так, ничего. Всё нормально, – еле слышно ответил Грумдт. 

– Ты из-за Ленкиной днюхи что ли так куксишься? – продолжил фон Бюллов. – Да наплюнь и забудь! Скучища там была смертная. Девах всего двое, бухла практически нету, музон, блин, такой говёный, что уши в трубочку сворачиваются. Сперва там Француз нёс какую-то хрень, а потом…

– То-то вы и скучали – скривился Герка. – До трёх часов ночи.

– Гер! – вспылил Булкин. – Не бери себе в голову. Просто наплюнь и забудь. Ты, кстати, слышал последнюю хох…

– С кем она танцевала? – вдруг спросил Гиероним Гораций.

– Ну с этим… с Французом…

– А заперлась потом с кем?

– Да ни с кем.

– Не ****и!

– Ну с этим…  с Костей… Стругацким…

Владимир ждал, что Герка ответит: «Вот сука!» – но  Герка просто лёг лицом вниз и больше не произнёс ни слова. Смертельно уставший фон Бюллов тоже рухнул на койку и через пару минут захрапел. И только грустный Ведрашко ещё целых пару часов простоял у окна, не только ничего не говоря, но даже и не меняя позы.

Рядом с ним на облупленном подоконнике лежал первый том «Минезингеров» в подклеенном лейкопластырем переплёте и горела толстая стеариновая свечка.

Закончилось это двухчасовое стояние странно. Ведрашко вдруг вытянул правую руку и ровно минуту (время он засекал по наручным часам) продержал её над пламенем свечки.

После чего загасил свечу и спокойно заснул.


                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
             Место действия – Андрианаполь.
            Время действия – 19 марта 1979 года.

                I

А ровно неделю спустя жестокая заполярная стужа наконец-то сменилась дружной весенней оттепелью.  Ещё утром одиннадцатого мороз лютовал под «минус тридцать», а уже через день потеплело до «минус двенадцати». Прохожие заулыбались и, широко распахнув надоевшие шубы, весело щурились на солнце. И хотя почти все они соглашались, что райские «минус двенадцать» – лишь передышка, а потом опять приморозит так, что мама не горюй, природа их не послушалась и ещё через пару деньков райские «минус двенадцать» сменились божественными «плюс восемь», неглубокий снег стаял и эти страшные многомесячные холода окончательно стали историей.

А Ведрашко с фон Бюлловым гуляли в тот день по маленькому Кулагину острову. На этой далёкой-далёкой окраине, настолько далёкой, что снег там ещё до конца не растаял, располагался храм св. Пантелеймона греческой ортодоксальной церкви, к которому наши герои и направлялись. Что эти юноши вдруг позабыли у суровых византийских ортодоксов?

Ну, и это отдельная и не очень коротенькая история.

Примерно месяц назад фон Булкин увлекся религией. Генка не был бы Генкой, если б предметом его интереса стали б банальные лютеранство или католичество. Фон Бюллов подался в греческие схизматики и буквально целыми сутками пропадал в их маленькой церкви на самой окраине. При этом особое восхищение Булкина вызывал местный отец настоятель – прирождённый, если верить фон Булкину, мудрец и софист, блестящий оратор и непоколебимый столп веры.

Как и всегда, очередной своей блажью Генрих перезаражал практически всех: и д'Орвиля, и Замирайло, и Грумдта, и нечистого на *** Костю Стругацкого, и падкую до эзотерики Нейманиху и даже доселе считавшуюся железной материалисткой Петрову. Дольше всех продержался Ведрашко, но к концу третьей недели и он капитулировал и пошёл вместе с Булкиным на Кулагин.


                II

Отец-настоятель (он же о. Мисаил) неприятно удивил Владимира неожиданным для мудреца избытком телесности. Широкие плечи, по-борцовски массивная шея, длинный пористый нос, очень толстые ярко-красные губы, дирижаблеподобное брюхо и выглядывающие из-под рясы острые кончики модных ботинок – всё это разительно не соответствовало тому образу аскета и бессребреника, что возникал из бесчисленных россказней Генки.

Когда оба друга зашли в его церковь, отец настоятель был занят – служил по покойнику. Отпевание было богатым. Пожалуй, и слишком богатым для этой окраинной церкви. И полированный гроб из цельного красного дерева, и ещё не старая, но очень полная вдовица в распахнутой настежь шиншилловой шубе, и переминавшийся рядом с ней с ноги на ноги холёный пятнадцатилетний отрок – всё это заброшенном храме смотрелось достаточно странно. Как бриллиантовая диадема на нищенка.

А вот и друзья, и родственники новопреставленного – все, как один, в дешёвых болоньевых куртках, неглаженных брюках явно местного производства и немодных очках с большими диоптриями – смотрелись здесь органично.

(«Вдова – из торговли, а все остальные – научники,» – осторожно прикинул Владимир).

Научники были людьми невоцерквлёнными и держали зажжённые свечки, как первокурсница – сигарету. Один, самый маленький и по-стариковски беззубый брать свечку категорически отказался и, прислонившись спиною к колонне, вовсю шмыгал носом и не знал, куда девать руки.

– Скорбь наша по-человечески понятна, – нараспев произнёс о. Мисаил, – но мы должны помнить, что земная кончина есть лишь переход к жизни вечной, и не позволять своей скорби становиться отчаянием. Придите, благословенные Отца Моего и унаследуйте Царство, уготованное вам от создания века. Аминь.

Отец Мисаил отдышаться и выдержал паузу.

– А  сейчас, – произнёс он слегка изменившимся голосом – я вложу в правую руку усопшего тест Святой Разрешительной Молитвы, и сразу же после этого все родные и близкие смогут проститься с рабом Божьим Ипполитом. Первой подходит вдова, потом её сын, потом остальные родственники, потом просто знакомые. Верующие целуют Святую Икону, возложенную на перси усопшего, неверующие – только лоб.

Первой – с бесстрастным, как маска, лицом – подошла так и не снявшая шубы вдовица. Вторым – ужасно конфузившийся пятнадцатилетний отрок. Третьим бережно подвели под руки старика лет восьмидесяти – очевидно, отца, пережившего сына. Четвёртым к гробу приблизился самый маленький и без свечки. Подойдя, он сперва громко всхлипнул, но потом взял себя в руки, молча ткнулся губами в покойницкий лоб и убежал за колонну.

Ну, а потом народ повалил так густо, что полированный гроб стал на какое-то время невидим и лишь минут через пять, когда толпа прощавшихся схлынула, отец Мисаил возвратился к гробу, задёрнул лицо усопшего саваном, посыпал его (что показалось Ведрашко особенно странным) крест-накрест землёй и тоненько крикнул:

– Господня земля и исполнения ея, Вселенная и все живущие на ней!

И сразу – как по команде – два молча стоявших поодаль могильщика подняли крышку гроба и с деликатной поспешностью заколотили её гвоздями.

О – И каждый от дел своих прославиться или же по-о-остыдиться! – заголосили с хоров невидимые певчие. – Святый Боже, Святый крепкий, по-омилуй нас! 

– Аглос о Фэос,  Аглос исхирос, Аглос афанатос, элейсон имас!  - отозвался по-гречески о. Мисаил.

«Гм-гм-гм, – подумал Владимир, из чьих глаз ручьём текли слёзы, но язвительный ум всё равно продолжал выискивать несоответствия, – а как эти хилые интеллипупики сейчас сумеют управиться с лакированным многопудьем гроба?

И как бы в ответ на эти грешные мысли к высокой скамейке с гробом подошли шестеро дюжих служек, без видимой глазу натуги взвалили его к себе на плечи и этот сверкающий параллелепипед – гроб-дом, гроб-корабль, гроб-дворец неспешно поплыл к стоящему у дверей катафалку.


                III

– Искренне рад снова видеть вас, Генрих, – очень по-доброму произнёс о. Мисаил и провёл их обоих в маленькую угловую комнатку, убранную неожиданно по-светски, – вас и… как звать-величать вашего приятеля?

– Владимир Ведрашко, – ответил Генрих.

– Очень-очень приятно, – опять улыбнулся отец Мисаил. – А какое у вас, Владимир, вероисповедание?

– Если честно, то никакого, – ответил Ведрашко, ужасно стесняясь своей висевшей на перевязи и за версту вонявшей берёзовым дёгтем руки. – Но мой дед, бригадный генерал Любомир Ведрашко был униатом, а бабушка, Ангелина Людвиговна – католичка.

– А вы, часом, не внук знаменитого генерала Ведрашко? – поинтересовался священник.

– Если честно, то внук, – через силу признался Владимир.

– Очень-очень приятно! – опять улыбнулся отец Мисаил, в очередной раз показывая свои мелкие сахарно-белые зубы. – Кто же в нашей державе не знает, что именно беззаветное самопожертвование вашего пращура во время несчастной Ревельской битвы спасло нашу армию от разгрома.

– Да-да, – торопливо поддакнул Ведрашко, на днях получивший банан именно за Ревельскую битву и с тех пор разговоров на эту скользкую тему избегавший.

– Ну что же, – продолжил священник – внук героя, как оно и пристало герою, немногословен. Но на последок я всё же хотел бы заметить, что наши земные перегородки до Неба, скорее всего, не доходят и униатство, а равно и католичество ваших пращуров не могут считаться непреодолимым препятствием к почитанию Бога Единаго по обычаям Греческой Церкви. Но это решать, безусловно, вам и никому, ниже Господа, вмешиваться в этот выбор не пристало. А что касается вас, милый Генрих, – ярко-красные губы отца настоятеля снова раздвинулись, а в углах глаз собрались вороньи лапки морщинок, – то  у нас ещё остаётся малая толика времени, которую я бы хотел, как всегда посвятить комментариям ко Святому Писанию.  Вашему спутнику – здесь улыбка исчезла, – это будет, боюсь, не очень интересно.

Несмотря на ясно выраженный намёк поскорее убраться, Владимир решил пропустить его мимо ушей и на пару с фон Бюлловым выслушал двухчасовой комментарий отца настоятеля к истории Иова на гноище.

Комментарий действительно был слепящим. Настолько блестящим, что даже слепило.


                IV

Сладкоречивый отец Мисаил ужасно не понравился Владимиру и порога окраинной церкви он больше не переступал. В отличие от фон Бюллова, который ещё несколько суток продолжал там и дневать, и ночевать, а потом вдруг пропал. Начиная с вечера 23-го фон Бюллов не появлялся ни в храме, ни в школе и на звонки домой не отвечал.


                ГЛАВА ПЯТАЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 25 марта 1979 года.


                I

«Дорогая Татьяна! – высунув от старательности кончик языка, каллиграфическим почерком вывел Ведрашко. – Прости, что это письмо не от твоей мамы (как ты, вероятно, сначала подумала), но…»

Писать левой рукой было трудно. Обожжённая правая, всё так воняя берёзовой мазью, висела на перевязи и для писчей работы была непригодна. Но, конечно, не эти мелкие технические сложности мешали писать это письмо будущему, как-никак, художнику слова.

…Все мы в глубине души знаем, кто к нам расположен, а кто – не очень. Даже самый сердечно тупой человек, кто ему друг, а кто враг, распознаёт безошибочно. И то, что Петрова его не только не любит, но даже и не испытывает к нему элементарной симпатии (зародышевой плазмы любви) Владимир хорошо понимал. Но – несмотря на всё это – он так же не мог не писать идиотское это послание, как утопающий не может не ухватиться за соломинку, прекрасно при этом зная, что весу в нём восемь пудов, а соломинка и комара не удержит.

«Я, естественно, знаю, – продолжил нанизывать букву на букву Ведрашко, – что того, что Поль де Кок называл «ответным чувством», ты ко мне не испытываешь. Но мне этого и не надо. Просто видеть тебя, просто слышать твой голос и узнавать твою поступь по звуку шагов – это счастье настолько неслыханное, что в сравнении с ним никакие амурные радости для меня ничего не значат».

Последняя фраза очень понравилась автору и у него даже вдруг промелькнула надежда, что он всё-таки сможет завоевать Петрову красотой пусть не тела, но слога. Минут через десять несмелая эта Надежда окрепла и стала почти что уверенностью: перо Ромашкина просто летало, сравнения становились всё более красочными и развёрнутыми и будущий литератор четвёртого ряда истово верил, что он всё-таки завоюет возлюбленную – надо просто очень-очень стараться и написать не хуже, чем классики.


                II

…Часов через пять, когда требовательный художник слова счёл свой Великий Труд наконец-то законченным, он запечатал его в обычный белый конверт с идиотской надписью «С Новым Годом!» и вывел на нём чёрной пастой «Т. В. Петровой».


                III

После этого В. В. Ведрашко доплёлся до ямы метро, пересёк под землёю город, дождался нечастого по выходным «девятнадцатого», доехал до школы, минут чуть не двадцать попереминался с ноги на ногу на пороге жилого корпуса, но потом, бесшабашно махнув рукою, всё же зашёл, отыскал чёрный стол с крупной надписью «Почта» и вложил свой конверт в ячейку с литерой «П».

– Ведряшько, I need your help with a problem, – услышал он у себя за спиной чей-то властный и очень знакомый голос.

– What? – еле слышно промямлил Ведрашко, с ужасом чувствуя, что гордый язык Честертона и Байрона выветрился из его памяти совершенно.

– Ведряшько, – продолжила классная, – we've got a serious trouble with your best friend Henri von Bulloff. Tell you the truth… – здесь даже и Алла почувствовала, что день нынче воскресный, обстановка – сугубо партикулярная и рыцарское англосаксонское наречие звучит несколько неуместно. – Понимаешь, Владимир, – продолжила она по-великоливонски, – с твоим другом творится что-то неладное. В школе его нету, трубку он не берёт, на телеграммы не отвечает. Мы пытались звонить на работу отцу, но он в дальней командировке, в Москве.

– Где? – не понял Ведрашко.

– Это заштатный такой городишко во Владимирско-Суздальской пятине. Два телефона на весь райцентр, дозвониться невозможно. Так вот, – продолжила Аллочка, – до отца дозвониться не получилось. Пробовали связаться с его матерью, но, что такое его мать, ты знаешь.

(– Ведрашко, у нас проблемы и мне нужна твоя помощь.
– Чего?
– У нас возникли очень большие проблемы с твоим другом фон Бюлловым. Говоря откровенно… (англ.)

Здесь англичанка тяжко вздохнула и посмотрела Ведрашко прямо в глаза. В глазах у железной Аллы стояли слёзы.

– Понимаешь, Владимир, – смущённо пробормотала она,  - согласно всем правилам мы должны официально сейчас заявить об исчезновении человека. Со всеми вытекающими. Но мы с Жорой… но мы с Георгием Максимилиановичем всё же решили воспользоваться самым последним шансом и отложить это дело до вечера. Ты ведь знаешь, где Бюллов живёт?

– Да, миссис Кербер.

– Сможешь за пару часов обернуться туда и обратно?

– Конечно. 

– Как только хоть что-нибудь выяснишь, звони Жоре. Вот номер его телефона. Вон мелочь на дорогу.

– Хорошо, миссис Кербер, – кивнул Ведрашко. – Только денег не надо. У меня есть.

– Да возьми ты этих несчастных полшекеля! – вспылила англичанка. – Денег ему надо. Тоже мне… Ротшильд.

– Хорошо, – согласился Владимир, – наконец догадавшись, что препираться из-за грошей сейчас неуместно.

– Luck to you, luck to you, dear friend! – перекрестила его железная Алла. – I believe in you, Vova.

(– Удачи, Владимир, ведь я в тебя верю! (англ.)


                ГЛАВА ШЕСТАЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 25-26 марта 1979 года.

                I

Фон Бюллов жил близко, на Эрмитажной и Ведрашко добрался к нему на автобусе, не спускаясь в метро. В огромной подъезде с заколоченной будкой консьержа стояла точно такая же, как и в доме Ведрашко, поломанная галошная стойка и зиял чёрной дырой погасший лет двадцать назад камин. Но имелись и кое-какие отличия: на гулкой мраморной лестнице с львиными мордами сохранились зелёные прутья, некогда придерживавшие ковры, (в парадной Ведрашко не только ковёр, но и медные прутья давно были смыты потоком времени), плюс – на бюлловской двери чудом выжил ещё один раритет – гостевой молоток.

Ведрашко бережно взялся за его отполированную столетиями ручку и осторожненько стукнул три раза.

Не отозвался никто.

Владимир уже от души и с размахом ударил ещё разок – и вновь без малейших последствий. Нажал обычную круглую кнопку и вызвонил долгую нервную трель – и снова за дверью сохранялось непроницаемое безмолвие.

– А маладой барын нету, – вдруг услышал он у себя за спиною гортанный голос возвратившейся с рынка странной бюлловской домработницы (не то филиппинки, не то монголки).

– А где он? – спросил Владимир.

– Моя не знайт.

– А когда он вернётся?

– Моя не знайт ничего. Дай пройти.

Ведрашко почтительно сдвинулся в сторону, после чего домработница подошла к двери, поставила обе свои неподъёмные сумки на пол, достала огромный кованый ключ, вставила его в замочную скважину, с трудом провернув пару раз, слегка приоткрыла дверь, потом, что-то ворча, нагнулась за сумками и – лишь проводила взглядом Ведрашко, с мальчишеской ловкостью прошмыгнувшего в полуметровую щель.

– Э-э-эй, ты куда?! – заорала не то монголка, не то филиппинка, но Ведрашко уже просочился в прихожую и, миновав коридор, очутился в незапертой комнате Генки.


                II

Генка был дома и смотрел по видику сто двадцать четвёртую серию «Приключений капитана Лорингеля».

На просторном телеэкране их шикарного импортного «Панасоника» мужеподобная леди Эстрела весьма оживлённо о чём-то беседовала со своей низенькой и толстенькой мамой.

– Но он же так беден! – с укором сказала мать.

– Ах,  маменька, вы ничего не понимаете, – кокетливо прошептала леди, которой по замыслу автора было лет восемнадцать, а на деле – сорок с приличным хвостиком.

– Все мы в молодости совершает ошибки, – печально вздохнула мать.

– Ах, маменька, это была самая сладостная ошибка моей жизни! – потупив глазки, призналась дочка.

– Ген, привет! – наконец-то обозначил своё присутствие Ведрашко. – Как ты можешь смотреть эту муть?

В это время высокий лакей в министерских бакенбардах широко распахнул инкрустированную самоварным золотом дверь и громогласно выкрикнул:

– К вам князь Беневоленский!

– Ты тоже ничего не понимаешь, – не отрывая глаз от экрана ответил Генка, – я уже просмотрел сто двадцать три серии этого опуса и не выйду из этой комнаты, пока не досмотрю остальные что шестнадцать.

– Алла с Джорджем волнуются, – осторожно напомнил Ведрашко.

– Скажи им, что всё будет чики и поки, – все так же прилипнув глазами к экрану, пообещал фон Бюллов, – как только я завершу свой просмотр, я сразу же возобновлю учёбу.

– И когда это будет?

– Наверное, в среду. В крайнем случае, в пятницу.

– А раньше нельзя?

– Нет, Вов, навряд ли.  Короче, давай, не мешай. Сейчас начинается самое интересное, – очень грубо ответил фон Бюллов и окончательно погрузился в созерцание.

А на просторном телеэкране капитан Лорингель и лейтенант Фарлакс заключали своё знаменитое пари на четыре гинеи.

                III

Когда Ведрашко вышел на улицу и поравнялся с ближайшей телефонной будкой, он, выстояв маленькую пятиминутную очередь, решительно зашёл вовнутрь, снял нагретую предыдущим оратором трубку, бросил в узкую щель монетку в четыре агоры и навертел номер Джорджа.

– Да, я вас слушаю, фон Кобенц у телефона, – раздался из трубки встревоженный голос директора.

– Господин Кобенц, это… Ведрашко…

– Рад вас слышать, Владимир. Вы были у Бюллова?

– Да, господин Кобенц.

– Самого Генриха видели?

– Да, у него всё нормально.

– А почему он не на занятиях?

– У него… грипп. Неопасный. К среде должен выздороветь.

– Так… понятно-понятно… А ты точно не врёшь? – сурово спросил директор.

Больше всего в ту минуту Ведрашко хотелось свалить на широкие плечи Джорджа всю правду, но сделать этого он не решился. О чём не однажды потом пожалел.

– Да, точно, Георгий Максимилианович, – ответил Владимир.

– Ну ладно, в любом случае спасибо за помощь, – произнёс директор и отключился. 

А Владимир повесил тяжёлую трубку на железный рычаг и вышел, предварительно скорчив ехидную морду какой-то толстенькой тётеньке, уже колотившей в стекло монеткой в четыре агоры.


                IV

А на следующий день рано утром к нему подошла непривычно торжественная Петрова и, ничего не сказав, протянула конверт с синей надписью «В. Ведрашко».


                V

«Здравствуй, Вова! – прочёл, он забравшись к себе на чердак, где когда-то тискались школьные парочки, но наш одинокий влюблённый их всех оттуда со временем выжил. – Ты зря извинялся, я сразу поняла, что письмо не от мамы (ведь мама шлёт авиа). И ещё зря так стесняешься глагола «завязать», потому что это не только любимое слово «господ алкоголиков», но и мой, так сказать, излюбленный термин, хотя я, вроде бы, и не алкоголик (по крайней мере, пока).

Ну, а если серьёзно, то мы не можем быть вместе. Тому есть сотни причин, но самая главная заключается в том, что я уже много лет люблю твоего лучшего друга Генриха. Он до сих пор ничего не знает об этом, и ты, если ты вправду любишь меня, ничего ему об этом не скажешь. А, если скажешь, то станешь моим врагом.

Вот такие дела.

Прости меня, если сможешь.

Твоя Т. Петрова».

                VI

День получения этой записки ещё целых лет двадцать казался Владимиру Викторовичу самым чёрным днём его жизни и лишь где-то годам к сорока тревоги и радости второй половины жизни сумели чуть-чуть приглушить нестерпимую горечь того понедельника.


                ЧАСТЬ ВТОРАЯ


                ГЛАВА ПЕРВАЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 12 апреля 1979 года.


                I

Каждый божий четверг все учащиеся 999-ой гимназии ходили всей школой в баню. Баня была обычная, городская, но по четвергам она закрывалась для вольных граждан и обслуживала лишь гимназистов.  Ученики старших классов – на правах ветеранов – посещали её в самое сладкое время: с шести вечера и до закрытия. На втором этаже мылись девушки, а куда как более многочисленные парни занимали, соответственно, четвёртый и третий.

Именно на привилегированном третьем и мылся выпускной девятый «а», а на самой широкой и чистой скамейке восседала элита элит: Костик Стругацкий, Руслан Замирайло, Генка фон Бюллов, Гиероним Гораций Грумдт и волею судеб примкнувший в тот вечер к элите В. В. Ведрашко. И да…

Гм-гм-гм.

Прошу понять меня правильно. Не эротики ради, а истины для.

Короче, в привычную подростковую иерархию обстоятельства бани внесли коррективы. Ведь вся перечисленная выше элита элит сидела, естественно, нагишом, и её детородные (хотя бы
 в теории) органы были выставлены на всеобщее обозрение. Безоговорочное первое место в этом негласном, но очень важном для элитариев соревновании занимал достаточно тихий в обычной жизни Руслан Замирайло. Рустик сидел, широко расщиперив голые ноги и вальяжно покачивал своим чудо-хоботом.

Замирайло был первым, а вот вторых было много. И говорливый фон Булкин, и атлетически сложенный Костя Стругацкий, и даже случайно попавший в элиту Ведрашко мысленно числили «серебро» за собой. И только бойкий вне бани, а здесь поневоле робевший Грумдт сидел на деревянной лавке боком и прикрывал библейское место ладошкой.

Элита элит пила пиво. Даже напрочь не пьющий в те годы Владимир вынужден был пару разу пригубить этот горький и пенный напиток и, пригубляя, каждый раз про себя удивлялся, как люди вообще могут пить эту гадость. Развлекавший при этом элиту элит разговор метался из крайности в крайность и касался буквально всего на свете: сперва обсудили скандальную свадьбу андрианапольского градоначальника, на которой пьяные гости якобы расколотили сервиз из музея, потом – более чем странную гибель галицийского наместника, раздавленного грузовиком с картошкой, а потом, наскучив политикой, заговорили о бабах.

Верховодил здесь Генка, перелюбивший, как он утверждал, чуть ли не половину города. Правда, под «городом» сластолюбивый фон Булкин имел в виду не восьмимиллионный Андрианаполь, а пятитысячное Лодейное Поле, куда он ездил каждое лето на каникулы к бабушке. Приехав в Лодейное, Генка, как он утверждал, становился совсем другим человеком и пощады от него местным девушкам не было. Атлетически сложенный Костя Стругацкий (между прочим, единственный из собравшихся, кто мог подтвердить свою службу Венере не только клятвами) слушал Генку вполуха и никаких замечаний не делал.

Снисходительность Костика сподвигла сидевшего на соседней лавке Француза на совсем уже дикую байку про какую-то остофигенную чиксу («ей богу, не вру, буфера пятый номер!»), якобы сделавшую ему суперклассный минет в туалете одного ночного клуба. Стругацкий опять усмехнулся, но проглотил и это. Полууспех Француза подтолкнул сидевшего рядом с ним Шамиля Тахтоджонова к рассказу о пятидневной сексоргии с двумя сёстрами-близнецами.
А потом пришла очередь В.  В. Ведрашко.

– Короче, – дрожащим от сладкого ужаса голосом начал он, – жил у нас во дворе некто Йохан. Было ему немного за тридцать, имел он лёгкую степень дебильности и маму-алкоголичку. Зарабатывал себе на жизнь сбором бутылок. От тысяч и тысяч других точно таких же бедолаг, – произнёс Владимир Ведрашко, стараясь не смотреть на Ростика, – он отличался только одним – размером мужского достоинства. В боевом состоянии оно достигало  размеров с литровой бутылки.  И ещё проживала у нас во дворе тётя Рая – одинокая женщина трудной судьбы. Поймав Йоху на мокром и убедившись, что люди не врут насчёт размеров его мужской гордости, тётя Рая решила его соблазнить.  Так что при первом же подвернувшемся случае она зазвала его к себе в дом, угостила на кухне портвейном и, полагая, что дело уже на мази, пошла в ванну подмыться.

Ведрашко выдержал мастерскую паузу и после тщательно выверенного перерыва продолжил:

– И каково же было её удивление, когда, возвратившись в из ванной, она нашла кухню пустой, входную дверь – приоткрытой, а все пустые бутылки – похищенными. Полные Йонас не тронул.

И уже секунд тридцать спустя вся баня дрожала от дружного хохота.   Вовсю ржал рыхловатый добряк Замирайло, в такт смеху степенно покачивая своим выдающимся удом. Посверкивая мелкими белоснежными зубками, смеялся атлетически сложенный Костя Стругацкий. Зычно ухал, как филин, волосатый и мокрый фон Булкин. Позабыв о своих банных комплексах, вовсю угорал Герка Грумдт, беззастенчиво выставив на всеобщее обозрение своё трясущееся мелкокалиберное хозяйство. По-девчоночьи тонко хихикал Француз, очень похожий на Эйфелеву башню в плавках.

И, стоя в самый-самый дверях и вцепившись в косяк, хрипло лаял, хрюкал и каркал неизвестно откуда возникший Симон Лягдарский.


                II

Наша повесть, наверное, будет неполной, если мы не расскажем читателю о небольшом происшествии, случившемся два дня назад с атлетически сложенным Костей Стругацким. Началось всё, короче, с того, что ближе к вечеру оборотистый Костя выпросил у лопуха Грумдта ключи от фотолаборатории, после чего, дождавшись отбоя, привёл туда Нейманиху, распил с ней бутылку «Чинзано», деловито её (естественно, Ленку, а не бутылку) раздел, завалил на топчан и начал делать всё, что положено.

Солдат службу знает.

Это было, читатель, сперва, а потом… потом судьба повернулась к Стругацкому совершенно неожиданным боком и подарила ему два часа сумасшедшего секса, в течение коего Ленка – если не врёт – кончила целых четыре раза, а многоопытный Костя ещё один раз потерял невинность, о чём теперь вспоминал с идиотской улыбкой, потирая под полотенцем до сих пор до конца не зажившие укусы и ссадины.


                III

– Ну и какую историю, – минут пять спустя, когда эпидемия хохота наконец-то самоликвидировалась, спросил атлетически сложенный Костя Стругацкий у застрявшего перед дверью Лягдарского, – из своей личной жизни ты сейчас нам расскажешь?

– Ха-ха-ха! – взвизгнул Симон. – А зачем мне чего-то рассказывать? Я лучше – ха-ха-ха – покажу.

– Что покажешь, болезный? – скривился Костик.

– Свою – ха-ха – личную… жизнь.

– Это… как?

– А это здесь рядом. За минуту – ха-ха – все дойдём.

И Лягдарский ткнул пальцем за спину, указывая на чёрную лестницу.
 

                III

– Давай, Вовка, зырь! – через пару минут прошептал просветлевший Лягдарский и пропустил Ведрашко к какой-то щёлочке. – Отсюда всё классно видно.

Владимир прильнул к чёрной щели и поначалу не рассмотрел ничего. Потом увидел два белых пятна в клубах пара. Потом из первого белого пятнышка выступила по-балетному прямая спина и мощные бёдра Петровой, а из второго – по-мальчишески узкая попка и острые грудки Нейманихи.

– Ты что здесь, скотина, делал? – моментально отпрыгнув от щели, спросил он Лягдарского. – Подсматривал?

О – Ага, – улыбаясь во все двадцать восемь зубов, закивал Лягдарский, – здесь всё-всё-всё видно. Я у Петровой даже ****у разглядел. Такая лохматая. Словно мочалка.

– Мочалка?! – бледнея от гнева, крикнул Ведрашко.

– Ага. Как мочалка. А сиськи похожи на…

Здесь Ведрашко вполголоса выругался и наотмашь ударил его по лицу кулаком.



…Если б мы сочиняли роман и стремились при этом охватить максимальный объём читательской массы, то мы бы, наверное, продолжили ли это повествование фразой: «От удара негодяй упал, как подкошенный».  Но пишем здесь правду и вынуждены сообщить читателю, что от неловкого Ведрашкинского удара негодяй не упал, а просто зажал ладонью раскрашенный нос и очень громко ойкнул.

А вот от следующего удара здоровяка Стругацкого Лягдарский действительно рухнул на мокрый и грязный кафель и, всхлипнув, свернулся клубочком. Дальше его молотили гурьбой, но Ведрашко в этом уже не участвовал.

Он стоял за колонной и плакал.

В душе было насрано.


                ГЛАВА ВТОРАЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 21 мая 1979 года.

                I

На уроках общей и частной физики самой физикой уже давно не занимались, а исступлённо готовились к выпускному экзамену. И если все прочие преподы готовились к выпускным со страстью, как к наконец-то нагрянувшие у настоящему делу, то Миша натаскивал их с откровенной ленцой, как будто грядущее их выступление перед Высочайшей Комиссией во главе с самим Великим Герцогом Суматранским не интересовало его совершенно.

– Ну-с, господа, – недовольно поморщившись, начал Миша, – начнём мы с вещей, так сказать, заведомо э-ле-мен-тар-ных. С задачек на блоки. Открываем задачник на странице четырнадцать и смотрим задачку номер семьдесят восемь. Перед нами – простейшая схема из трёх невесомых блоков и трёх подвешенных на невесомых и нерастяжимых нитях грузов. Масса грузов Эм-1, Эм-2 и Эм-3. Трение в блоках отсутствует. Кто справится с этой задачей? Попробуйте вы, д'Орвиль.

Жердеподобный Француз бодро вышел к доске и быстро выписал недлинную вереницу формул. Задачка была настолько простенькой, что поначалу казалось, что даже Француз с ней сумеет управиться. Но мастерство не пропьёшь, и д'Орвиль даже здесь умудрился запутаться.

– Ну что же вы, Жан, – в отчаянии буркнул Миша. – Давайте начнем ещё раз. Чему равна сила тяжести, действующей на первый груз?

Француз страшно напрягся, так что на шее надулись две синих жилы, и прохрипел:

– Эм-один же.

– Гениально! – шутливо раскланялся Миша. – Значит в условиях равновесия чему равно натяжение левой нити?

– Тоже Эм-один же. 

– А правой?

Но только что совершенное интеллектуальное сверхусилие,  похоже, полностью опустошило Француза и ответить на Мишин вопрос он не мог.

– Но здесь же всё симметрично! Ну, Жан?!

Француз упорно молчал.

– Ну, Эм-три же на же! – простонал Миша. – И следовательно формула равновесия?

Д'Орвиль продолжал стоять у доски и моргать.

– Эм-один плюс Эм-три равно Эм-два, – безнадёжно махнул рукой препод, с отвращением вывел в журнале «четыре» и прошипел. – Садитесь, пожалуйста.

Француз торопливо юркнул на место.

– Следующая задача – уныло продолжил Миша, – тоже относится к разряду классических. Тело скользит по наклонной плоскости.

По классу прошелестел приглушённый смешок. Задачу попроще выдумать было трудно.

– Угол наклона «альфа», – продолжил препод, – масса тела «Эм-большое»,   коэффициент трения – «мю-малое». Решать её будет Руслан Замирайло.

Неглупый, хотя и жутко ленивый Ростик раздраконил наклонную плоскость за две с половиной минуты. Потом Танька Петрова почти моментально вычислила, сколько именно ступенек насчитает человек, бегущий вверх и вниз по эскалатору со скоростью такой-то.  Потом Миша вызвал Ведрашко (и это, естественно, значило, что задачу он выдаст повышенной сложности) и предложил обсчитать абсолютно упругий шар, вертикально падающий со скоростью «вэ» на наклонную лестницу. Задачка и вправду была непростой, и оба они – и Ведрашко, и Миша – запутались в ней безнадёжно, после чего, как всегда, подключились Петрова с Бюлловым и тоже – пожалуй, впервые за все эти годы – не справились, а выручил всех Замирайло, прозревший самую суть и не поленившийся донести её до доски.

Здесь раздался звонок и все помчались на полдник.


                II

Окончательно всеми забытый писатель Ведрашко до самого смертного часа помнил, как в тот солнечный майский денёк они бежали всем классом через двор до столовой. На улице было градусов двадцать, школьный сад между жилым и учебным корпусом уже вовсю зеленел новорождённой листвой, а на росшей невдалеке от столовки огромной уродливой шелковице вовсю заливалась какая-то крошечная безымянная птаха, которую Ведрашко называл про себя «малиновкой». И вот, когда они с Булкиным уже были почти что на месте, дорогу им заступил Серёга Смирнов по прозвищу «Птаха» (одна из мелких шестёрок Кости Стругацкого).

– Пошли, – сказал Птаха.

– Куда? – спросил Ведрашко за них обоих.

– За шелковицу.

– Зачем?

– Лягдарского ****ить.

– Знаешь,  я не пойду, – чуть подумав, ответил Владимир.

– Не пойдёшь – рядом ляжешь.

– Насрать.

– Ну… как знаешь! Как знаешь! – пожал плечами Смирнов. – Ген, а ты?

Фон Булкин немного поколебался, но потом отрицательно помотал головой и побежал вместе с Вовкой в столовую.


                III

…На этот раз бедолагу Лягдарского избили особенно сильно. Ещё одной новинкой этой экзекуции было то, что в ней участвовала Ленка фон Нейман. Лупя его кулачками, она издевательски спрашивала Симона: «Расскажи, что видел! Давай, не стесняйся. Что ты видел? Вот это? – и она указывала на свои подпиравшие маечку грудки. – Или вот это? – и здесь она хлопнула себя по попке. – Или вот это? – Ленка тыкнула пальчиком в свою чуть прикрытую мини-юбкой пещерку.

А в самом-самом конце, когда измордованный Симон свалился на землю, Нейманиха поставила ему голову свою обтянутую колготками ножку и ослепительно улыбнулась.


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                Место действия – Андрианаполь.
                Время действия – 31 мая 1979 года.


                I

Его Императорское Высочество Великий Герцог Саматранский был курчавым и жгучим брюнетом с пронзительным взглядом курортного жиголо.  Одет он был соответственно: белый летний костюм, пунцовый галстук, ослепительно чёрная, словно декабрьская ночь, сорочка, толстый перстень из белого золота и золотые же запонки с огромными (каждый на десять карат!) рубинами – короче, Его Императорское Высочество скорее напоминал процветающего цыганского барона, недели августейшую особу.

И, когда герцог вошёл в их класс, гимназисты дисциплинированно вскочили и прокричали по-заученному: «Две тысячи лет благополучного царствования венценосному дому!» - на что герцог ответил: «Блестящих успехов сменяющему нас поколению!» – и, милостиво улыбнувшись, сел в специально поставленное посреди класса кресло.

Облачённый (и небывалое бывает!) в серебряный вицмундир и остриженный по Уставу Миша произнёс небольшой приветственный спич и начал экзамен. Первой он вызвал Петрову, отвечавшую так бойко, что Его Императорское Высочество соизволили благожелательно улыбнуться. Вторым выступил Замирайло (позорная «тройка»), а третьим – фон Булкин, неожиданно сдувшийся и получивший только четыре балла. Сидевший неподалёку от герцога Джордж прожёг Мишу взглядом, но тот его взглядом же и успокоил: не извольте, мол, беспокоиться Георгий Максимилианович, процесс под контролем и сейчас мы покажем товар лицом, – и поднял  Ведрашко.

Первый вопрос девяносто восьмого билета был про закон сохранения импульса. Механику Лютиков помнил и отвечать начал бойко, не хуже Петровой. Его Императорское Высочество снова расплылось в улыбке, глазки Джорджа замаслились, а что касается Миши, то он слушал любимого ученика, как меломан – итальянскую оперу.

Второй же вопрос был про правила Кирхгофа. Их проходили в самом конце апреля, и Ведрашко отчётливо помнил, какой раскраски и формы были два разноцветных (по самой последней моде) Петровских бантика, о чём Танька шушукалась с Нейманихой (долетело три фразы: «Но, Лен, это подло!», «Ну и сиди  в старых девах!», «Да, я всё понимаю, хотя…»), но вот кто такой был Кирхгоф и в чём заключались открытые этим кренделем правила, Владимир припомнить не мог, хоть убейте.

– Я… – просевшим от ужаса голосом наконец пролепетал Ведрашко. – Я… не готов отвечать по второму вопросу.

– Совсем не готовы? – не сразу поверил Миша.

– Совсем.

– Но позвольте-позвольте, – пришёл на выручку герцог, – пусть тогда млд чаэк нам с вами продемонстрирует свои познания в каких-либо других областях электротэхники. Ну, скажем,   давайте предложим ему сформулировать закон Ома для участка цепи. Просим вас, млд чаэк.

Произнеся эту фразу, Его Императорское Высочество горделиво осанился и  огляделся. Смысл этого взгляда был примерно такой: а вы все, небось, думали, что я только мазурку могу на балах отплясывать? а я, господа, дипломированный инженэр и не только оба закона Ома помню.

– Ну-с,  млд чаэк, – с улыбкой подбодрил герцог Ведрашко, – сформулируйте для почтеннейшей публики закон Ома для участка цепи. Нуте-с, нуте-с, смелее! Закон Ома для участка цепи заключается в том…

Трудно было придумать вопрос банальней, но в голове у Владимира что-то заклинило и ответа он вспомнить не мог. И всё, что он выудил из своей памяти про этот чертов закон, сводилось к всегдашнему матерному присловью беспробудного пьяницы и любимого братика бабки отставного эрзац-капитана Карла.  «Закон Ома, – не стесняясь присутствием дам, говорил капитан, – у нас,  у армейских, такой: тебя ебут здесь, а жену твою – дома».

– Ну, Владимир, Владимир, – каким-то, если можно так выразиться, боковым слухом услышал он голос Миши, – это же очень легко. Сформулируйте, пожалуйста.

– Да-да, млд чаэк, – подал голос герцог, – формулируйте, не стесняйтесь.

– Вова, давай! – крикнул Джордж.

 – Закон Ома… – неуверенно начал Ведрашко, – закон Ома для… участка цепи у нас в армии выглядит так: тебя ебут здесь, а жену твою – дома.

                II

Экзамен был сорван, но двойку Ведрашко таки не поставили. Решили не портить мальчишке дальнейшую жизнь.


                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 3 июня 1979 года

                I

– Слушай, Вова, я всё понимаю, – сказал ему Булкин три дня спустя – но к истории всё же готовится надо. Ведь второго прокола тебе не простят. Так Алла сегодня на классном часу нам сказала. Ты там почему, кстати, не был?

– А хули там делать-то? – злобно буркнул Ведрашко.

– В твоём положении, Вов, я бы не был столь категоричен, – философски поджал губы Бюллов.  Так ты будешь готовится к хистори ов Грейт Ливен?

– Ну,  допустим, что буду, – сдался Владимир.

– Тогда книги в руки и покандёхали. Прямо к Грумдту в фотолабораторию, там нам никто не помешает. Ч-чёрт! – прорычал Булкин, выдвинув ящик в Геркиной тумбочке и ничего там не обнаружив. – Увели! Сто пудов, сладострастник Стругацкий звезданул Геркин ключ для собственных низменных надобностей.   Но ничего-ничего,  мы этого сексуального маньяка сейчас из нашего офиса выкинем. Сейчас не время развратничать. Время грызть гранит науки.

И они поднялись на четвёртый этаж и подошли к белой двери в фотолабораторию. Дверь была заперта изнутри. Ведрашко прислушался. Характерного повизгивания и постукивания из-за запертой двери не доносилось. Слышались лишь голоса. Причём, почему-то, только мужские. Потом донеслось какое-то громкое громыхание. Взрыв матерной ругани. Чьё-то жалкое всхлипывание. И – тишина.

Минуты на две.

Потом дверь приоткрылась и в щёлку проснулось потное личико Птахи.

– А это вы! – облегчённо выдохнул он. – Проходите, мужики. Проходите.


                II

Учёные утверждают, что мы можем увидеть лишь то, что готовы увидеть.  У психологов есть даже такой вот тест: испытуемому демонстрируют фото изнанки огромной маски. Лицо вогнуто внутрь, но тестируемый всё равно видит его выпуклым. Мозг поправляет глаз.

Нечто подобное произошло и с Ведрашко. Он видел стоящего на коленях Лягдарского и сидевшего перед ним на скамеечке Костю, но смысл увиденного понимать отказывался.

– Нездоровая, сука, херня, – проворчал со скамеечки Костя, – гордый, блин. Не глотает.

– Гостям без очереди! Гостям без очереди! – засуетился Птаха. – Садись, Ромашкин, тебе штрафную.

После чего, ухватив Вову за плечи, попытался усадить его на скамеечку. Но Ведрашко влепил ему со всего маху пощёчину и выскочил, словно ошпаренный, наружу.

                III

– Стуканёт? – с тревогой спросила Стругацкий.

– Да, вроде, не должен, – ответил фон Бюллов.

– Вроде? Или не должен? – уточнил Струг.

– Нет, точно не настучит. Не такой человек.

– Ну, а, значит, тогда продолжим наши игры, – продолжил Стругацкий, вставая и застёгивая молнию на брюках. – Раз Ромашкин от своего счастья отказывается, тогда, Ген, штрафную – тебе. Садитесь, сэр, и наслаждайтесь.

Фон Бюллов хихикнул и сел на нагретое Костиком место.


                IV

А вот экзамен по ливонской истории на следующее утро Ведрашко, несмотря ни на что, сдал на «четыре».


                ГЛАВА ПЯТАЯ
                Место действия – Андрианапольская пятина
                Время действия – 20-21 июня 1979 года

                I

Чувства человека, наконец-то спихнувшего все выпускные экзамены, описывать, как мне кажется, бессмысленно. Кто пережил, тот помнит, а тот, кого чаша сия миновала, всё равно ничего до конца не поймёт. Ведь утром девятнадцатого весь их девятый «а», трясся мелкой и стыдной дрожью, стоя у входа в кабинет английского, а сегодня всё это вдруг стало неважным. English is over (причём железная Алла вдруг всем поголовно поставила «пять»), впереди – трёхдневная биологическая практика, а после – сво-бо-да!

Forever!!!

(«C английским покончено», «Навсегда» (англ.)

(Академическим термином «практика» в 999-ой школе назывался трёхдневный загородный пикник, на котором ученики якобы изучали биологию, а на деле оттягивались по-полной, правда – таково было железное джентльменское соглашение между преподавателями и учениками – без алкоголя).

Дополнительным бонусом этой несколькодневной оттяжки  было присутствие очень хорошенькой и ужасно молоденькой биологички, которую все за глаза (а иногда и в глаза) звали «Бетси». В помощь Бетси был придан Миша, который тоже обедни не портил.

Протомившись пять с половиной часов на электричке, они вылезли на полустанке с нелепым названием «Вопля» и ещё минут сорок пробирались звериными тропами до места стоянки. Там уже их поджидала машина с вещами. Оставшиеся пять-шесть часов они посвятили разбивке лагеря, сборке хвороста, наполнение привезённой машиной огромной канистры водой, коллективной чистке картошки и прочим занудным и скучным вещам, которые почему-то принято именовать «приятными хлопотами».

В полдвенадцатого протрубили отбой, но отбившиеся от рук гимназисты угомонились лишь в половине второго.

В семь утра был подъём. Позавтракав кашей из концентратов, всё практиканты, кроме оставшихся в лагере Замирайло и Нейманихи, отправились к т. н.  Большому Карьеру, в разломах которого сохранились останки ископаемых Grossopterigia (Кистепёрые рыбы ).  Поговорив для порядка минуток пятнадцать об этих почти поголовно исчезнувших в Девонском периоде предках всех наземных позвоночных и, естественно, упомянув о пресловутой Latimeria, недавно пойманной в Мадагаскарском проливе, Бетси скомандовала «отбой» и, натянув между двух тополей бельевую верёвку, предложила сыграть в волейбол: команда девочек против команды мальчиков.

В девичьей сборной лучшей была сама Бетси, а худшей – как это и ни печально – Петрова. В команде же юношей лучшим был д'Орвиль, а вот аутсайдеров было двое: сам Миша и бывший любимый его ученик Лютиков-Цветочкин.

Слабая половина расколошматила сильную на голову. Продув пару партий, юноши бросили поддаваться и стали играть уже в полную силу. Помогло это плохо. Умопомрачительная Бетси в своём ослепительном красном бикини творила на поле всё, что хотела: ставила непробиваемые блоки, вытаскивала самые мёртвые сейвы, агрессивно атаковала, залихватски вколачивая мячик в траву, и даже отрабатывала плеймейкером, так мягко скидывая волейбольный мяч на неумеху Петрову, что той оставалось лишь перекинуть его за верёвку.

Напрасно униженные самцы провели две срочных замены и вместо Миши и Лютикова выпустили Костика с Геркой. Помогло это плохо. Нет, одну партию всё-таки взяли, но после продули четыре, с горя сменили Булкина на Тахтаджонова, сдали ещё пару партий, заменили Грумдта Лягдарским, но здесь игравшие без единой замены барышни запросили пардону и предложили ничью. 

От ничьи сильный пол с негодованием отказался и честно выполнил все условия заключённого накануне встречи пари: т. е. сперва пять минут кукарекал, а потом прокатил победительниц на закорках.

(Бетси в качестве вьючного транспорта выбрала Костю, а вот Петрова – как это ни странно – Цветочкина. Ощущение её голеньких толстеньких ножек, беззащитно свисавших с его плечей, было, наверное, самым сильным эротическим переживанием в жизни Ведрашко, и никакие грядущие сексуальные радости рядом с этим мгновеньем почти невозможного счастья даже и рядом не стояли. Иногда он жалел, что в тот вечер не умер).

                II

После того, как все триумфаторши наезделись вдоволь, проигравшие развели костёр и напоили из чаем. Потом пели песенку под гитару. И здесь вновь верховодила Бетси. И, хотя аккомпанировавший ей учитель физики оказался подлинным гитарным виртуозом, на фоне прекрасной и певшей практически профессионально солистки никто его виртуозности не замечал.

     Зачем ходить-бродить вдоль берегов

Выводила биологичка

      И время прожигать в дыму табачном?
      На то она и первая любовь,
      Ты пойми, чтоб быть ей и большой,
       И неудачной.


                III

В каждой избушке, читатель, свои погремушки. И как никакие интимные прелести самых-самых элитных супермоделей (а их было после успеха – хоть ухом жуй) не могли для Ведрашко сравниться с чересчур толстенькими и перепачканными в сером песке ногами Петровой,  так никакие высокие вирши самых разгениальных поэтов за всю оставшуюся жизнь так и не пробудили в нём и сотой той грусти, что разбередила в тот вечер эта спетая под гитарку бесхитростная версификация.

Приблизительность часто сильней гениальности.

И искусство (я имею в виду Большое Искусство) иногда чересчур огромно для нашего краткого существования.


                IV

Скорее всего, именно этот слегка затянувшийся вокализ под гитарку и стал главной той страшной трагедии, о которой даже сейчас, пятьдесят лет спустя, в 999-ой гимназии знает и помнит любой первоклашка. А, точнее, не сам вокализ (во всяком случае, так посчитало следствие), а та бутылка «Чинзано», которую изгнанный за этот проступок из гимназии Миша припрятал в кустах и втихаря распивал вместе с Бетси.

Так или иначе, похорошевшая от «Чинзано» биологичка неожиданно вспомнила про Grossopterigi'й и (практика у нас или не практика?) потребовала, чтоб господа гимназисты возвратились к обрыву и продолжили изучать останки своих далёких, но бесспорных предков.

Впрочем, это-то было ещё полбеды: ведь ночь была белая, солнце светило, как днём, и выступавшие из породы чешуйки виднелись отлично, но бедовая Бетси кистепёрыми не ограничилась и пожелала продемонстрировать выпускникам фрагменты гигантского черепа ископаемой панцирной рыбы, обнаруженной в позапрошлом году академиком Мшанским и расположенной на самом-самом верхотуре.

К площадке с великим открытием умершего полгода назад учёного вела почти вертикальная тропка, взбираться по коей было непросто. И первой капитулировала боявшаяся высоты Петрова. Потом спасовали Француз и Цветочкин. Потом якобы вывихнул ногу Миша, после чего дезертирство стало массовым и до вершины добрались только Стругацкий с Лягдарским, ну и, естественно, сама биологичка.

– Эге-гей! – прокричала она со своей верхотуры. – Господа, дезертиры, докладываем: нам ясно виден массивный фрагмент нижней челюсти, уходящей в породу. Минимальная предполагаемая глубина залегания – полтора метра, а максимальная может достигать четырёх, из-за чего покойный Александр Людвигович и оставил свою выдающуюся находку нетронутой, так как необходимыми средствами для безопасного её извлечения целиком не обладал, а извлекать её по частям считал преступлением против науки. Понятно?

– Понятно-понятно, – нестройно  ответили толпившиеся внизу дезертиры.

– Скажите мне, Костя, – продолжила Бетси, – вы видите выступающий из породы фрагмент нижней челюсти с характерными пикообразными зубами?

– Вижу! – гордо гаркнул Стругацкий.   

– А вы, Симон?

– Я тоже… вижу, – еле слышно ответил племянник классика.

– Благодарю вас обоих! – ослепительно улыбнулась Бетси. – Более того, господа скалолазы, проявленное вами недюжинное мужество заслуживает вознаграждения. Во-первых, я вас поцелую, – и здесь девушка поочерёдно клюнула в щёчку и Костю, и Симона, в результате чего Стругацкий от гордости аж засветился, а Лягдарский едва не свалился в обморок. – А, во-вторых, – продолжила биологичка, – я решила оставить потомству и материальное доказательство вашего подвига. Сейчас я сделаю ваш фотоснимок. Симон, встаньте, пожалуйста, чуть-чуть поближе к Косте. Костя, приобнимите Симона. Готово? Сни-ма-ю!

Здесь Бетси достала свой импортный фотик и, ловя нужный ракурс, опасно приблизилась к самому краю пропасти. Ведрашко от ужаса даже зажмуриться, но – пронесло.

– Ещё одно фото, – продолжила Бетси. – Костя встанет под черепом, так, что голова исполинской рыбы окажется над его макушкой, а Симон заберётся к нему на плечи и череп окажется меж его ног. Симон и Костенька, вы не боитесь?

Наверное, лишнее уточнять, что оба подростка по приказу прекрасной дамы были готовы запрыгнуть и к чёрту в пекло. И уже через пару минут они выстроили свою ненадёжную пирамиду и замерли в картинных позах. А Лизонька в поисках лучшего ракурса снова почти что легла на землю и…

Нет-нет-нет, на этот раз бесстрашная девушка находилась значительно дальше от края, и Ведрашко даже не стал отворачиваться. А подвёл её – грунт. Вернее, огромный и многопудовый валун. Казавшийся совершенно непоколебимым камень, когда девушка в поисках ракурса легла на него,  сначала чуть-чуть задрожал, потом – потихоньку пополз по направлению к краю, а потом полетел с тридцатипятиметровой высоты в протекающую под обрывом речку.

Вслед за ним полетела и Бетси. 

Речка была очень бурной, но, к счастью, и очень глубокой. Мокрая Бетсина голова пару раз показалась над её поверхностью, и здесь всё так же стоявший на плечах своего злейшего недруга Лягдарский вдруг мягко спрыгнул на землю, приблизился к самому краю и – нелепо перебирая от страха ногами – ухнул в речку солдатиком вслед за учительницей.

Прыгал Лягдарский смешно, а вот плавал – отлично. Словно профессиональный спасатель, он схватил Бетси за волосы и потащил по направлению к берегу. Оба были уже метрах в трёх-четырёх от скалистого края, и Ведрашко и с фон Бюлловым уже вовсю протягивали им длинные жерди и кидали верёвки, когда огромный ободранный ствол унесённого бурным потоком дерева вдруг тюкнул Лягдарского прямо в висок и больше обеих голов над поверхностью речки не видели.


                V

Нашли их два дня спустя тремя километрами вниз по течению. Лягдарский так и не выпустил волосы Бетси и оба тела прибило к берегу вместе.


                ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 24 декабря 1979 года


                I

Его Императорское Высочество Великий Герцог Саматранский любил в глубине души 999-ую школу. Ему в этой школе нравилось всё: и гордая академическая бедность, и лёгкий оттенок профессорской фронды и странно сливавшийся с фрондой патриотизм. Но всему, господа, есть предел: уже третий визит за полгода в одну и ту же 999-ую гимназию – это несколько, извините, ridicule. Правда повод сегодня был траурный и манкировать было немного неловко.

(«Смешно» (франц.)

Итак, блестящий и чёрный, как мокрый булыжник, двухсот двадцать пятый «Хорьх» Великого Герцога зарулил во двор школы и остановился у парадного входа. Слегка опираясь – больше из вежливости, чем по необходимости – на руку встретившего их директора,  Его Императорское Высочество прошествовало в актовый зал и село в специально приготовленное кресло. И уже через пару минут после этого Вечер Памяти начался.

Первом на этом траурном вечере выступила преподавательница английского – Алла, кажется, Кернер.

– Дорогие друзья! – с неподдельным волнением произнесла сия не особенно юная, но очень хорошо сохранившаяся особа. – Мы все здесь собрались по очень и очень печальному поводу. Сегодня исполнилось восемнадцать лет нашему трагически погибшему выпускнику Симону Лягдарскому. Вернее, могло бы исполниться. Восемнадцать лет – это много или мало? На первый взгляд, мало. Всего четверть жизни. Но…

Его Императорское Высочество на какое-то время перестал слушать речь этой говорливый дамочки и огляделся. Посередине сцены висел написанный маслом портрет юбиляра в полный рост. Над ним простирался лазоревый лозунг: «НАША ЖИЗНЬ – ЭТО ПОДВИГ. БУДЕМ, КАК СИМОН». Налево от лозунга на трёх пластмассовых стульях восседали родители именинника: невзрачная мать, явно только что вытащенный из запоя отец и холёный двоюродный дядюшка. Живой классик Лягдарский был, пожалуй, единственным человеком в зале, способным состязаться с герцогом в известности, и, взглянув на него, его высочество герцог поневоле почувствовал лёгкую ревность.

А вот тематика вечера герцогу нравилась. Более того, именно Великий Герцог и настоял на том, чтобы это трагическое происшествие, за которое с равным успехом можно было и наградить, и наказать, рассматривалось исключительно в героическом аспекте. Подобный подход диктовала внутренняя логика жестокой подковёрной борьбы Молодой и Старой придворных партий.  Седые ветераны Старой партии, возглавляемой рейхсмаршалом Штейнбергом и отчасти, увы, самим Помазанником Божьим голосовали за осторожность, по старческой своей трусости считая, что и армия нынче не та, и молодежь недостаточно патриотична, и техническое наше отставание от передовых стран Европы достигло таких неприличных размеров, что выход только один – сидеть на заднице ровно и не питюкать.  Группировавшаяся же вокруг Цесаревича Молодая партия (к которой, невзирая на годы, принадлежал и Великий Герцог) утверждала обратное: что и армия, мол, ого-го, и молодёжь достаточно воинственна, и отставание наше от цивилизованного мира касается лишь областей сугубо партикулярных, а в разделах воинственных наша страна пребывает на уровне и способна практически с кем угодно разговаривать с позиции силы.

Нетрудно понять, что трагический случай на практике явился для Молодых настоящим подарком судьбы и они им воспользовались по-полной.


                II

…Когда герцог опять посмотрел на трибуну, с неё уже что-то вещал директор гимназии. Громыхая своими бесчисленными  наградами, он выдал примерно следующее:

– Всё мы очень недолго были знакомы с Симоном, – начал он. – Ведь он посещал нашу школу лишь последних полгода. Это был молчаливый и очень застенчивый мальчик. И никто из нас не догадывался, что в его узкой груди бьётся сердце героя. Пример Симона учит, что ни о чём в этой жизни не стоит судить с самого первого взгляда. И мы, господа, учтя этот опыт…

…Если честно, то герцог слегка недолюбливал таких вот увешанных орденами служак, состарившихся и окостеневших на службе. И после, увы, неизбежной, а в чем-то… гм-гм… даже и долгожданной кончины нынешнего Помазанника Молодая партия намеревалась коллективно отправить всех таких мастодонтов на пенсию, заменив их людьми энергичными и свободными от предрассудков.

– И ещё я думаю, – донеслось до августейших ушей Великого Герцога Саматранского, – что лучше  всего нам расскажут о Симоне его друзья и подруги по школе. Прошу вас, дамы и господа!

И здесь под сплошные рукоплескания на сцену вышел бывший девятый «а». Его Императорское Высочество моментально узнал очень многих и многих из присутствовавших полгода назад на том злополучном экзамене. Он тут же узнал и монументальную брунгильду, отвечавшую первой и получившую «пять», и красавца-брюнета, отвечавшего позже и получившего только «четверку», и рыхлого увальня-троечника, и – конечно! – того неуступчивого вихрастого бузотёра, давшего столь экстравагантную формулировку закона Ома и получившего «тройку» по личной просьбе Его Высочества (уж слишком сильно вихрастый напомнил герцогу себя самого лет сорок с лишним назад).

Итак, первым начал брюнет-хорошист. 

– Я не решаюсь назвать себя другом Симона, – самокритично произнёс он. – Ведь он был законченным интровертом. Но, как мне кажется, из всех здесь присутствующих Симон именно со мной был иногда наиболее откровенен. Он делился со мною своей сокровенной мечтой – поступить на военфак Андрианапольского университета и рассказывал мне о своей беззаветной любви к юриспруденции и литературе. Всему этому, к сожалению, не суждено было сбыться. Но Симон навечно останется в наших сердцах и в самые трудные мгновения своей жизни все мы будем мысленно обращаться к Симону и стараться поступить так, как поступил бы на нашем месте он. Как сказал наш замечательный школьный поэт Михаил Молотков:

              Неправда, герои не умирают,
              Умирают лишь осторожные и трусливые.
              Умирают тысячу раз, когда продают свою совесть,
               И миллионы раз, когда уступают своему страху.
               А герои… герои будут жить вечно,
               Покуда живы и честь, и геройство,
                И только от нас ведь зависит, чтобы их Вечность
                Никогда, никогда, никогда,
                Не закончилась.

Конец его речи потонул в рукоплесканиях. Красавец же скромно потупил очи долу и возложил к портрету Симона две тёмно-красных гвоздички.  Постамент для цветов был установлен настолько неловко, что брюнет, возлагая гвоздики, ткнулся нарисованному Симону своими губами прямо в область ширинки. Его Императорское Высочество беззвучно хихикнул и тут же мысленно укорил себя за цинизм.

Потом выступала Елена фон Нейман. Выступавшая девушка (её отца Великий Герцог знал лично) представилась невестой Симона и тоже прочитала стихи собственного сочинения, предварительно извинившись за их несовершенство. Стихи назывались «Донкихоты двадцатого века» и заканчивались следующими пронзительными строчками:

                Так возьмите же в братство своё и меня,
                Донкихоты двадцатого века!

Выслушивая эту барышню, Его Императорское Высочество невольно отдал должное и её крепкой мальчишеской попке, и её очаровательному вздёрнутому носику, и её чёрненьким ****ским глазам, и распирающим кофточку остреньким грудкам, но – тут же вздохнул и мысленно выставил самому себе двойку: ведь Окончательно Вставшей С Колен Прекрасной Великоливонии Будущего будут нужны совсем не такие женщины.

Потом выступала то ли действительно не засветившийся на том экзамене, то ли попросту выпавший из герцогской памяти огненно-рыжий крепыш, назвавшийся «Костей Стругацким». Он тоже промямлил нечто невнятное и тоже возложил к портрету пару гвоздичек, ткнувшись Лягдарскому ртом в область паха.

Потом вышел какой-то маленький, гаденький и косоглазый, представившийся «Серёжей Смирновым». Вопреки рапортам всех остальных, утверждавших, что друзей у Лягдарского не было, он назывался его лучшим другом и даже поведал аудитории несколько якобы очень любимых Симоном анекдотов. Возложив положенные по протоколу гвоздики (в силу низкого роста он ткнулся Симону носом в область колена), Смирнов возвратился в строй и попытался вытащить к трибуне вихрастого герцогского фаворита.

И вот здесь этот самый Владимир – как объявили – Ведрашко повёл себя странно.

Да, собственно, даже не странно.

Чудовищно.

Он с размаху влепил Смирнову пощёчину и, бросив на пол цветы, опрометью выскочил за кулисы.


                II

Его Императорское Высочество не фигурально – буквально – схватился за голову и мысленно пообещал самому себе никогда более порога 999-ой школы не переступать.