Повесть о кризисе среднего возраста

МИРЫ НАИЗНАНКУ. МИР НОМЕР НОЛЬ


                КНИГА ВТОРАЯ
ПОВЕСТЬ О КРИЗИСЕ СРЕДНЕГО ВОЗРАСТЕ

             Друг друга отражают зеркала,
            Взаимно искажая отражения.
                Георгий Иванов



                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


                ГЛАВА ПЕРВАЯ
Место действия – Ошская пятина
Время действия – 29 мая 2006 года

                I

– Ма-ма до-ро-га-я! – по слогам произнёс капитан-лейтенант и с тоской посмотрел в окно.  – Ма-ма до-ро-га-я! Как бы это было отлично: отстегнуть кобуру, сбросить пыльную ненавистную форму и, переодевшись во всё гражданское, сесть в какой-нибудь неизвестно куда идущий поезд. Ма-ма до-ро-га-я! – продолжал с упоением думать он. Как бы это было великолепно: поезд ухает и кричит, за окнами мелькает ночная Великоливония, а я стою себе в тесном заплёванном тамбуре и курю ядовитую жостовскую махорку.  А потом выхожу на каком-нибудь позабытом Господом полустанке и бреду, куда глаза глядят, по хрусткому, жёсткому, отполированному морозцем снегу.

А навстречу мне – бац! – и муниципальный патруль:

– Ваши дыкмнты?

А я им так тихонько, опустив глазки долу и глядя в обоссанный снег:

– По-те-рял.

А они мне:

– Грыжднын, прыдмте!

А я им так скромненько, опустив глазки долу:

– А, может… договоримся?

А они мне:

– А вот тебе ***! У нас на вас план.

И я примеряю холодные кольца наручников и покорно бреду в околоток, где уже через месяц сосланный в эту тмутаракань за пьянство долдон-судья брезгливо бубнит приговор за бродяжничество: «Два года острога».

И вот проходят два года, и я выхожу за ворота тюрьмы и снова бреду, куда ноги идут. А навстречу мне – бац! – и снова патруль:

– Ваши дыкмнты?

А я им протягиваю справку об освобождении.

И командир патруля – здоровенный такой долдон! – мучительно вторя губами, читает мою драгоценную ксивочку и, наконец, прочитав до конца, кидает под козырёк пару пальцев и равнодушно бурчит:

– Извынте  зыбспкство!

И, топая сапожищами, идёт себе дальше.

А я аккуратненько прячу справку в самый дальний карман своего фофана и, насвистывая сквозь поредевшие зубы выученный за эти два года тюремный напевчик, иду по хрусткому снегу к синеющей где-то вдали кромке леса.

И я буду свободен.

Впервые в жизни – СВОБОДЕН.

– Ма-ма до-ро-га-я! – в тысячный раз повторил капитан-лейтенант и вновь посмотрел в окно.


                II

Но – нет.

Само собой, нет.

Ни леса, ни поля, ни хрусткого снега за окнами не было. За пуленепробиваемым мутным стеклом  виднелись зелёные заросли рододендрона, да жирно лоснилась иссиня-чёрная, перекопанная согласно подпункту пять-семь земля.

– Ма-ма до-ро-га-я! – прорычал капитан-лейтенант и вернулся к себе за рабочий стол.

Над столом косо висела табличка:

ГИЕРОНИМ ГОРАЦИЙ ГРУМДТ
ДЕРЖАВНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ IV РАНГА

Вот скажи мне, читатель, как может выглядеть человек по имени Гиероним Гораций Грумдт?

Совершенно верно!

Длинный и тощий, в глаза никогда не смотрит. Левая половина по-лошадиному вытянутого лица имеет пренеприятнейшую привычку время от времени самопроизвольно дёргаться. Разведён. Возраст – сорок три года.


                III

Вот, если вам интересно, кратенькая история его незадавшейся семейной жизни. Жена бросила капитан-лейтенанта пять лет тому назад. Их брак был недолгим, но оставил после себя долгоиграющие последствия в виде незаметно подросшего сына. Своего семилетнего отпрыска Гиероним Гораций боготворил. Бывшую же жену – ненавидел, но продолжал все эти годы желать её физически. Иногда это желание становилось настолько сильным, что он – незаметно для себя самого – начинал шептать вслух её имя.


                IV

Капитан-лейтенант с отвращением закурил папиросу и распустил её дым по пуленепробиваемому стеклу. До конца рабочего дня оставался час с четвертью. И, собственно говоря, всё это время следовало посвятить порученному ему накануне расследованию. Но, увы, порученное капитан-лейтенанту дело – дело о пьяном самоубийстве эрзац-гауляйтера здешней госпОды – являло собою ярчайший пример той никому не нужной ахинеи, из которой, к сожалению, и состоит девяносто девять и девять десятых процентов ежедневной работы любого следователя.

А заниматься хернёй сегодня было особенно невмоготу.

И Грумдт начал думать о предметах приятных: то бишь – о положенном ему сегодня вечером жаловании, о предстоящем отпуске, о том, как он его проведёт и что купит в столице. Ну, а потом мысли Грумдта спутались и он принялся вдруг вспоминать, как ровно одиннадцать лет назад, собираясь со службы домой к Елене,  он детально обдумывал полученное им в тот день Предложение. Говорить о подобном – даже и с жёнами – было категорически не положено, но действительный лейтенант, отправляясь домой, всё равно прикидывал, как бы потоньше намекнуть обо всём Елене: и об удвоенном жалованье, и о преимуществе двух чинов, об ежегодном бесплатном отдыхе на лучших курортах Восточного Средиземноморья, о полупроцентном бесплатном пакете акций АОЗТ «Империя», о праве первой мазурки – короче, о всех тех шуточных, полушуточных и совершенно не шуточных привилегиях, которые полагались кадровым офицерам Службы.

…И если бы кто-то в тот вечер вдруг шепнул Грумдту на ухо, что через одиннадцать лет ни жены, ни шеврона СБ у него не будет, и что он навеки застрянет пожизненным капитан-лейтенантом в проклятой богом Ошской пятине, Гиероним Гораций этому доброхоту ни за что б не поверил и убеждённо сказал, что подобной фигни с ним случиться не может, и что через одиннадцать лет он непременно выбьется в действительные майоры, а, может быть (Служба есть Служба!), и вовсе станет стопроцентно штатским человеком, но, что, если честно, сегодня ему не до этого, потому как сегодня он может думать лишь об одном: а выполнит ли коварная Нейманиха твёрдо данное ею вчера ночью слово и разрешит ли ему сегодня впервые в жизни полюбить её в попочку.


                ГЛАВА ВТОРАЯ
                Место действия – Ошская пятина
                Время действия – 30 мая 2006 года

                I

На следующий день капитан-лейтенант пришёл на службу с лёгкой головной болью. Впрочем, в дни после выдачи жалованья людей с небольной головой в Управлении не было. Нет, имелась, конечно, среди почти полусотни державных следователей и несколько абстинентов, но они и сами к себе относились с иронией, ну а всем остальным коллективом воспринимались лишь в качестве материала для анекдотов. Так что умеренно пивший Грумдт терзавшую его головную боль не скрывал, а струившийся изо рта перегар – не зажёвывал.

Капитан-лейтенант сел за письменный стол и решительно распахнул так и не потревоженную со вчерашнего дня папку с делом.

Но – нет.

Несчастная его голова нихрена в это утро не петрила. Грумдт решительно встал, приоткрыл дверцу сейфа и, доставши оттуда на четверть початый графин с мандариновкой, чуть-чуть причастился.  После чего закурил недешёвую папиросу «Заремба» и вернулся к разбросанным по столу листкам.

Содержимое этих листков, как мы уже где-то вам сообщали, было законченным бредом. А получивший ему это дело начальник УОБ действительный майор Фогель – соответственно, полным кретином. Ведь ровно четырнадцать дней назад приказ о капитан-лейтенантском отпуске уже вернулся из штаба округа, где он был подписан эрзац-генералом Прищепой, после чего этот отпуск не могло отменить ничего: ни глад, ни мои, ни даже начало полномасштабных боевых действий. И, тем ни менее, действительный майор Фогель соблаговолил поручить это дело именно Грумдту.

На что он рассчитывал? На то, что капитан-лейтенант за десять оставшихся дней это дело раскроет?

Да за его держат?

За – костолома?!

Для ведения такого рода ускоренного делопроизводства в Управлении были свои мастера, навроде эрзац-капитана Рабиновича.  За многие годы своей беспорочной службы капитан научился, собственно, лишь одному – защемлять подследственным яйца дверью, но уж эти-то противоправные действия он насобачился совершать так лихо, что любое – даже самое-самое сложное – дело мог раскрыть и оформить за пару часов. Но причём здесь Гиероним Гораций?

Нет-нет, капитан-лейтенант отнюдь не собирался прикидываться валдайской девственницей и отрицать тот вполне очевидный факт, что и ему – за пятнадцать лет службы Державе – тоже случалось кое-кому кое-что прищемлять, но всё же последние годы ему, как правило, поручали более квалифицированную работу. Ведь Грумдт был одним из очень немногих следователей, способных к реальной, а не виртуальной оперативной деятельности.

А здесь ему – здрасьте-пожалуйста! – за два года до пенсии предлагают поменять масть и вспомнить все грехи молодости?

А не угодно ли вам отсосать господин Фогель?

И здесь капитан-лейтенант очень ясно и зримо представил, как он поднимется сейчас на четвёртый этаж в обитый телячьей кожей кабинет господина майора и, кинув ладонь к козырьку, отрапортует, что он, державный следователь IV ранга Гиероним Гораций Грумдт, ответственности за дело N 475/7 взять на себя не может, поелику он… шурум-бурум… тарам-парарам… ку-ка-ре-ку… честь офицера… ни одного взыскания за… двадцать шесть благодарностей с занесением в… плюс орден Святаго Андроссия с алмазной панагией… и так далее, и тому подобное.

Капитан-лейтенант ещё долго сопел, подбирая слова, причём эти слова – эти яркие, звонкие, бьющие точно по цели слова приходили тем проще, чем вернее он знал, что никуда сейчас не поднимется и ничего не скажет.

Отказываться от расследования было нельзя. Надлежало задвинуть его в долгий ящик.

Растянуть это дело было, естественно, проще простого, но в этом случае господин Фогель мог передать его на время грумдтовского отпуска кому угодно. Ну, скажем, эрзац-капитану Рабиновича. Так что пускать это расследование на самотёк было, в каком-то смысле, себе дороже.

Нужно было срочно найти следака-добровольца, готового взять на себя это дело. Но дураков в Управлении – нет.

Или?

Всё-таки?

Yes!!!

Единственным подходящим идиотом был капитан-лейтенант Сикорски.


                II

Капитан-лейтенант Александр К. Сикорски сидел у себя в кабинетике и, не таясь, читал какую-то жёлтую книгу. Вообще-то читать посторонние книги в стенах Управления было не принято. Можно было часами смотреть в окно и до одури резаться в компьютерные бродилки и стрелялки. Даже можно было (начиная с эрзац-капитанских чинов) осторожно в служебное время пить.

Но вот за чтение книг наказывали беспощадно. И если бы, скажем, самого Гиеронима Горация начальство бы вдруг застукало за чтением посторонней книги, дело бы кончилось строгим выговором. Эрзац-капитана Вольфганга Рабиновича понизили б в звании. Какого-нибудь желторотого эрзац-лейтенанта вообще бы, нахрен, сослали б в войска. Но капитан-лейтенанту Сикорски никто, даже сам господин начальник УОБ, вряд ли б осмелился сделать даже самое робкое замечание.

Дело в том, что Сикорски полгода назад был направлен сюда из Главного Офиса Службы.

…И самым, наверное, странным здесь было то, что перевод был простым. То есть, по сути, являлся полуразжалованием. Ведь если б Сикорски перевёлся в УОБ по именному приказу, то, учитывая преимущество двух чинов и негласный обычай кидать на погон уходящему лишнюю звёздочку, он мог смело въезжать на четвёртый этаж, в обитый телячьей кожей кабинет господина майора или, на самый худой конец, стать его заместителем. Прийдя же простой переводкой, он вынужден был довольствоваться убогой капитан-лейтенантской кельей и терпеть панибратство дурака Рабиновича.

Подробности этой полуопалы были покрыты мраком – густым, словно бабушкина перина. И хотя, учитывая имевшийся у него самого горький опыт, Грумдт кое о чём и догадывался, но высказывать эти свои подозрения вслух он никогда не решился бы. Ведь даже гадать (не говоря уж – расспрашивать) о секретах и таинствах Службы было делом не просто запретным, а… гнусным. Да, именно гнусным. Ну, вроде как втихаря подглядывать за родительской спальной.


                III

Сикорски неохотно захлопнул книгу и вопросительно посмотрел на вошедшего.

– О чём люди пишут? – спросил по инерции Грумдт.

– Да так… – неопределённо ответил Сикорски.

– Интересная хоть?

– ***ня, – лапидарно ответил Сикорски и забарабанил по крышке стола короткими пальцами.

У  хозяина этой крошечной кельи были маленькие хитрые глазки и идеально круглое, словно циркулем прочерченное личико. Над личиком возвышалась огромная лысина. Короче, это была внешность комика-профессионала. Такие уютные комики, снимаясь в любимых народом телесериалах, как правило, время от времени произносят какую-нибудь буквально до колик смешащую телезрителей фразу, ну, что-нибудь вроде: «Ну вы, блин, мужики и за-а-агнули!». Увы, мы будем скрывать, что реальные фразочки настоящего капитан-лейтенанта всегда были на пару порядков солёней и почти что всегда – непечатны.

Сикорски был закоренелым матершинником редко произносил подряд больше трёх-пяти слов без мата.

– Ну и хули припёрся? – спросил он Гиеронима Горация.

– Да так… – вздохнул Грумдт. – У меня к тебе… дело.

– Вот это? – спросил Сикорски и ткнул поросшим розовым пухом пальчиком в принесённую Грумдтом папку.

– Ага, – кивнул Грумдт. 

– Удав нагрузил?

– Он самый.

– А тебе через две недели в отпуск?

– Ага, через десять дней.

– И о чём, интересно, эти удавы думают?

– А разве удавы думают?

– Тоже правильно. Ну что же, – хихикнул Сикорски, – десять дней – охуительно длительный срок. Неделька спецметодов – и шашка в рамках.

– Да за кого ты  меня принимаешь?! – выкрикнул Грумдт (от обиды – фальцетом).

– За кого, за кого… за следака.

– Я – дипломированный юрист!

– Ты – дипломированный похуист, – матерным эхом отозвался Сикорски, – как,  впрочем, и все мы здесь. Из-за чего хоть сыр-бор?

– Суицид с подозрением на предумышленное, – потупив глаза, буркнул Грумдт.

– Ви-ся-чё-чек?

– Похоже.

– Ох, и спасибо тебе, Гиероним! Большое тебе человеческое спасибо. Ладно, давай сюда своё дело. Поможем убогому.

И маленький капитан-лейтенант, как всегда, подхихикнув, распахнул принесённую Грумдтом папку, в которой пока что не было ничего, кроме сорока трёх листов протоколов первичных и вторичных допросов.


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                Место действия – Ошская пятина
                Время действия – 30 мая 2006 года


                I

Как мы где-то уже говорили, навязанное Грумдту дело носило достаточно прозаическое название N 745/7. Но мы назовём его

                СМЕРТЬ ГАУЛЯЙТЕРА


Итак, эрзац-гауляйтер убил себя сам. Будучи кадровым офицером, он застрелился. Причём, застрелился достаточно странно – из противотанкового ружья. Избыточная энергия этого выстрела не только снесла ему череп, но и проломила деревянную стенку госпОды, уничтожив висевшие на ней Конституцию и Портрет Вождя. Тело эрзац-гауляйтера – при всех орденах и в чёрной парадной форме – нашли в проёме между его столом и остатками стенки и поначалу всё это приняли за теракт.

Но потом на забрызганной кровью и мозгом столешнице нашли прикреплённый скотчем тетрадный листок, в котором погибший своим характерным квадратным почерком сообщал, что убил себя сам, потому как… далее следовали целые потоки площадной брани в адрес Конституции, Страны и Вождя.

Две-три самых отчаянных фразы были написаны бокастыми буковками ай-языка и выдавали секрет Полишинеля: гауляйтер был айем. Да, собственно, было достаточно хотя б раз посмотреть на него: на его чуть изогнутый пористый нос, пронзительно-голубые глаза, огненно-рыжие волосы и тяжёлую, будто вырубленную из куска каррарского мрамора, нижнюю челюсть – чтобы понять, что в жилах эрзац-гауляйтера текло не менее пятидесяти процентов айской крови, и что он и сам вполне мог быть подвергнут акции спецвыселения. 

Собственно, именно акция спецвыселения и предшествовала трагическому инциденту в Ошской госпОде. По ряду деталей оба каплея поняли, что проводимая в тот вечер зачистка относилась к разряду хитрых (т. е. таких, при проведении коих план соцпрофилактики уже выполнен, и большинство задержанных может быть выпущено за взятку).

Акция осуществлялась силами спецгруппы УОБ и наряда муниципальной полиции. Ровно в 21-35 означенная зачистка закончилась и началась коллективная пьянка.

В пьянке принимали участие: будущий самоубийца Крачан, замначальника спецгруппы УОБ действительный фельдфебель Крафман, зампомкомандира эрзац-сержант Минц,  действительный рядовой Малявко, эрзац-рядовой Фрухт и – в качестве бесплатного виночерпия – расконвоированный зека Зайченко.   


                II

«Да-с! – прошипел про себя Гиероним Гораций. – А дисциплинка  в спецгруппе УОБ откровенно хромала-с. Нет, вы только подумайте: младший командный состав позволяет себе пьянствовать вместе со своими непосредственными подчинёнными! И о чём нам сиё говорит? Вероятно о том, что Пункт двадцать третий Устава не с ветру взят и не просто так категорически запрещает любое участие боевых частей в профилактических мероприятиях. Ибо солдат – либо воин, либо палач. И tertium, я извиняюсь, non datur!»

(«Третьего не дано» (лат.)

Последние несколько фраз Грумдт, не выдержав, произнёс вслух. После чего настороженно посмотрел на приятеля.

– Да ты у нас либералище, парень, – усмехнулся тот – тебе б не в УОБе штаны просиживать, а лужёную глотку на митингах драть! Удивил. Удивил.

– Да какие сейчас митинги! – отмахнулся Гиероним Гораций.

– Ну, не скажи, не скажи – вновь с какой-то не очень понятной двусмысленностью улыбнулся Сикорски. – Массовая уличная активность населения – есть неотъемлемое свойство любого здорового общества, и, если вдруг митингов почему-то не будет, мы их организуем. Поможем. И именно для этого нам и нужны хорошо управляемые демосфены – тире – цицероны. Эх, парень-парень, вот если бы морда у тебя не дёргалась, прямая бы тебе дорога в Предпарламент!

– Ну знаешь, – опять не на шутку обиделся Грумдт, – ты говори, говори, да не заговаривайся!

– Ви-но-ват! – вскинул пухлые ручки Сикорски. – Сказанул, не подумавши. Вы только по яйцам меня за это не бейте, гражданин начальник, а то я и так могу только раз в месяц. Бейте лучше по морде лица – она у меня широкая, не промахнётесь. А всё-таки, парень, – лукаво блеснул он глазёнками, – как бы это отлично звучало б: «Гиероним Гораций Грумдт – лидер партии «За соблюдение Уставов».

– Ты по делу хоть что-нибудь можешь сказать?

– А хули ****еть-то? – пожал плечами Сикорски. – Обычный армейский бардак. Читаем дальше.

А дальше и вправду творилось нечто невообразимое, просто-таки чёрти что и с боку бантик: примерно в половину одиннадцатого между Малявко и Минцем вспыхнула ссора, переросшая в драку. В результате эрзац-сержант сломал действительному рядовому руку, а тот выбил противнику зуб и надорвал правое ухо. В 22-45 помирившиеся Минц и Малявко пошли вместе по бабам, а перебравший мандариновки Фрухт отключился. 

– Ну, и что это такое? – не унимался Гиероним Гораций. – Что это? Кадровая часть или банда Моти Гунявого?

– Да успокойся ты ради бога! – засмеялся Сикорски. – Что тебе до спецгруппы? Или ты метишь на тёплое место Крафмана? 

– Да обидно же, Сашка! Почти что до слёз. Я ведь хоть и тыловая крыса, а тоже ведь в деле бывал.

– Ну и где?

– Два раза здесь и один раз – за речкой.

– Расскажи. Обожаю слушать россказни боевых ветеранов.

– А кто протокол читать будет?

– А я ведь тоже, – вдруг глядя куда-то вдаль, пробормотал Сикорски, – целых три года. В Месопотамии.

– О-о! – уважительно ужаснулся Грумдт. – Там было жарко.

– Там было по-разному. Ладно, читай своё дело.

                III

Итак, в 22-45 эрзац-рядовой отключился. Дальнейшее излагается со слов расконвоированного зека Зайченко.

Примерно в 23-15 (включённое на полную громкость радио начало передавать юмористическо-эротическую передачу «Три Ха-Ха») замначальника спецгруппы Крафман попытался покончить жизнь самоубийством. По свидетельству Зайченко он вынул свой именной пистолет «ПТ-2А-8» и, приставив его к виску, попытался выстрелить. Однако выстрела не последовало, поскольку более трезвый и сохранивший остатки рассудка Крачан успел вынуть из пистолета обойму. Возникшая сразу же после этого дискуссия сводилась к неоднократным просьбам Крафмана вернуть обойму и безапелляционным отказам Крачана эту просьбу выполнить. В конце концов физически более сильный Крачан связал замначальника и запер его в кладовке.

В 23-45 расконвоированный зека Зайченко покинул госпОду и вернулся в расположение лагеря, чтоб, по его словам, успеть хотя бы ко второй ночной поверке.

(Показания до и после применения методов спецвоздействия совпадают. Присутствие Зайченко на второй ночной поверке подтверждает дежурный комендант лагеря действительный фельдфебель Трахман).

Эрзац же рядовой Фрухт очнулся, согласно его же словам, поздно ночью. Более точного времени указать не может. В момент его пробуждения в госпОде было темно. Только в соседней комнате горел зеленоватый огонёк аварийного освещения. Пройдя в эту комнату (рабочий кабинет Крачана), эрзац-рядовой сперва заметил, что в кабинете на южной стене отсутствует полагающийся по Уставу Портрет Вождя, а потом – что отсутствует и сама стена, на которой полагается висеть Портрету. Спустя ещё какое-то время эрзац-рядовой заметил валявшееся в проёме между рабочим столом и наполовину разрушенной стеной безголовое тело, в котором сперва – по характерному набору правительственных наград – предположительно узнал Крачана, а потом, заметив на правом запястье выжженную порохом татуировку: спасательный круг и висевшую в нём вниз головой русалку – окончательно убедился в гибели своего непосредственного начальника и поднял тревогу.

Выстрела не слышал (что странно). Показания до и после применения методов спецвоздействия совпадают.

– Да ни хера здесь нету странного, – раздражённо буркнул Сикорски. – Выстрел из противотанкового ружья – это не то, что может разбудить смертельно пьяного солдата. А вот что мне действительно непонятно – так это то, что в окрестных домах выстрела тоже никто не услышал. Т. е. слыхали, конечно, какие-то выстрелы (места там лихие), но вот выстрела именно из противотанкового никто из соседей припомнить не может. А вот это и вправду необъяснимо.

– Да, здесь очень много странного, – кивнул Гиероним Гораций. – И очень похоже на инсценировку.

– Мне тоже так кажется – согласился Сикорски.

– А конкретные версии есть?

– Да навалом!

– Что, честно? Какие?

– А вот такие.

И здесь миниатюрный хозяин восьмиметрового кабинетика задрал кверху левую руку и постучал по циферблату часов, стрелки которых застыли на без трёх минут шесть.

Рабочий день завершился.


                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
                Место действия – Ошская пятина
                Время действия – 30-31 мая 2006 года

                I

Державный следователь IV ранга вдруг ясно представил улицу Будриса. Хм… как же всё-таки странно! Всё своё детство маленький Гиероним пытался выяснить, кто такой этот  Будрис и почему в его честь назвали этот переулок, но ни один житель улицы Будриса об этом не знал. А сейчас уже и спрашивать некого. Да и сама эта улочка давным-давно называется по-другому.

Как и всегда в своих грёзах капитан-лейтенант видел странное время года – не то позднюю осень, не то раннюю зиму. Вся улица Будриса была припорошена серым снежком, и будущий капитан-лейтенант бодро вышагивал вдоль тротуара в стареньких валенках и новых галошах, вдохновенно пиная ногами пустую консервную банку. Как и всегда во время этих мечтаний ему было лет не то семь, не то восемь.

…А настоящий сорокатрёхлетний капитан-лейтенант сидел в круглосуточном кафе «Будьте нате!» и допивал уже пятую порцию мандариновки. Капитан был привычно, спокойно пьян. Свои триста-четыреста грамм он выпивал каждый вечер.

А на улице Будриса к нему подбежала красивая Златка Сгущанская.

– Привет, – чуть зардевшись, сказала она.

– Привет, – со свойственным ему в те годы непоколебимым презрением к противоположному полу ответил будущий державный следователь. 

– А ты читал «Приключения капитана Лорингеля»? – вдруг спросила красивая Златка.

– Пока ещё нет, – ответил Гиероним Гораций.

– Я могу тебе дать почитать эту книжку.

– А она интересная?

– Очень.

– Я вообще-то люблю, – продолжил Гиероним Гораций, – чтобы в книжке были одни приключения и не было разной муры, вроде любви и описаний природы. Это именно такая книга?

– Конечно.

…А в круглосуточном кафе «Будьте нате!» сорокатрёхлетний капитан-лейтенант обнаружил у себя за столом соседку – немолодую проститутку с напудренным вырезом.

– Сколько? – спросил он её.

– Двадцать пять, – деловито ответила секс-работница.

– А не круто ли?

– Так мне ж половину отстёгивать вон тому кровососу, – шепнула,  понизив голос, гетера и ткнула пальцем в буфетчика.

– Ладно, – скривился державный следователь, – наглеешь, конечно, но я согласен. Но ты пока посиди за тем столиком. Я тебя позову чуть попозже.

Проститутка начала медленно подниматься.

– Хотя нет-нет, постой, – остановил её Грумдт. – Ты читала «Приключения капитана Лорингеля»?

– Да, – вдруг  ответила женщина.

– И кто твой любимый герой?

– Леди Эстрела.

– А мой – лейтенант Фарлакс.

– Но он же… трус.

– Почему?

– Но ведь он же всех предал, не выдержав пыток.

– А ты бы – выдержала?

– Ну…  я не знаю, – наморщила лобик гетера, – ведь я же всё-таки… женщина. С меня ведь и спрос другой. А этот ваш лейтенант Фарлакс – просто чмошник.

– Что же, может быть, ты и права, – признал Грумдт. – И знаешь, мне временами кажется, что я тоже – чмошник.

– Ой, да вы на себя наговариваете. Вы – такой импозантный мужчинка!

– Ладно-ладно! – вздохнул капитан-лейтенант. – Ты пока что иди, я тебя позову чуть попозже. Что тебе заказать?

– Сто грамм водки, – не чинясь, ответила проститутка.

– Я тебе закажу. Ты иди.

– Странный вы какой-то, мужчина, – ещё раз поднимаясь, сказала гетера. – У вас что, неприятности?

– Да, – кивнул Грумдт.

– А, если не секрет, какие?

– Мне сорок три года… 

– А-а…

– Понимаешь, мне сорок три года, и я до сих пор не знаю, зачем я живу. Вот такие у меня неприятности.

– Понятно.

– Ты пока что отсядь. Время будет оплачено. А потом я тебя позову.

И путана, недоуменно пожав обнажёнными плечиками, пересела на указанный Грумдтом столик. А Грумдт, допив пятый стакан мандариновки и закурив дорогую папиросу «Заремба», опять перенёсся на улицу Будриса.

…А там они шли, взявшись за руки… хотя нет, конечно, в те далёкие годы он ни за чтоб не осмелился взять девочку за руку! …они просто шли чуть ближе друг к другу, чем это было положено, и взахлёб обсуждали Фарлакса и леди Эстрелу. А с большого портрета на красно-кирпичном брандмауэре им улыбался старый и мудрый кайзер.


                II

На следующий день утром капитан-лейтенант пришёл к себе на службу с лёгкой головной болью. Впрочем, вы уже знаете, что часов в десять утра людей с иной (небольной)  головой в Управлении не было. Так что терзавшую его головную боль капитан-лейтенант не скрывал, а струившийся изо рта перегар – не зажёвывал.

Войдя к себе в кабинетик, он без промедления сел за рабочий стол и пододвинул к себе небольшой листочек с осенившими его накануне идеями. На листке было написано:

СООБР. ПЕРВОЕ
Какие есть подтв. того, что Кр-ман действ. был заперт и связан? Возм. сговора между Зайч. и Кр-маном?

СООБР. ВТОРОЕ
Зайч. мог убить Кр-чана между 22-45 (бесп-во Фрухта) и 24-00 (вторая поверка). Мотивы убийства? Каковы отношения между Крач. и Зай-нко?

СООБР. ТРЕТЬЕ
Где гарант., что труп принадлежит именно Кр-чану? Отпеч. п-цев?

СООБР. ЧЕТВЁРТОЕ
Возм. ТЕРАКТА (?!!). Записка написана под давл.? Выстрелом в голову уничтожены следы пыток?

СООБР. ПЯТОЕ
М-ко и Минц? У обоих есть алиби, подтв. гр-ками Подковыровой и Балтрушайтис. Возм. сговора?   

СООБР. ШЕСТОЕ
Полн. отс. какого-либо алиби у Фрухта (?!).

СПИСОК ПОДОЗРЕВАЕМЫХ:
1. Зайченко
2. Фрухт
3. Крафман
(М-ко и Минц – ???)

Здесь на рабочем столе капитан-лейтенанта вовсю зазвонил телефон.

– Действительный следователь IV ранга Гиероним Гораций Грумдт слушает! – как всегда, моментально сорвав с рычагов телефонную трубку на едином дыхании оттарабанил он.

– Ну и как? – спросил его сладенький голос Сикорски.

– Да как-то всё… так – покраснел, словно барышня, Грумдт.

(Сикорски видел его вчера с проституткой).

– Слушай, малой, – продолжил лысый каплей, – у тебя хоть хватило ума не совершать погружения без скафандра?

– Да я вообще, блин, вчера никуда, блин, не погружался!

– Ага, рассказывай. 

– Да честное слово, блин! Назюзюкался так, что хоть самого… это самое. 

– Угу, так я тебе и поверил. Ну, а насчёт невинно убиенного эрзац-гауляйтера ты чего там надумал?

– Ну… – начал Грумдт.

– Хрен гну! – отозвался Сикорски. – Ты, короче, запомни, – и здесь маленький капитан-лейтенант, обычно старавшийся не материться по телефону, всё же не выдержал и употребил, – ебля – дело хорошее (сам когда-то ведь был молодой и кое-что ещё помню), но если, Герасим, у тебя к пятнице не будут готовы все протоколы третичных допросов, нашего вчерашнего разговора – не было. Ты меня понял?

– Понял.

– Ну вот и хоккей.

– Послушай, – не выдержал Грумдт, – а ты мне что… тёща?

– А что здесь не так? – оживился Сикорски.

– Да всё здесь не так. А ты сам что – святой?

– Да нет, Гер, не святой. Аз грешен есмь, яко все человецы. Просто смотрю я, Гер, на тебя и охуеваю: и как такая вожжа тебе под хвостик попала? Тебе что, отпуска не дождаться?

– А ты думаешь, я это с радости?

– Да вижу, что нет. Ну да ладно, проехали. Ты мне лучше ответь: с чего хочешь начать расследование?

– Хочу побеседовать с этим, блин, с Крафманом.

– Думаешь, он?

– Навряд ли. Жидковат он в кости для убийцы. Но он из них самый слабенький, и, если нажать, даст расклад.

– Что ж,  разумно, – ответил Сикорски. – Как будешь допрашивать: по-хорошему или…?

– Как выйдет.

– Понятно-понятно. Что ж… если расколется, звякни. Пока!

И при этих словах второй капитан-лейтенант отключился. А Грумдт, не кладя телефонную трубку, набрал номер дежурки и велел привести на допрос подозреваемого Крафмана.


                ГЛАВА ПЯТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 1992 – 2005 годы


                I

Действительный фельдфебель Крафман не всю свою жизнь был фельдфебелем и не с самых своих юных лет участвовал в хитрых зачистках. Когда-то он был аспирантом кафедры медиевистики и изучал Дешт-и-Кыпчак эпохи позднего средневековья. Себя самого в то блаженное время он считал как бы жителем XIV века и на проносящуюся за окнами кафедры повседневность взирал с некоторой академической иронией, слегка презирая её за суетность и ненадёжность.

Право на эту иронию давал весь его подчинённый исключительно интересам науки быт: его крохотная аспирантская келья в трёх минутах ходьбы от кафедры медиевистики, повсеместно валяющиеся в этой квартирке старинные писанные полууставом книги и современные машинописные рукописи, нерегулярно выплачиваемое грошовое жалованье и почти полное отсутствие алкоголя и женщин.

Такая размеренная и аскетичная жизнь продолжалась лет десять. А потом диковинная крафмановская профессия приобрела неожиданную злободневность. Очередная – как поначалу казалось, на время – прописавшаяся в Гранитном дворце группировка военных вдруг объявила Дешт-и-Кыпчак исконной великоливонской землёй.   Что, разумеется, было полнейшей чушью. Робкая великоливонская колонизация Дешт-и-Кыпчака началась лишь в последней четверти XVIII века, и великоливонское влияние в нём всегда уступало и волжско-окскому, и тюркскому. О том, чтоб публично озвучить подобную ахинею на первых порах не могло быть и речи.  Ни один хоть чуть-чуть уважающий себя исследователь не сделал бы этого даже под дулом пистолета. И лишь давно безнадёжный в смысле исследовательской репутации приват-доцент Шварцман, немного подумав, всё-таки организовал семинар «Наши предки унгалы и их роль в национально-освободительных войнах на Среднем Востоке».

Академическая общественность смеялась в голос. Более того, вызывающая антинаучность шварцмановского позорища возымела даже некоторый обратный эффект, и у академического молодняка неожиданно стало считаться хорошим тоном заскочить к Шварцману на часочек-другой, подхватить там парочку особенно смачных перлов и разнести их по университетским курилкам.

Итак, молодняк безыдейно ржал. Люди же более опытные перешёптывались, что столь беспардонное раболепие лишь дискредитирует руководящие органы (которым все перешёптывающиеся желали только добра), и что именно высшее руководство должно, наконец-то, вмешаться и одёрнуть невежду.

Однако шли годы, а центральное руководство всё не вмешивалось и не вмешивалось. И вызывающе антинаучная мысль о том, что унгалы являются предками ливов, потихонечку стала привычной. И отрицать её вслух вдруг стало как-то… не принято.

Сперва это было не принято лишь потому, что противоположная ей концепция являлась как бы либеральным общим местом и ещё один раз упоминать её означало – упражняться в банальностях. А потом это стало просто не принято, и публично высмеивать шварцмановскую гипотезу мог позволить себе лишь восьмидесятитрёхлетний академик Ахман, а вся прочая профессура отмалчивалась.

Ибо новая власть взялась вдруг за дело всерьёз. В отличие от старой – какой-то не очень серьёзной – власти, она никого особенно не прельщала ни чинами, ни орденами, ни званиями и требовала безусловной и рабской покорности именно за то, что для людей типа Крафмана и было важнее всего: за академическую тишину и покой, за нерегулярно выплачиваемое грошовое жалованье, за возможность приходить на службу к двенадцати и устраивать творческий выходной каждую среду. Короче, новые власти взялись за дело настолько толково, что будущий замкомандира спецгруппы понял: пришла пора выбирать – либо делать, что скажут, либо уходить в дворники.

Самым же неприятным здесь было то, что никакого, собственно, выбора у Крафмана не было. Ведь Искандер Теодор (так звали будущего заместителя командира) был любимым учеником одного всемирно известного учёного – либерального гуру и язвительного парадоксалиста – и самый факт этого ученичества исключал возможность хоть какого-то компромисса и требовал гордого ухода в никуда.


                II

…Искандер Теодор до самого смертного часа помнил, как однажды он посетил Учителя и имел с ним самый, наверное, важный за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь разговор. По-домашнему одетый и заметно сдавший за последние годы профессор принял его, как всегда, чуть-чуть холодно.

(Дело в том, что Учитель, бывший в своих всепланетно известных трудах публицистом на редкость категоричным и пылким, в реальной жизни был человеком сдержанным и всегда воздвигал между собою и собеседником незримую, но непреодолимую стену).

Итак, заметно сдавший в последнее время профессор принял его, как всегда, суховато-холодновато-спокойно. Разговор поначалу зашёл о предстоящем заседании учёного совета, а потом, как всегда, приобрёл характер философско-религиозный. Первым делом Учитель коснулся свой излюбленной темы – Великого Храма Культуры, а потом заговорил о его бесчисленных каменщиках, живущих единой мечтой – вложить хотя бы кирпич в стены Храма. А потом профессор замолк и молчал очень долго.

(Здесь Крафман собрался и как бы внутренне привстал на цыпочки. Он сразу почувствовал, что сейчас должно воспоследовать фирменное снижение – виртуозный приём, с помощью которого Учитель переходил от самых, казалось бы, бестелесных материй к проблемам наиболее насущным и животрепещущим).

– Но! – наконец произнёс профессор и его указательный палец взмыл высоко вверх. – А задумывался ли ты, Искандер, что этот выстраиваемый нами Храм пугающе чужд 99,9% нашего населения?  Представь себе несчастную домохозяйку, полночи стоящую в очереди за парой кусков дешёвого мыла. Представь искалеченного на одной из бесчисленных малых войн безногого ветерана-мальчишку с его единственной радостью – достать дозу тяжёлых наркотиков, потому что другая его мечта – купить где-то хороший, не раздирающий в кровь культю протез – абсолютно неосуществима. Представь седовласого ветерана Большой Мясорубки с его нищенской пенсией, превращённой инфляцией в груду бумажек. Представь и подумай, как легко убедить всех этих людей, что именно мы – непонятные им строители невесть для чего возводимого Храма – являемся основными виновниками всех их несчастий?

Здесь профессор медленно встал и, по-старчески шаркая, подошёл к окну.

– И прежде чем делать торжества свободы, – продолжил он, – хорошо подумай о том, что сделают с тобой эти люди, став свободными?

Потом Учитель всё так же медленно пересёк кабинет и уселся в своё знаменитое Красное Кресло, очень похожее на императорский трон, после чего полупрезрительно назвал Вождя по фамилии (при том, что Вождя по фамилии в стране уже несколько лет не именовал никто) и охарактеризовал его как человека, с неба звёзд, интеллигентно говоря, не хватающего. А потом речь Учителя снова стала абстрактной и этим своим перенасыщенным научными терминами и избегающим каких-либо дефиниций языком профессор предположил, что в развитии их государства, судя по всему, наступила достаточно длительная стагнационная фаза, и что лично он не видит в этом периоде ничего негативного, поелику уверен, что именно такие, внешне совершенно бессобытийные эпохи и являются периодом аккумуляции наиболее нужных и жизненно важных для данного общества перемен.

А потом Учитель сказал, что жизненно важный и наиболее продуктивный период остро нуждается в неком… как бы это получше сказать? …информационно-дремотном порошке, состоящем не изо лжи, а из причудливой взвеси эксцентрически сдвинутых смыслов, не исключающем и признания того, безусловно, не вовсе бесспорного факта, что именно унгалы являются предками ливов.

А потом речь Учителя снова стала простой и он в двух-трёх словах информировал Искандера Теодора, о чём ему следует умолчать, а на что, напротив, сделать особый нажим на ближайшем заседании учёного совета. Из краткого спича профессора следовало, что высшие интересы Храма Культуры настоятельно требуют решительного размежевания с невменяемым Ахманом и столь же решительного объединения с прагматиком Шварцманом, ради чего Искандеру Теодору придётся признать, что именно раскопанный Шварцманом Кара-Сарай и был древней столицей Великого Урала.


                III

Блестящий манёвр Учителя привёл к оглушительному успеху и сделал возглавляемое им движение школой вполне официальной. Привыкшие к полуопале ученики поначалу стеснялись, но с годами привыкли.  Ведь мудрый профессор умудрялся вносить привкус фронды даже в свой нынешний статус исчисленного до последней цифры светила. Он, например, никогда не носил мундира и упорно продолжал называть Вождя исключительно по фамилии. А когда Учителю вручали в Гранитном Дворце орден Святаго Андроссия с алмазной панагией, он явился его получать в свитерке и джинсах, чем вызвал дикую панику свиты и добродушный хохот Главы. Так что государственная востребованность Учителя ни капельки не отдавала холуйством и его многочисленные питомцы с полным правом поглядывали сверху вниз на стелившихся по земле аспирантов Шварцмана.

А когда их традиционный ежегодный слёт медиевистов прошёл в загородной резиденции Президента, то здесь даже и тогда сохранявший толику сомнения Крафман, проходя в прокатном смокинге мимо козырявших ему двухметровых офицеров Президентской гвардии, не мог не признать, что столь прозорливо предсказанная Учителем длительная стагнационная стадия действительно оказалась на редкость плодотворной.

Между тем обстановка на кафедре постепенно менялась. Все три главные фракции: и партия Шварцмана, и партия Ахмана, и партия самого Учителя – заключили своего рода временное водяное перемирие и сообща навалились на присланного со стороны нового начальника кафедры – фантастического профана и солдафона. Какое-то время эта великая битва шла с переменным успехом, а потом вдруг случилось странное: партии Ахмана и Шварцмана затаились и Учитель остался с варягом, по сути, один на один.

Поначалу профессор храбрился и намекал на некие персональные выходы на Главу, которого он больше не называл по фамилии, но потом произошло то самое знаменитое заседание учёного совета, на котором профессора попросту стёрли в пыль. На этом заседании выяснилось, что Учитель, оставаясь, конечно, всемирно известным учёным, оказался совершенно бездарным царедворцем и не учёл того, что новый начальник кафедры – фантастический, мы повторяем, профан и солдафон был бывшим сослуживцем Президента по одному месопотамскому гарнизону.

Последствия этой промашки были свирепы: в столице оставили лишь самого профессора, а всех его учеников – разогнали. Поскольку большинство из них номинально числилось офицерами, то их почти поголовно призвали в войска. Места службы им доставались – страшней не бывает, и выпавшая Крафману должность замкомандира спецгруппы считалась жребием относительно божеским. 


                IV

Искандер Теодор на всю жизнь запомнил из самый последний прощальный вечер в круглосуточном ресторане «Фортеция» (Деньги на этот прощальный сбор выделил самый богатый человек в стране – мультимиллионер Анвар Айвазов, уже много лет спонсировавший почти все научные начинания Учителя). Подходя в кандалах к кабинету державного следователя, Искандер Теодор вспоминал то морщинистый лик окончательно в тот страшный вечер состарившегося профессора, то крошечную фигурку подчёркнуто скромно сидевшего в самом дальнем углу мультимиллионера, то непривычно наглых в тот вечер лакеев, то бесцельно слоняющихся по ресторанному залу учеников.

Никто из них не имел уже права на ношение академической формы: на одних были куцые сюртучки учителей общеобразовательных школ, на других – стоявшие колом унтер-офицерские кители, на третьих – самых, как выяснилось чуть позже, удачливых – скромные серенькие мундирчики действительных рядовых Службы. Надолго запомнился Крафману и метавшийся то туда, то сюда разговор. Он то заходил о совершенно ненужных уже университетских сплетнях, то касался самых заумных (и уже тоже ненужных) научных материй, то вообще поминались чуть ли не футбол и политика. А потом один самых нелюбимых учеников – Иоганн Амадей, попавший под Карладар, в самое-самое пекло, и сгинувший уже через пару месяцев, так вот, этот самый Иоганн Амадей фантастически быстро наклюкался и начал вдруг (при Учителе!) громогласно декламировать из «Сокровенной Саги»:

      О, вы!
      Шилозубые нукеры, вспоенные чистой, горячей кровью,
      О, вы!
      Потрясающие лоно Вселенной
      И зажигающие в нём негасимый огонь грядущего вечного ада,
      О, вы…

– Кровью? – вдруг еле слышно переспросил профессор.

– Да, кровью… – моментально осёкся Иоганн Амадей, в мятежной душе которого какие-то крохи уважения к своему Учителю, конечно, ещё сохранялись.

– К сожалению, именно кровью, – продолжил Учитель, – пропитана эта эпоха, а никакими не новыми смыслами. Я ошибся, друзья. 

– Заговаривается старик, – шепнул на ухо  Крафману Петрус Симплициус, самый недалёкий из учеников и, кстати, единственный оставленный при кафедре.

А Искандер Теодор в ответ промолчал, а потом выпил залпом стаканчик «Державной особой».

От выпитой водки в голове загудело, а панорама зала вдруг скособочилась и приобрела странную многомерность: он разом видел и скрючившегося в своём кресле Учителя, и сияющего, словно новый пятак, Симплициуса, и снующих по залу лакеев, и рыдающего, отвернувшись к стене, Иоганна Амадея, и всё так же сидевшего в самом дальнем углу мультимиллионера, ожесточённо пощипывающего и поглаживающего свою выбритую на айсоварский манер смоляную бородку.


                ГЛАВА ШЕСТАЯ
                Место действия – Ошская пятина
                Время действия – 31 мая 2006 года


                I

Гиероним Гораций Грумдт захлопнул личное дело Крафмана.

Нет, убить такой человек не мог. А вот стать пособником террористов – запросто.

Капитан-лейтенант с трудом вытряхнул из неровно надорванной пачки предпоследнюю папиросу «Заремба» и надавил ярко-красную кнопку звонка, после чего пара хмурых конвойных практически сразу ввели к нему Крафмана.

                II

«Так-так-так, – отметил про себя Гиероним Гораций, машинально включая в сеть алюминиевый электрический чайник, – а похоже, что господин приват-доцент таки пользуется уважением у бывших своих подчинённых. Во всяком случае положенные ему по Уставу и снятые сейчас по моему приказу браслеты явно были надеты у самых дверей. Потому как  характерных потёртостей от тесных браслетов на запястьях господина профессора – нет. 

Чайник затрясся и зашумел.

Грумдт раздавил в хрустальной пепельнице выкуренную едва ли на треть папиросу, а потом высыпал в большую литровую кружку три ложечки с верхом растворимой «Кайзер-арабика» и залил их кипящей водой. Потом добавил пять ложечек сахара, тщательно их размешал и внимательно оглядел подследственного.

Подозреваемый выглядел сильно.

Точёный орлиный профиль.

Гордый разворот атлетически развитых плеч.

На диво вылепленный подбородок с крошечной суперменской ямочкой.

Короче, типичный кинокрасавец тридцатых годов. Смесь Дугласа Фэрбенкса с Рудольфо Валентино.  Правда, увы, гражданина подследственного чуть-чуть подводили глаза. Выражение глаз было явно не дугласо-фэрбенксовское.

Испуганный был у фельдфебеля взгляд.

Затравленный.

Жалкий.

Растерянный.

Впрочем… за все восемнадцать лет беспорочной службы людей с иным взглядом капитан-лейтенант в своём кабинете не видел. И он был твёрдо уверен в одном, что если когда-нибудь и ему самому придётся войти вот в такой кабинет с заложенными за спину руками, у него будет точно такой же взгляд.

Раздавленный.

Жалкий.

Растерянный.


                III

– Присаживайтесь, пожалуйста, господин фельдфебель, – как можно более доброжелательным тоном предложил он Крафману.

– А разве я… не…? – удивлённо промямлил тот.

– А вы, простите, с какого времени в армии?

– С… с февраля.

– А вот когда вы прослужите хотя бы годик, – пригубив обжигающий «Кайзер-арабика», продолжил Грумдт, – то уже будете знать, что Управление Общей Безопасности, где служим мы с вами, и Управление Собственной Безопасности, расположенное при штабе округа (хотя это ещё очень и очень большой вопрос, кто при ком расположен), так вот, прослужив год, вы поймёте, что УОБ и – не к ночи будь помянута – УСБ – это две совершенно разные вещи. Попади вы в СБ, вы б уже были никто и звались никак. Но в нашем, хранимом Господом-Богом УОБе у вас сохраняются все награды и звания. Ведь Служба Собственной Безопасности – это, господин фельдфебель, кто? Это белая кость! А мы – не рассуждающие служаки-уобовцы – это серые мышки и мелкие мешки. И одна из таких незаметнейших пешек сейчас сидит перед вами. Ибо мы, простые служаки, самою Природой… А, впрочем, чего-то я всё о себе да о себе. Вы-то какой институт заканчивали?

– Центральный имперский, – ответил фельдфебель.

– Ан-дри-а-на-поль-ский? – с на редкость искренне разыгранным удивлением переспросил Гиероним Гораций.

– Да.

– Так мы же с вами коллеги! – во всю ширь улыбнулся Грумдт. – Нет, я-то, естественно, тянул свою лямку на военфаке, а вы, надо так полагать, посещали какой-нибудь факультет поцивильней. Филологический?

– Исторический.

– О-о! – здесь Грумдт мечтательно закатил глаза и произнёс со старческими придыханиями. – Наши прэ-эдки са-а-арматы!

Искандер Теодор, как это было ни странно в его положении, захихикал: Грумдт поразительно точно изобразил обожавшего это присловье Ахмана. Правда, где-то на третьем-четвёртом «хи-хи» Крафман сник. Шутка была политически двусмысленной.

– Ну что вы, ну что вы, – тут же утешил его моментально понявший причину его замешательства Грумдт. – И опять вы запамятовали, что у нас здесь Четвёртое управление, а не Второе. Нас, служак-железяк, из Четвёртого вопросы информационной безопасности не волнуют. Кто бы там ни был нашими предками: сарматы, чухонцы или унгалы – кража останется кражей, а убийство – убийством. Мда… у-бий-ством – Грумдт выдержал паузу. – А вы, стало быть, тоже слушали лекции Ахмана? Ну, и как там старик? Сильно сдал?

– Я даже не знаю, – пожал плечами подследственный – за те одиннадцать лет, что я его знаю, Ахман практически не изменился. Всё та же брызжущая сарказмом мумия.

– Мумия, говорите? – переспросил следователь.  – Двадцать четыре года назад Ахман был далеко не мумией. Это был – живчик. Хотя, конечно, уже местами… мумифицированный.

Капитан-лейтенант подошёл к окну и привычно упёрся взглядом в тёмно-зелёные заросли рододендрона.

– А информационная безопасность, – продолжил он после паузы, – нам, господин фельдфебель, до фонаря. Ибо кто бы нам ни был предками великоливов, кража останется кражей, а убийство – убийством.  И покудова пребываете в стенах хранимого Небом УОБа, никто не сорвёт с вас погоны и не отберёт ордена. Впрочем, у вас ведь, кажется, нет орденов?

– Нет, – подтвердил фельдфебель.

– Да, конечно-конечно, – торопливо поддакнул Грумдт, – откудова у человека, прослужившего неполных полгода, могут быть ордена? Хотя вас уже, кажется, представляли к Андрею с алмазом?

– К какому такому Андрею? – не понял Крафман.

– К обыкновенному. С алмазным образком на цепочке. Да не скромничайте вы, фельдфебель, не скромничайте! Вас к нему представляли. За то дело на речке Мья. И Удав был не против, но эрзац-генерал Прищепа… короче, дело не выгорело. А что вы делали в день преступления после 23-00?

И капитан-лейтенант вперил в Крафмана свой насмешливый и недоверчивый взгляд.

– Я… я… не помню, – промямлил фельдфебель.

– Совсем ничего не помните?

– Совсем.

– А после 22-00?

– К сожалению, тоже… не помню.

– Ой ли? – хихикнул следователь. – Ведь ваше… м-м… выражаясь интеллигентно, застолье началось в половину десятого?

– Видите ли, – покраснел и замялся красавец-фельдфебель, – я ведь практически сразу впал в… в беспамятство. И очнулся лишь утром. В кладовке. 

– Что вы говорите! В кладовке? – всё так же весело удивился Гиероним Гораций. – И совсем ничего-ничего не помните?

– Н-нет…

– Прямо вот ничегошеньки?

– Д-да. 

– Даже свою попытку самоубийства?

– Нет. А какое это может иметь значение?

– Как какое? – капитан-лейтенант даже рот приоткрыл от удивления. – А ещё имеете смелость считать себя образованным и мыслящим человеком! Да неужто же вам непонятно, что тот, у кого достало смелости выстрелить в самоё себя, сможет выстрелить и в кого-то другого? Это же просто азы психологии!

– Т. е. вы хотите сказать…? Вы… на что намекаете?

– Решительно ни на что, дорогой мой коллега! Просто стараюсь, по мере своих скромных сил, поддержать интеллигентную беседу.

- Т. е. вы хотите сказать, – и здесь до смерти перепуганные черты красавца-фельдфебеля вдруг исказились каким-то подобием детской обиды, – что в Крачана выстрелил… я?

Грумдт в ответ тяжко вздохнул и развёл руками: мол, а кто его знает?

– Но ведь я не умею стрелять из гранатомёта!

– Не из гранатомёта, а из противотанкового ружья, – уточнил капитан-лейтенант.

– Всё равно не умею!

– Вот как? – вскинул чёрные брови Грумдт. – Замкомандира спецназа не умеет стрелять из противотанкового оружия?

– Да какой из меня спецназовец! Я – историк.

(«Ты истерик, а не историк, – подумал Гиероним Гораций и в очередной раз отхлебнул уже просто тёпленький кофе из фарфоровой кружки. – А, впрочем, психуй, брат, психуй. Мне это выгодно»).

– Стало быть, вы утверждаете, – опять улыбнулся от уха до уха следователь, – что не умеете стрелять из противотанкового ружья марки ПТРВ-29?

– Нет, не умею, – ответил фельдфебель.

– И даже готовы поклясться в этом?

– Ну, в принципе, да. Готов.

– Даже именем своего Учителя?

– А причём здесь Учитель?

– Не виляйте! Готовы?

– Да.

– Тогда поклянитесь.

– Ну, хорошо-хорошо, – хмыкнул Крафман. – О, господи, как это глупо! Хорошо, я клянусь… клянусь именем своего Учителя Александра Ройтмана, что не умею стрелять не из какого оружия, кроме обычной семизарядной винтовки и своего табельного пистолета ПТ-2-А системы Зосимова. Да ещё – торопливо добавил он, очевидно, боясь лжесвидетельствования, – я ещё умею стрелять из древнеунгальского арбалета. Он был темой моего… диссера.   

– Это… всё? – уточнил державный следователь.

– Да, это всё.

– А теперь ознакомьтесь вот с этим.

И Грумдт со смаком, как козырного туза в самый тревожный момент напряжённейшей карточной партии, бросил на стол какую-то чуть перечернённую ксерокопию.

Искандер Теодор удивлённо приблизил бумажку к своим близоруким глазам и прочёл:

«…ченных неустановленными вооружёнными формированиями. Но командовавший спецконтингентом действительный фельдфебель Крафман, лично подбив из противотанкового ружья оба захваченных неустановленными вооружёнными формированиями БТРа, поднял бойцов спецгруппы УОБ в атаку и, форсировав речку Мья, обратил неустановленные вооружённые формирования в позорное бегство.

Полагаю, что за проявленный им героизм и выдающиеся командирские качества замкомандира спецгруппы УОБ действительный фельдфебель Искандер Теодор Крафман 1973 года рождения, место рождения – город Андрианаполь, заслуживает представления к ордену Святаго Андроссия с алмазной панагией и присвоения ему внеочередного звания «эрзац-лейтенант».

25.03.2006
Начальник Ошской УОБ,
Державный следователь II ранга,
 Действительный майор
Вильгельм Густав Фогель».

Наискось документа пляшущим старческим почерком было написано:

«Хрен вам на рыло! Ещё мне героев приват-доцентов не хватало.
Эрзац-генерал И. В. Прищепа».


                IV

– Ну и что вы на это скажете? – спросил торжествующий Грумдт. – А ведь я-то, старый дурак, полагал, что и у вашего поколения есть идеалы. А вы… эх, вы! 

– Но ведь это… неправда, – наконец ответил Крафман.

– Что именно? Скабрёзная резолюция эрзац-генерала Прищепы?

– Нет…  представление господина майора. Всё ведь было не так, как он там описал. Мы вообще ведь не подбивали никаких БТРов. Один захваченный духами бронетранспортёр не завёлся и был сразу брошен. Со вторым тоже было что-то не так, потому что, проехав метров пятьсот, он намертво завяз в кювете,  и мы смогли подойти к нему вплотную. После этого мы битый час вели с бандосами какие-то идиотские переговоры, угрожая облить их бензином и сжечь (мы им больше ничем угрожать не могли, так как имели с собой только лёгкое стрелковое оружие, у нас, кстати, не было с собой и солярки, но откуда им знать?). Совершенно дебильная, в общем, история, завершившаяся тем, что они нам оставили обе машины, а мы позволили им безнаказанно уйти в горы.

– Вот оно как? – хмыкнул Грумдт и пару раз дёрнул левой щекой. – И кто же может сейчас подтвердить вашу версию?

– Да кто угодно!  Там присутствовала целая пропасть народа: Минц, Фрухт, Малявко и даже расконвоированный зека Зайченко.

– И что характерно, все четверо проходят по делу.

– Да нет же! – продолжил настаивать Крафман. – Там были ещё Халаман и Несвадьба, там был эрзац-фельдфебель Ригель. Правда, Ригель – убит.

– Какое удачное совпадение! Халаман и Несвадьба и живы, и ни сном, и ни духом не причастны к самоубийству гауляйтера. Допросите Линда, Несвадьбу-младшего, Иванова, Горячева. Да и, вообще, подумайте: какой смысл мне врать о событиях, произошедших на глазах у пары десятков свидетелей? Я ведь не умственно отсталый. 

– Да-да-да, действительно, – кивнул Грумдт и допил остатки остывшего кофе. – Не-сом-нен-но.

– Ведь согласитесь, что мне нет никакого резона… – продолжил Крафман и тут же замолк, столкнувшись с прищуренным взглядом следователя.

– Да никто и не спорит – произнёс Грумдт, приближаясь вплотную к подследственному. – Встаньте, пожалуйста.

– Ведь не можете же вы отрицать, – опять начал Крафман – что при всём моём к вам ува… же… нии…

– Нет, не могу, – легко согласился Грумдт, а потом сделал то, что «Настольная книга следователя» настоятельно советовала делать с психически неуравновешенными и обладающими заведомо завышенной самооценкой подследственными: а именно – на середине фразы вдруг выбросил вверх свою правую руку и ударил внешним ребром ладони подследственного по горлу.

После этого не очень-то получившейся у него подножкой он сбил Крафмана на пол и всей своей массой наступил ему левой ступнёй на промежность. А потом расстегнул на ширинке молнию.

Литр чёрного кофе был им выпит не зря.


                V

– Можешь встать и помыться, – полминуты спустя приказал он бившемуся в рыданиях Крафману. – Всё, помылся? И вытерся насухо? Твои руки сухие? Тогда подпиши здесь, здесь и здесь: «Мною прочитано, с моих слов записано верно».


                ГЛАВА БЕЗ НОМЕРА
                Место действия – Ошская пятина
                Время действия – 31 мая 2006 года

                I

Сорокапятилетний телеграфист Арон Ролкин считался неисправимым неудачником.   Да и трудно прослыть человеком фартовым, будучи мелким почтовым служащим в эпоху расцвета IT-технологий. Основными клиентами Ролкина были не доверяющие компьютерам старцы да нечастые  в здешних краях чудаки.

Но сегодня настал Большой День. В подобные дни Арон Самуилович ощущал себя человеком значительным и причастным к гостайнам.

Дело в том, дорогой мой читатель, что самые важные сообщения быстрее всего передавать по Сети. А надёжней – по телеграфу. Интернет ведь вещь эфемерная: пароли-шмароли да хакеры-шмакеры, – телеграф же предмет материальный и подлежит вооружённой охране.

Именно трое таких вооружённых до зубов и изнывающих от безделья стражей и переминались с ноги на ногу близ Центрального Ошского телеграфа, когда к этому скромному трёхэтажному зданию вдруг подъехал коричневый «Бентли» с правительственными номерами. Полминуты спустя из него вылез облачённый в шикарный костюм господин средних лет, чей чуть крючковатый нос и по-рачьи выпученные глаза выдавали в нём соплеменника незадачливого телеграфиста.

За спиной у аида маячила парочка бодигардов.

– Закрто на спецбслжние, – прищемив   холёного сонным взглядом, пробурчал командир охранников.

– Надолго? – встревожился пучеглазый.

– Не мгу тчно скзть, -  задумчиво пробормотал командир, – сдни, надо так  плгть, – он явно ленился произносить все звуки – уже не ткромся.

– Но ре-е-ебята! – широко улыбнулся холёный. – Моей сладенькой девочке срочно нужна телеграмма. У неё сегодня день рожденья.

– Пздрвь по мбльному.

– Но, ре-е-ебята, мобильный катит. Моя сладкая девочка признаёт только розовые поздравительные бланки. И чтобы в тексте обязательно были винтажные сокращения: «тчк» и «зпт».   

– Она что, старуха?

– Сам ты старуха! – взвился аид. – Это же самый писк моды: «Стиль Ностальжи». Тоже… нашёл, блин, старуху. Да, если хочешь знать, свою сладкую девочку аз грешный увёл у самого Каштанова.

– У кого? – не поверил охранник.

– У Каштанова.

– ТОГО САМОГО?!

– Да.

– Да, сука, НЕ ВЕРЮ! – с толстоносой ряшки начальника разом слетела вся маска непроницаемости. – Ни в жисть не поверю! Да у этого, сука, Каштанова этих баб – миллион. Да вон даже моя только этого, сука, придурка на телеэкране увидит, так вся, сука, млеет. Аж хлюпает вся! А ты мне здесь впариваешь, что какая-то тёлка променяла Каштанова, блин, на тебя? Да не верю! НЕ ВЕРЮ!

– Ну, во-первых, – широко улыбнулся холёный, – у меня бабулек поболее. А это – запомни, мужик, – для любой тёлки самое главное. А, во-вторых, чувачок, этот ваш пресловутый Каштанов – он… только на телеэкране хорош, а в жизни он так. Ничего особенного. Истеричный господин средних лет с гипертрофированным самомнением. Так что моя мармеладная девочка ни о чём не жалеет. Ну так что с телеграммой? 

– Так ведь это, – чуть-чуть замялся командир наряда, – нам ведь начальство глаз на жопу натянет.

– Это кто там «начальство»? Удав?

– Удав нам пофигу, – проворчал толстоносый, – мы подчиняемся непосредственно Прищепе.

– А господин генерал, – усмехнулся вальяжный, – тебе никогда ничего не рассказывал про некого Якова Когана? Правильно. Не рассказывал. И хочешь знать, почему? Потому что Иераст Викторович уже несколько лет должен Яшеньке энную сумму. И долге своём вспоминать ох, как не любит! И Яшенька Коган пока что прощает   господину эрзац-генералу эту, в общем, простительную в его годы забывчивость. Но, если вдруг генерал ненароком обидит… как тебя звать-то? 

– Действительный рядовой Вольфганг Шнейдер! – вытянув руки по швам, оглушительно гаркнул охранник.

– Так вот, рядовой, – продолжил аид, – ежели эта старая перечница вдруг позволит себе ненароком обидеть без пяти минут эрзац-фельдфебеля Шнейдера, Яша Коган про денежки вспомнит, и тогда… тогда ещё неизвестно чей глаз окажется вдруг натянутым на пятую точку. Вполне допускаю, что и Иераста Викторовича. Ну так что по деньгам?

– Так  ведь это, – опять чуть-чуть подзамялся Шнейдер, – пара сотен для вас… не обременительно?

– Пара сотен? – пучеглазый сложил брови домиком. – А ты, братец, не промах! Ну да ладно… ради моей сладкой девочки мне ничего не жалко. Пусть будет пара сотен. На, подавись!

И он вынул блестящий бумажник из крокодиловой кожи и выдернул из него пару новых хрустящих купюр по сто шекелей.

Командир воровато спрятал купюры за пазуху и чуть-чуть приоткрыл входную дверцу, пропустив вовнутрь крючконосого в сопровождении двух бодигардов.


                I

Незадачливый Ролкин только-только закончил приём крайне важного правительственного сообщения и уже занялся телеграммой попроще: Эштрекский УОБ передавал своим здешним коллегам чьи-то оцифрованные отпечатки пальцев.

Телеграмма была не особенно важная, но трудоёмкая – отпечатки передавались специальным кодом из нескольких тысяч знаков, и уже пару раз то середина, то самый конец сообщения выпадали, из-за чего Ролкину вместо «получение подтверждаю» приходилось сигналить в Эштрек «не прошло»  и опять начинать всё с начала. Но с третьего раза всё ради как устаканилось и Ролкин как раз принимал заверение заключительной подписи «эрзац-майор Блямбер», когда  дверь в телеграфную неожиданно скрипнула и в окошке пластмассовой булочки Ролкина вдруг возникли гладко выбритое лицо какого-то средних лет господина.

– А как вы сюда попали?! – нервно выкрикнул Ролкин. – И кто вам позволил войти? Мы закрыты на спецобслуживание!

– Телеграммку, пожалуйста, передайте, – чуть заискивающе произнёс гладко выбритый.

– Закрыто на спецобслуживание, – ледяным тоном повторил телеграфист.

– Ну, по-о-ожалуйста, – заканючил вошедший и пододвинул к Арону Самуиловичу новенькую бумажку в сто шекелей.

Сто шекелей составляли для Ролкина фантастическую сумму и равнялись его без малого двухмесячному жалованью. Соблазн был слишком велик и Арон Самуилович дрогнул.

– Ладно, давайте сюда свою телеграмму, – прошептал он и, отодвинув пластмассовый ставень, забрал стошекелевку.

– Сейчас-сейчас, – закивал взяткодатель и торопливо сунул руку за пазуху.

Однако оттуда он вынул отнюдь не тетрадный листок с неизменными «желаю» и «поздравляю». Из-за пазухи он достал пистолет и приставил его к виску Ролкина.

При этом вторая рука схватила Арона Самуиловича за волосы, а губы вошедшего прошептали:

– Давай быстро сюда.

– Что? – пискнул Ролкин неожиданным для себя фальцетом.

– Правительственное сообщение.

– Угу, – кивнул Ролкин одними бровями и пододвинул к террористу бланк с одноглавым орлом.

– Да не этот, мудила, вон тот, – вздохнул террорист и указал глазами  на фирменный бланк с печатью УОБ: огромным копьём, пронзающим распластанного по земле дракона.

Ролкин тут же отдал ему требуемое.

– Зарегистрирована?

– Нет ещё, – пискнул Ролкин.

– Ну вот и прекрасно. Зарегистрируй вот эту. 

И здесь из-за спины гладко выбритого вдруг высунулся точно такой же серовато-зеленоватый бланк с тем же самым противным драконом, огромным копьём, мудрёной вязью цифровых символов и подписью эрзац-майора Блямбера.

– Зарегистрируй и передай кому надо, – прошипел террорист.  – И не вздумай темнить: из под земли отроем. Уяснил?

Телеграфист кивнул.

– Здорово испугался?

Телеграфист не осмелился врать и тихо ответил:

– Здорово.

– На, возьми на лечение, – произнёс громила и сунул в окошко толстенькую тёмно-синюю пачку. – Здесь ровно три тысячи. Будешь молчать, через неделю получишь столько же. Хоть слово кому-нибудь вякнешь – башку отрежем, и никакие уобовцы тебя не спасут. Уяснил?

– У… я…  снил, – ответил Ролкин удивившим его самого густым оперным басом.


                III

Полминуты спустя никаких террористов в помещении не было, а перед насмерть испуганным Ролкиным продолжали лежать  зеленоватый уобовский бланк и тёмно-синяя толстая пачка. В пачке (Ролкин проверил) была ровно сотня пахнущих типографской краской бумажек по тридцать шекелей.

Что соответствовало его совокупному жалованью за четыре с половиной года службы.


                ЧАСТЬ ВТОРАЯ

                ГЛАВА ПЕРВАЯ
                Место действия – Ошская пятина
                Время действия – 8-9 июня 2006 года


                I

Есть люди, как бы самою природой созданные для того, чтобы повелевать остальным человечеством. Мать-Природа дала им всё: гренадёрский рост, богатырскую стать и громыхающий командирский голос. Такие люди обычно служат швейцарцами в дорогих ресторанах или исполняют роли большого начальства в художественных кинолентах. Настоящее же очень большое начальство выглядит совсем по-иному и от вверенного ему человечества отличается вовсе не ростом и голосом, а тем безотчётным, почти что предсмертным страхом, который оно и радо бы да не может не внушать подчинённым.

Именно таким человеком и был начальник Ошской УОБ Вильгельм Густав Фогель.  И когда дверь круглосуточного кафе «Будьте нате!», где гуляла отвальная Грумдта, слегка приоткрылась и на пороге возникла чуть скрюченная фигурка Фогеля, весь минуту назад бушевавший зал – оцепенел.

Все споры иссякли.

Все разговоры – затихли.

Все воротники застегнулись на самую последнюю пуговицу, и лишь стоявший к входу спиной эрзац-капитан Рабинович ещё продолжал какое-то время произносить свой тост, пока наконец по каменным лицам коллег не заподозрил неладное и, обернувшись, не поперхнулся на полуслове.

Вообще-то личный приход Удава был честью.

Великой честью.

Честью, без которой подавляющее большинство присутствующих с превеликим удовольствием бы обошлось.

– Здра же, господин майор! – на правах, худо-бедно, хозяина на весь ресторан гаркнул Грумдт.

– Никакого «здравия же», Гиероним, – на редкость спокойным и тихим голосом ответствовал Фогель. – Сегодня я для всех не начальник, а друг. Старший друг. Ведь мы, я надеюсь, друзья?

– Так точно, господин май… т. е. глубоко уважаемый господин Фогель, – поспешно ответил Гиероним Гораций. – Вы, конечно, нам друг. Старший друг. Вы наш отец, а мы – ваши дети.

– Я искренне рад это слышать, – всё тем же обманчиво ласковым голосом прошелестел Вильгельм Густав Фогель и осторожно уселся в специально поставленное у колонны кресло. Минуту спустя в уголке майорского рта уже дымилась его неизменная сигарета, а в правой руке перекатывался бокал вина – единственный на весь вечер.


                II

– В первый раз это было ещё при кайзере, – сообщил Грумдт Сикорски, помимо воли косясь на практически слившегося с колонной Удава.

(После неожиданного прихода Фогеля прошло уже минут десять, и клокотавшее прежде веселье вроде бы возродилось, но – как-то не полностью. Даже самые громкие голоса звучали теперь приглушённо, даже самые рыхлые и волосатые чрева не осмеливались более вылезать на свет божий из настежь распахнутых форменных кителей, и даже самые отчаянные остроумцы держали теперь свои язычки на привязи и тщательно фильтровали базар).

При этом сам Фогель продолжал демократично сидеть в углу и ни во что не вмешивался. Лишь где-то раз минут в пять он издавал еле слышное «хм» и, в зависимости от малейших оттенков майорского хмыканья, виновник его смотрел либо орлом, либо мокрой курицей.

– В первый раз это было ещё при прежнем режиме, – повторил Грумдт.

– Да-да, я всё помню, – отозвался Сикорски. – Ты на прошлой неделе уже начинал мне об этом рассказывать. Но нам помешали.  Так что уж не томи. Излей душу. Хочу знать всё в мельчайших подробностях.

– Да чего там рассказывать! – засмущавшись, откликнулся Грумдт (донельзя, конечно, польщённый). – Тоже мне, нашли ветерана! Можно подумать, что у меня на рукаве черным-черно от нашивок за ранение. Ежели хочешь знать, весь мой непосредственный боевой опыт укладывается в пару-тройку часов.

– За нашу интэ… инты.. интелктуальную гордость! За нашего всеми лбмимого Гиеронима Грация! – едва ворочающимся от мандариновки языком произнёс свой очередной тост Рабинович.

Грумдт приложил руку к сердцу и благодарно кивнул.

– За наш негасымый свытлнык ра-зу-ма!   

При самых последних словах Рабиновича господин майор у колонны осуждающе хмыкнул. Но настаканившийся эрзац-капитан сигнала не понял и, поправив очки, продолжил нести ахинею.

– Короче,  слушай, – произнёс Грумдт и закурил недешёвую папиросу «Заремба».


                III

…Первый раз будущий капитан-лейтенант побывал в деле накануне своего девятнадцатилетия. Их, пару сотен зелёных курсантов, срочно перекинули на юго-западной край тогдашней вдвое большей Державы. Нужно было буквально люблю ценою остановить резню между ужугами и дадаузами. 

Уже через пару часов после высадки они оцепили три последних неразграбленных дадаузских дома и с огромным трудом удерживали многотысячную толпу погромщиков.

Всё, что случилось потом, Грумдт даже сейчас мог воспроизвести по минутам. Он чётко помнил, как господин действительный лейтенант Афраний Шишечка сперва чуть-чуть колебался, а потом всё же отдал команду вести стрельбу на поражение. И как сразу же после этой команды очень дружно и споро затрещали их выпущенные ещё перед прошлой войной семизарядные ружья, и как все они понимали, что с помощью этих антикварных пукалок толпу разъярённых погромщиков не остановить, и как ужуги стали отстреливаться, и как рядом с Грумдтом упал никем не любимый курсант пятого курса Фогель (однофамилец майора), и как чей-то испуганный голос вдруг тихонечко пискнул: «****ец», а потом у него за спиной вдруг грозно залаяли два пулемёта, и толпа побежала назад, и радостный Грумдт что есть силы нажал на курок своей пукалки, и как сразу же после этого двухметровый красавец-парень, на полголовы возвышавшийся над толпой, зашатался и рухнул, и хотя стрелял весь их курс, а сзади дуэтом строчили «Максимы», Грумдт сразу почему-то понял, что этого парня убил именно он, понял с той же определённостью, с какой, один раз посмотрев на ребёнка, тут же догадываешься: твой он или не твой.


                IV

Всё это Грумдт помнил и очень хотел рассказать. Но вместо этого он зачем-то начал перечислять всех любимых и нелюбимых преподавателей из тогдашнего третьего курса, после чего на всё корки выругал покойного вице-премьера Сливу, якобы виновного в дадаузко-ужугском кризисе, а потом вдруг заспорил с пеной у рта с действительным лейтенантом Галковским о том, являются ли дадаузы предками айев. В результате никто из присутствующих так ничего о том первом грумдтовском бое и не узнал, о чём, если честно, присутствующие сожалели не сильно.

Ибо им уже было сейчас не до Грумдта.

Нет-нет, господа! Отмахавшего дюжину тостов подряд Рабиновича уже вежливо отвели отсыпаться в подсобку и первенство за столом давным-давно держал действительный капитан Заянчковский, чей зычный бас, исполнявший «Офицерскую прощальную», не только заполнил огромную ресторанную залу, но и выплеснулся наружу, будя пару-тройку окрестных кварталов, но – присутствующих смущало не это. Ведь всё перечисленное выше: и отмахавший четырнадцать тостов подряд Рабинович, и действительный капитан Заянчковский, разбудивший полгорода, и даже эрзац-капитан Гармаш, танцевавший креольское танго в обнимку с действительным лейтенантом Мнишеком, – всё  это было делом привычным.

А вот вещи действительно необычайные творились возле колонны. И началось всё с того, что Вильгельм Густав Фогель взял в руки ВТОРОЙ бокал.

Никто.

Повторяем.

НИКТО.

Даже лучший друг Фогеля начальник Эштрекской УОБ эрзац-майор Блямбер НИКОГДА не видели в руках у Удава второго бокала.

Да что там второго! Ведь даже законная первая порция ни разу не осушалась не то что до дна, а даже – до половины. Бокал мог часами греться в руках, мог тысячи раз пригубляться, но количество алкоголя в нём практически не убавлялось.

Но в ту ночь произошло небывалое. Фогель вдруг залихватски крякнул, выплеснул в рот содержимое и со стуком поставил ПУСТУЮ стеклянную ёмкость на крышку стоявшего рядом с колонной рояля.

Мордатый буфетчик, бывший в тот вечер за подавальщицу, незамедлительно подошёл к роялю и снова наполнил порожний майорский бокал подогретым «Бордо» урожая 1989 года – единственным сортом вина, признаваемым Фогелем.

Но чудеса на этом не кончились.

Второй фужер был тоже выпит до капли, после чего – весь УОБ был свидетелем! – щёки господина майора порозовели, движениям стало чуть-чуть не хватать уверенности, а обычное тихое «хм» сменилось вдруг громким «ха-ха».

Третий бокал майор налил себе лично. Осушив его на три четверти, он начал высоким неверным тенором подпевать «Офицерскую прощальную». А потом… нет, ещё одного бокала всё-таки не воспоследовало. Последовал полный стопарь мандариновки, опрокинув который, майор нечеловеческим усилием воли всё-таки заставил себя остановиться.

Но и того, что случилось, было достаточно, чтобы огромный ресторан зал, забыв обо всём, в полсотни глаз наблюдал за Фогелем. Хотя ничего совсем уж скандального начальник Ошской УОБ так и не выкинул.

Да, господин майор был слегка подшофе.

Да, рассказал бородатый анекдот про двух чеченцев, встреченный громким и дружным хохотом.

Да, подпевал «Офицерскую прощальную», немилосердно при этом фальшивя, а, когда песня закончилась, посетил туалет и забыл застегнуть ширинку, демонстрируя всем присутствующим свои голубые, словно ооновский флаг, трусы.

Ну и что здесь в конце-то концов эксклюзивного?

Да за любым из присутствующих числились подвиги в тысячу раз живописней! А о том, что майор таки сохранил способность логически мыслить, свидетельствует то, что именно господин Фогель был единственным, вспомнившим про самолёт.

И вспомнил об этом майор удивительно вовремя.

Ибо грумдтовский рейс стартовал в 00-35.

А на больших ресторанных часах было 24-40.

И, конечно, если б не джип и не личный шофёр господина майора, Грумдт никуда бы в ту ночь не улетел.  И даже трудно сказать, что именно – машина или водитель-профи – помогли капитан-лейтенанту больше. Нет, конечно, двести девяносто пять лошадей – это двести девяносто пять лошадей, но даже на новеньком «Гелендвагене» двести пять по шоссе и сто двадцать по городу мог бы выжать далеко не каждый. Но фогелевский Азад был водилой от бога, и уже в 00-05 Фогель, Грумдт и Сикорски вылезли возле здания аэропорта, а ровно в 00-11 взмыленный Грумдт подбежал к стойке регистрации.

Но сама регистрация уже десять минут как закончилась. В огромном окне терминала был ясно виден красивый норвежский автобус, подвозивший андрианапольских пассажиров к их стоящему под парами лайнеру.

Здоровенный аэропортовский охранник (бывший почти точной копией толстоносого рядового Шнейдера) к сунутым ему прямо в лицо тёмно-синим уобовским удостоверениям отнёсся с мягкой иронией. Ведь он тоже подчинялся непосредственно Прищепе. И чем больше ярились Грумдт и Сикорски, тем более явное чувство ведомственного превосходства отражалось на не изуродованном интеллектом лице действительного рядового.

Положение становилось критическим.

На электронном табло в центре зала высвечивались циферки 00-18.

И здесь господин майор…

Да уж, да уж…

Удрал, как говорится, штуку. То бишь – сделал то, что можно было извинить лишь наслоенной поверх бордо мандариновкой.

После этого фокуса очень многое стало вдруг ясно: и слишком вкрадчивые манеры Удава, и его необъяснимая приверженность к коллекционным винам в стенах учреждения, где абсолютно все – от распоследнего эрзац-рядового до действительного генерала Чегодаева – пили водку по-чёрному.  Оба каплея даже вдруг поняли, почему именно Фогель три года назад возглавил Ошский УОБ. 

Короче, майор решительно сунул руку и тоже поднёс прямо к носу охранника ксиву. Только не синюю, а зелёную. И вместо пришпиленного к сырой земле гада на ней была выдавлена оскаленная волчья морда.

Лицо охранника вытянулось.

Вернее, даже не так.

Скорее, то продолжение шеи, которое пару минут назад – с небольшою натяжкой – всё-таки можно было назвать «лицом», теперь уже окончательно потеряло право на это имя. Между могучих плечей охранника мелко и стыдно трясся какой-то бледно-зелёный студень.

Господин майор молниеносно спрятал в карман пиджака драгоценную ксиву, слегка подтолкнув охранника в грудь, и одного-единственного касания майорского пальца с лихвою хватило, чтобы эти что двадцать пять килограмм регулярно качаемого в спортзале мяса вдруг безвольно упали к подножию стойки. А потом… нет, конечно, Вильгельм Густав Фогель эти действия только сымитировал.

Проскальзывая сквозь стальные воротики и устремляясь бегом к своему самолёту, капитан-лейтенант краем глаза заметил, как господин майор якобы наступил поверженному охраннику на промежность и, якобы расстегнув ширинку, полил его воображаемой струёй.



                ГЛАВА ВТОРАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 13 июня 2006 года


                I

Державный следователь III ранга Грумдт проснулся ровно в четыре минуты восьмого. Ни малейшей причины просыпаться в такую несусветную рань у державного следователя не было, но, как это часто бывает во время отпуска, Грумдт вскочил с петухами и сон к нему больше не шёл.

Вскочив, он чуть-чуть послонялся в исподнем по номеру и от нечего делать включил телевизор. На плоском, словно прямоугольный блин, телеэкране худенькая девчонка в бикини, профессионально вращая попкой, что-то хрипло нашёптывала в микрофон. Зрелище было зело поучительным и – чисто теоретически – могло сковать внимание Грумдта надолго, если бы… если бы кудри у девушки не были трупно-зелёными, а все десять её накладных ногтей не были бы загнуты и раздвоены.

( Таков был сверхновый стиль «ультрагламур», в последние месяцы завоевавший столицу).

Испугавшись девицы, Грумдт клацкнул пультом и оказался на телеканале «Империя». Канал заполнял никому не нужные утренние часы демонстрацией заседания Вселивонского Веча, посвящённого очередной годовщине Великой Победы. Какой-то много пивший и евший, и явно ни дня за всю свою долгую жизнь не работавший господин, стоя на обитой красным бархатом трибуне, что-то вяло бубнил по-писаному. Три сотни сидевших в огромном зале точно таких же холёных мужчин в четверть уха внимали.

На Втором же Державном канале демонстрировалось точно такое же заседание Предпарламента.

Грумдт тихо выругался и ещё раз помучал дощечку пульта. Появившийся на экране Каштанов тут же начал делиться секретами своей суперпотенции. Ещё одно судорожное нажатие и – Гиероним Гораций увидел военизированную ролевую игру, посвящённую завтрашней годовщине. Полчища переодетых ушкуйников с неаккуратно приклеенными бородами с криком: «Умрём за Святую Софию!» – напирали на волжско-окских. Дальше всё шло по «Истории» Костомолоцкого: волжско-окские бросились в притворное бегство, простодушные новгородцы тут же начали их преследовать и в раже преследования не заметили, как в их глубоком тылу вдруг взметнулось огромное облако пыли. Приближалась монголо-татарская конница – союзница волжско-окских.

Грумдт тихо вздохнул и погасил телевизор. Что там было дальше, в Великоливонии знали даже грудные младенцы. Переменчивых новгородцев охватила паника и, не подоспей к ним на выручку пара-тройка полков союзной ливонской пехоты, дело б кончилось полным разгромом.

Итак, загасив телеящик, без пяти минут действительный капитан (произошедшее за день отпуска долгожданное повышение в ранге должно было привести к почти автоматическому представлению на действительного) побрился, помылся, почистил зубы, обильно напрыскался дезодорантом, а потом, улыбнувшись, нырнул в приобретённый специально для отпуска прохладный тёмно-лиловый костюм и спустился в гостиничный бар-ресторан.



                II

Бар этой модной гостиницы состоял – как того требовал «ультрагламур» – собственно, из одного прихотливо подсвеченного сумрака. Царившую в помещении мглу то и дело пропарывали тонкие, словно вязальные спицы, лучики – то зелёные, то синие, то фиолетовые. Они то и дело выхватывали из кладбищенской мглы то ослепительно вспыхивающий столовый прибор, то смазливое личико официантки, то жирную харю кого-нибудь из столующихся, причём эта укутанная в свисающие подбородки харя почему-то казалась намного умнее и значительней, чем она была в обыкновенной жизни.

Короче, в дизайне гламурного бара был отчётливый привкус чего-то диавольского – под стать всем этим трупно-зелёным ртам, заострённым ногтям, фиолетовым патлам и – особенно сильно раздражавшему провинциального капитан-лейтенанта – обычаю так туго перепелёнывать женские груди, что они становились почти что невидимыми.

Впрочем, еду в этом логове Вельзевула подавали, к великому счастью, обычную. И отливавшая чем-то сиреневым официантка принесла Грумдту не пауков и пиявок, а ананасовый сок, хорошо прожаренную яичницу, средиземноморский салат и крошечную рюмочку водки. Правда, стоила эта спартанская трапеза целых три с половиной шекеля (цена обеда из пяти блюд в «Будьте нате!»), но… здесь уже ничего не поделать: столица – это столица.

Грумдт докушал яишню (страшно жалея, что ресторанные условности не позволяют подчистить тарелку хлебом), потыкал вилкой в салат, тяпнул рюмочку водки и запил её холодным до рези в зубах ананасовым соком, после чего совсем уже собрался вернуться в номер, как вдруг раскалённо-малиновый луч высветил в противоположной  стенки холёное мужское лицо, показавшееся Грумдту знакомым.

Так-так-так. Лицо, в общем, красивое.

Чуть-чуть оттопыренная нижняя губа.

Кустистые чёрные брови.

И навеки застрявшее где-то в области щёчных складок выражение привычного превосходства над окружающими.

Да – конечно! Это был он – Генрих фон Бюллов: самый талантливый и самый амбициозный ученик из элитной 999-ой гимназии.

Правда… Грумдта немного смущала какая-то чуть ли не студенческая курточка, накинутая на Генкины плечи, какие явно грошовые джинсики, обтягивающие его поджарую задницу и какой-то мутный еврейчик за его столиком.

Неужто Генриховы дела с годами покатились под гору, и Генрих фон Бюллов больше не первый?

А, впрочем, какая, блин, разница!

И Грумдт решительно покинул свой столик и заспешил к едва видневшемуся в кладбищенской мгле однокласснику.


                III

А Генрих фон Бюллов именно в это мгновение поднял глаза. Его кустистые брови нахмурились. Всегда таившееся где-то в области щёчных складок выражение привычного превосходства над окружающими сменилось вдруг выражением брезгливого беспокойства.

Боязнью, так сказать, панибратства.

А потом в темноте засветилась улыбка.

– Герка! – на весь ультрамодный заорал он. – Герка, ёб твою мать!

– Генка, сука!!!

Они обнялись и даже (несколько неожиданно для Грумдта) расцеловались. А потом сели за грумдтовский столик.

– Ты где сейчас? – спросил Грумдт.

– Да так, – отмахнулся Бюллов, – слишком долго рассказывать. А ты как?

– Да у меня всё по-старому – ответил каплей, пристально разглядывая опять на мгновение осветившийся и уже опустевший бюлловский столик с ещё дымящейся в пепельнице сигаретой, оставленной испарившимся Генкиным гостем. – Следователь, в УОБе.

– В Андрианаполе?

– Да нет, Гена, в Ошской пятине.

– Ф-фьють! – удивлённо присвистнул фон Бюллов. – И занесло же тебя. А здесь чего, в отпуске?

– В отпуске.

– Ну, ты хоть действительный? Первого ранга?

– Да нет, – усмехнулся Гиероним Гораций, – всего лишь каплей. И ранг только четвёртый, хотя нет – уже третий. Перед самым отпуском присвоили.

– По-о-онятно, – как-то очень по-доброму и без тени злорадства протянул друг. – Слушай, Герка, а ведь это не дело.  Молодой башковитый мужик пропадает у дьявола в заднице под командованием этого… как там его? …мудозвона Фогеля. Нет, как хочешь, но это не дело. Надо что-то менять… После двух ты свободен?

– Свободен.

– Давай тогда ровно в полтретьего в этом же баре. Ещё раз с тобой встретимся и поболтаем. И заодно хорошенько обкашляем вопрос о твоём будущем трудоустройстве. Ты, Герка, сможешь?

– Конечно. 

– Ну вот и великолепно. Извини, но я без визитки. Ты дашь мне свою?

Грумдт кивнул и протянул ему карточку.

– Ну вот и великолепно, – повторил фон Бюллов, пряча визитку в наружный карман своей позорной полустудентческой курточки.  – Чертовски приятно было тебя увидеть. А сейчас, извини, но мне нужно бежать. Дела и делишки. Охренительно неотложные. Такие дела, что, если я их завалю, меня ведь, без шуток, за яйца подвесят. Ну всё, Гер, я побёг. До встречи!

И он тут же нырнул в темноту.

Грумдт остался один. Его лицевые мышцы ещё какое-то время машинально растягивали губы в улыбку, но минуту спустя он нахмурился.

Что-то было не так.

Причём даже не с Бюлловым.

Что-то было не так с его так неожиданно испарившимся собеседником.

Грумдт придирчиво вспомнил этого, лишь на какую-то долю мгновения выскочившего из темноты Генкиного спутника. Да нет… вроде как заурядная местечковая морда: слегка крючковатый нос, по-рачьи выпученные глаза, одутловатые щеки с печатью той неприметной холёности, что нисходит лишь на лицо человека, из год в год проживающего пару десятков тысяч долларов ежемесячно.

Нет-нет, необычным и странным в напарнике Бюллова было не лицо, а – рука. Вернее – обезобразившая его правое запястье татуировка.

Грумдт отчётливо вспомнил: освещавшее странную пару сияние из малинового стало лиловым, и в этом призрачном свете был до мельчайших подробностей виден плод нехитрой фантазии анонимного лагерного художника – очень грубо выколотая русалка, повисшая вниз головой, зацепившись хвостом за чуть кривоватый овал спасательного круга.


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 13 июня 2006 года


                I

Грумдт набрал номер Сикорски. Одно из чудес современной техники заключалось в том, что голос находившегося за несколько тысяч километров от Грумдта каплея звучал намного отчётливей, чем голос звонивший минуту назад дежурной горничной. Баритончик Сикорски  звучал так ясно, что Грумдт тут же представил его крошечный восьмиметровый кабинет, его, как всегда, чёрти чем захламлённый рабочий стол и наверняка контрабандно читаемую очередную книжку.

– Ты сейчас на какой странице? – спросил он друга.

– Странице чего?

– Ну этой твоей… жёлтой книги.

– А я её, нахуй, бросил, – как  всегда, матюгнулся каплей, – сейчас читаю какого-то Алексея Смирнова. «Лето, ****ь, никогда».

– Ну и как?

– Да тоже, конечно, ***ня. Но – позабористей.

– Ты там, наслаждаясь изящной словесностью, о нашем деле не позабыл?

– Это ты о гауляйтере? О невинно убиенном?

– Естественно.

– Нет, Гера, не позабыл. Наш невинно убиенный на днях будет передан в суд. Классическая что вторая. Хоть в учебники заноси. Удав руку дал и сулил поощрить за пытливость. При этом господин державный следователь II ранга особливо отметил собранную тобою коллекцию предсмертных записок, которые эрзац-гауляйтер имел привычку писать почти каждую пьянку. Вот такие, Гер, пироги.

– А ты, дурочка, боялась.

– Нет в данном конкретном случае, – через силу буркнул каплей, – ты, конечно,  себя проявил с неплохой стороны. Хотя в общем и целом ****юк, конечно, порядочный. 

– А насчёт красителя, – игнорируя неизбежные, словно дождик осенью, подначки Сикорски, спросил Гиероним Гораций, – Фогель чего-нибудь вякал?

– Не, Гер, ни полслова.

– А почему?

– А потому что я тоже не пальцем делан и отправил гауляйтерскую татуировку на повторную экспертизу к более дружественному специалисту. И получил там бумагу, где написано чёрным по белому: «КРАСИТЕЛЬ НЕ УСТАНОВЛЕН». Так что более никаких вопросов о том, почему это в древней татуировке использован новомодный краситель из тату-салонов, на суде не возникнет.

– Старик,  да ты гений!

– А кто б сомневался, – довольно хрюкнул Сикорски. – Только вы с Удавом меня нихуя не цените.

– Ну прости и меня, и Удава! – взмолился Грумдт. – Как там, кстати, он? Уже из запоя вышел?

– Т-с-с! – зашипел Сикорски. – Тебе, отпускнику, всё до феньки, а мне здесь ещё жить и жить! И зарубить себе на носу, господин хороший: если мы будем плодить критиканство и принижать авторитет руководящих органов, то мы снова вернёмся к обстановке полного хаоса, свойственного позорным временам Системы. Вам это ясно?

– Да, ясно, – почти умирая от хохота, ответил Грумдт.

– И ты ведь доложишь, куда положено, как бодро, чётко и безапелляционно отреагировал Александр К. Сикорски  на предпринятую тобою проверку лояльности?

– Доложу-доложу.

– Ну, вот и ладушки. Мне, наверное, надо сворачиваться? Роуминг – ведь дорогая?

– Да как хочешь, как хочешь.

– Не храбрись! Роуминг дорог, и мне жалко капитан-лейтенантских грошей. Так что пора затыкать фонтан своего красноречия. Ну что тебе, Гера, сказать на прощание? Завидую я тебе по-чёрному. Как там поживает столица и её самая ценная достопримечательность – андрианапольские ****и? Эх, засадил бы я им, да… не до-тя-нуть-ся. Так что старайся за нас обоих. Ты за эти пять дней сколько раз на половой ниве повкалывал?

– Три, – соврал Грумдт (на самом деле – ни разу).

– Я тобою горжусь! – ответил Сикорски и отключился.


                II

…Потом, расхаживая из угла в угол по своему тесному номеру, Грумдт продолжал крутить в руках свой старенький чёрно-белый мобильник и минут через несколько сам не заметил, как вдруг позвонил «Домой»  (т. е. на свой старый городской номер). Трубку снял Новый.

– Алё, – неразборчиво буркнул он.

 – Позовите, пожалуйста, Елену Владиславовну, – чуть заискивающе попросил Гиероним Гораций.

– Ленчик, тебя! – крикнул Новый на всю их трёхкомнатную.

Из маленькой проходной, почти что неслышно ступая, подбежала Елена.

– А-а-аллоу! – пропела она в телефонную трубку с кошачьими переливами.

– Привет, это я, – сказал Грумдт.

– Привет, – отозвалась Елена, гася переливы. – Ты здесь надолго?

– Недели на две.

– Когда собираешься встретиться со Злотаном?

– Наверное, завтра.

– Во сколько?

– Где-то часиков в пять.

– В полшестого у него айкидо.

– Тогда в четыре.

– А где?

– Как обычно, у Марфопосадской. На выходе.

– Договорились. Позвать к тебе Злотана? Хотя вообще-то он… занят.

– Интересно, чем?

– Тем же, чем и всегда, – печально  вздохнула Елена – пялится в свой разлюбезный ящик. Сейчас там идёт девяносто шестая серия его любимого «Леопардика Снугди».  Его от неё за уши не оттащишь.

– А по-моему, солнышко, – разобиделся Грумдт, – отца он видит несколько реже, чем телевизор.

– Ну, во-первых, – повеселела Елена, – никакая я тебе давным-давно не «солнышко».  А, во-вторых, до-ро-гой, я-то его позову, мне не трудно, но толку – запомни! – не будет. Так позвать?

– Позови.

– Зло-о-отан! – в полный голос прокричала бывшая.

Послышалось топанье толстеньких ножек сына.

– Злоть, подойди к телефону. Это твой папа.

В трубку задышали.

– Сынуль, это я, – умирая от нежности, выдохнул Грумдт (он ясно представил, как Злотан, широко расставив толстые ножки, держит обеими руками трубку и настороженно зыркает исподлобья). – Здравствуй, я приехал.

– Здравствуй, папочка, – ответил сын. 

– Что ты сейчас делаешь?

– Смотрю телевизор.

– Мультики?

– Да, папа, мультики.

Повисла длинная и неловкая пауза. Грумдт решительно не понимал, о чём ему сейчас говорить с самым дорогим для него человеком на свете.

– Мультики интересные?

– Да, интересные.

– Про кого?

– Про леопардика Снугди.

– Понятно, – ответил Грумдт и снова надолго задумался в поисках темы.

– Пап,  а мне можно пойти? – прервал паузу сын. – Там сейчас совсем новая серия. Я её ещё ни разу не видел.

– Да, конечно-конечно, иди. До встречи. Завтра в шестнадцать ноль-ноль я жду тебя возле Марфопо…

Но трубку уже взяла бывшая.

– Ну, и что я тебе говорила?! – торжествующе прокричала она. – Злотан жутко переменился. И далеко не в лучшую сторону. Целыми днями либо пялится в телевизор, либо играет в свои идиотские компьютерные стрелялки. А читать не заставишь. Впрочем, зачем я тебе это всё говорю? Можно подумать, что тебя это интересует. Короче, по поводу завтрашнего я Злотю, естественно, проинформирую. Ровно в четыре? У Марфопосадской? На выходе?

– Да, – кивнул Грумдт. – А что мне ему подарить?

– Подари ему этого несчастного леопардика Снугди. Он от него тащится.

– Хорошо, Лен, подарю. Но ведь этого, видимо… мало?

– Ага, – засмеялась Елена, – мало! Что бы ты понимал:  большая фирменная кукла этого леопардика стоит целых сорок пять шекелей. С ума сойти!

– Хорошо, ограничимся леопардом. Ну а что из вещей?

– Купи ему спецназовские ботинки на толстой подошве, как у супермена Донарда. Сейчас их все мальчики носят. Стоят где-то полтинник. Размер двадцать шесть. Потянешь?

– А куда мне деваться-то?

– Ты всё же очень хороший отец, – похвалила экс-супруга Елена. – Хотя мужем, конечно, был аховым. Только смотри, ничего не напутай. Размер двадцать шесть.

– Да, я помню. До встречи!

– До встречи. Размер двадцать шесть!

И здесь Нейманиха отключилась.

А Гиероним Гораций Грумдт посмотрел на дисплей. На чёрно-белом дисплее его позорного сотового светились цифры «13-27». Так что настала пора ещё один раз наводить марафет и спускаться в гостиничный бар.


                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 13 июня 2006 года


                I

Хотя 13-ое июня официально считалось рабочим днём, но пойти в этот день  в любое из государственных учреждений мог лишь человек до предела наивный. Ибо где-то уже с половины двенадцатого во всех госконторах сдвигались столы и миллионы ливонских чиновников поднимали заздравные чаши в честь очередной годовщины Великой Победы войск Большой Коалиции над несметными полчищами Волжско-Окской Деспотии. 

Ну и описываемое в нашей повести 13 июня 2006 года, само собой, не было исключением. И в далёкой Ошской пятине в штабе одноимённого округа, где лично эрзац-генерал Прищепа уже поднимал чуть подрагивающей от преждевременного маразма рукой полный стакан с «Державной особой». И в Управлении Общей Безопасности, где коллективного сбора не было и державные следователи сепаратно глушили мандариновку по кабинетам. И в столице Империи, в Общедержавном УОБе, где генерал-капитан Градинарь, заменивший впавшего в жуткий запой Чегодаева, уже поднимал за Победу хрустальную рюмку с той же «Особой». И в Главном Офисе Службы, где престарелый рейхсмаршал Чих, держа на уровне глаз бокал с подогретым бордо урожая 1989 года, произносил первый тост (как всегда, стихами). И в либеральном издательстве «Примус», где никаких верноподданных спичей, естественно, не прозвучало, а просто издатели вперемешку с писателями осушали под свежие литературные сплетни подаренную рекламодателями огромную пятилитровую бутыль виски «Джонни Уокер», – короче, везде воцарилась атмосфера праздника, везде на столах сиротливо стояла скупая мужская закуска и плескались моря разливанные алкоголя.

В стильном баре при четырёхзвёздной гостинице, где встречались наши герои, тоже произошли кое-какие изменения. Во-первых, света стало побольше. Кроме тонких, как шпаги, лучей, то и дело пропарывающих тьму, едва-едва заметное глазу сияние теперь поднималось откуда-то с полу. Плюс – на головах у всех официанток поблескивали двурогие ливонские шлемы, а наверху, под укатанным мглой потолком, переливались кровавые цифры: «1472 – 2006».

И ещё такая деталька – у принимавшей заказ официантки не были перебинтованы молочные железы. Её пышная грудь пятый номер свободно вздымалась. Сиё вопиющее отступление от ультрагламурных канонов, судя по всему, очень нравилось всем трём пожиравшим глазами её пятый номер клиентам: и облачённому в недешёвый, но немодный костюм провинциалу и обоим его лощёным столичным спутникам.

– Что господам сегодня угодно? – спросила ангельским голоском эта богиня сервиса.

– Господам угодно три спаржи, трое миньонов с грибами, три холодных телятины и три осетрины по-монастырски, в качестве аперитива – бутылка мартини, естественно, «драй», под телятину – пара бутылок бордо урожая 1989 года (чуть-чуть подогреть), под осетрину – «Совиньон Блан» (любое), на десерт: орехи, кофе, мороженое и пара бутылочек «Хеннеси», – деловито продиктовал фон Бюллов, бывший здесь за хозяина.

Несмотря на свой царский заказ, Бюллов так и остался в линялой курточке и явно грошовых джинсах. А вот его спутник был прикинут намного роскошней: искристый неоновый шарф, расшитый золотом блейзер, вельветовые шаровары, серебряная серьга в левом ухе и спецназовские ботинки на толстой подошве, как у супермена Донарда. Расфуфыренного в пух и прах джентльмена звали В. В. Ведрашко и он был одноклассником Грумдта и Бюллова по 999-ой школе.

Если Бюллов считался самым способным выпускником их элитной гимназии, то Ведрашко был – самым странным. И Грумдт бы не очень-то и удивился, увидев его, например, спящим в канаве. Однако Владимир Ведрашко стал отнюдь не бомжом (хотя был одно время бомжом), а – известным писателем и его роман «Чёрный ангел» собрал кучу премий, был только что экранизирован и шёл в самый прайм-тайм на канале «Империя», а ещё один его опус – короткая повесть «Без пряников не заигрывай» и вообще стала международной сенсацией и была переведена на дюжину языков. Впрочем, кумир миллионов не важничал и держался с друзьями почти что на равных.

– Над чем ты сейчас работаешь? – спросил его Гиероним.

– Корплю над сценарием «Чёрного ангела» – над 115-ой, 116-ой и 117-ой сериями. Немного не идёт диалог, но, в принципе, всё получается очень крепенько. В 116-ой Белоцерковского укокошат.

– Неужели?! – ужаснулся Грумдт, знать не знавший, кто такой Белоцерковский.

– А то! – во все тридцать два недавно вставленных зуба улыбнулся литератор. – Продюсер требует смены имиджа. И ребрендинг мы возлагаем на Полторацкого, чьё появление должно влить в засохший проект струю свежей крови.  Полторацкого знаешь, кто будет играть?

– Неужто Каштанов?

– Подымай выше: сам Дима Гурченко! Рейтинг должен зашкалить. Что лично на мне не отразиться никак (лоханулся с контрактом). А вот 118-ая серия существует покамест в трёх вариантах. И выбор зависит от рейтинга: если рейтинг повысится лишь на пару десятков процентов, Полторацкого бросит жена и он по ложному обвинению загремит в тюрягу, и мы, педалируя жалость к нему населения, таки добьёмся прироста в разы. Если же рейтинг и так зашкалит, у Полторацкого всё будет нормально, а тюрьму и жену мы оставим на чёрный день. Ну и, наконец, если рейтинг вообще не вырастет (или, тем паче, начнёт снижаться), Полторацкий уедет в Канаду, а главным героем станет Костомолоцкий, которого и вправду сыграет кто-нибудь из секс-символов – либо Каштанов, либо Малявин. Но всё это, – вдохновенно продолжил Ведрашко, – конечно, халтура за ради денежек. А что касается самого-самого, того, что я смею надеяться, переживёт всех нас и докажет потомкам, что у Ведрашко в руках было перо, а не фаллоимитатор, то есть у меня одна мечтинка. И знаешь, какая?

– Ну и какая? – пробурчал Грумдт.

– Роман про роман надзирателя и заключённого.

– Ты, наверно, хотел сказать «надзирательницы»?

– Нет, именно, Гер, надзирателя. В этом-то весь и фокус. И знаешь, пока что работа моя протекает нормально: немного не идёт диалог, но в целом всё получается очень крепенько. Все, кому я давал почитать, утверждают, что такой филигранной психологической прозы не было со времён Мопассана. В конце фильма… т. е. романа оба любовника совершают побег и погибают во время взрыва бензоколонки. При неизбежной экранизации здесь получится ломовой эпизод в стиле «экшен».

– Ты ж говорил, что всё это для вечности? – удивился Грумдт.

– Ну-у… вечность вечностью, а сериал – сериалом.

И т. д. и т. п.


                II

– Слушай, – спросил фон Бюллов, когда говорливый любимец муз наконец отлучился в уборную, – место заместителя начальника одного из главных отделов в нашей Конторе тебя устроит?

– В Конторе – в смысле? – уточнил Грумдт.

– Ага, размечтался! – фыркнул фон Бюллов. – В нашей Конторе, в уобовской. 

– Нет, – твёрдо ответил Гиероним Гораций, давно уже ждавший чего-то подобного, – в мальчики на побегушках я не пойду и пачкой остро заточенных карандашей командовать не намерен.

– Во, блин,  гордыня! – весело возмутился фон Бюллов. – Ты что? Сразу хочешь сесть на отдел?

– Как минимум.

– А ничего, что это эрзац-майорская должность?

– Я об этом догадываюсь. Но Удав зовёт меня в замы.

– «Удав» – это Фогель?

– Да.

– Вот ведь жук колорадский! Везде поспел. Ладно, Гер, я подумаю, – пробормотал фон Бюллов и машинально одёрнул свою затрапезную куртку (стоившую, кстати, три тысячи долларов). – Может быть, я и смогу для тебя чего-нибудь сделать.


                III

К шести часам вечера предпраздничные сабантуи в большинстве государственных учреждений уже завершились. И в далёкой Ошской пятине, в штабе округа, где эрзац-генерал Прищепа, как всегда после выпивки, почувствовал себя отвратительно и незаметно сунул под язык таблетку валидола. И в Ошском УОБе, где хмурый и трезвый начальник охраны уже заманался ходить с этажа на этаж и выковыривать из кабинетов загулявших следователей. И в столичном Управлении Общей Безопасности, где генерал-капитан Градинарь торжественно разливал по растанной. И в столичном офисе Службы, где бедовый рейхсмаршал Чих, несмотря на преклонные годы, как всегда после пьянки, собирался пойти по девочкам. И в либеральном издательстве «Примус», где пятилитровое виски давным-давно выпили и все издатели вперемешку с писателями догонялись купленным в ближайшем подпольном ларьке техническим спиртом, – короче, везде бушевавшее в полдень веселье давным-давно выкипело и веселящихся мучила мысль: а стоило ли начинать?

Хотя в стильном баре при четырёхзвёздной гостинице подобная глупая мысль была исключена стопроцентно. Во-первых, только что завершившееся пиршество и не было, собственно, просто банальной  пьянкой. Да, выпито было намеренно, но сопутствовавшая алкоголю закуска была столь обильна, что никто из друзей не был пьян, а лишь – под хмельком. Так что испытывать хоть какие-то сожаления мог разве что расставшийся с тремя сотнями шекелей Бюллов, но – судя по его не дрогнувшему ни единой жилкой лицу – эти две грумдтовские месячные зарплаты были ему – как носорогу дробина. А уж Ведрашко и Грумдту расстраиваться было и вовсе не из-за чего.

И когда все они этой своей небольшой, но удивительно шумной толпой вывалились в полседьмого на улицу и окружив шикарнейший «Хорьх» фон Бюллова, всё никак не могли расстаться, всем им стало вдруг окончательно ясно, что пир – удался.

– Давайте поедем в «Савой»! – заорал на весь город Ведрашко. – Там нам подадут такие сигары, что мы пальцы себе расцелуем.

– Хорошо, я согласен. Мы едем в «Савой», – перекрыв тенор Ведрашко, гаркнул Гиероним Гораций. – Но плачу за всех – я!!! Ибо честь о-фи-це-ра…

– Мужики, – улыбнулся фон Бюллов, – всё было просто отлично, но сейчас я вынужден вас покинуть. Дела. Охренительно-неотложные.

– Да нафиг дела! – ещё громче крикнул Ведрашко. – Мы все едем в «Савой», где нам подадут такие сига…

– Мужики! – не на шутку взмолился Бюллов. – Поезжайте, куда хотите. Хоть к чёрту в жопу. Но – без меня. У меня здесь дела. Охренительно-неотложные. Такие дела, что, если я их завалю, меня ведь, без шуток, за яйца подвесят.

– Кто подвесит? – набычился Грумдт. – Кто там тебя, Генка, подвесит? Предоставь его мне. Ибо честь о-фи-це-ра…

– Кто-кто? – усмехнулся фон Бюллов и задрал палец вверх. – Вот ОН и подвесит.

– Неужели?!

– Вот тебе и «неужели»! – фон Бюллов скривился и пронзил Грумдта взглядом. – Вот ты небось, Герочка,  думаешь, что все эти бланманже с мадерой мне прямо в рот с неба падают? А вот такого тебе! До колена! Пока этот курс аппаратных наук раздербанишь, в таком, ****ь, говне перемажешься. В таком, *****, говне! Ладно, Генка, покедова. Завтра утром я протрезвею и тебя наберу. Пока, мужики!

И фон Бюллов, повернувшись к Ведрашко и Грумдту спиной, стал садиться на заднее сиденье «Хорьха».

– А ну, ****ь, постой! – вдруг крикнул он, на полпути передумав. – Володя, будь другом, исчезни. Герасим, подь-ка сюды.

И, когда Грумдт приблизился, он воткнул свои губы почти что в самое его волосатое ухо и прошептал:

– Ты с утра человечка рядом со мною видел?

– Да, Гена, видел, – ответил Грумдт (тоже шёпотом). 

– Гер, ты этого *** забудь. Навсегда. Ты понял?

– Да, понял. Знаешь, Генрих, – продолжил Грумдт после маленькой паузы. – А этот хрен он какой-то… действительно… странный. Мне татуха его целый день не даёт покоя.

– Вот ты его и забудь. Навсегда. Стоп! Какая татуха?

– Понимаешь, – озадаченно прошептал Гиероним Гораций, – точно такая же татуировка проходит в меня по последнему делу. На жмурике. И все биометрические параметры сходятся. Прямо на знаю, что думать.

– Гер, ты знаешь, что делать. Ты этого *** забудь. Навсегда. А утром я тебя наберу, и мы обкашляем все вопросики по поводу твоего трудоустройства. Пока, Герасим.

Бюллов обнял его за плечи и они снова (и вновь неожиданно для Грумдта) расцеловались.

А потом дверь захлопнулась и бронированный «Хорьх» укатил.


                IV

Где-то минут через десять, в течение коих Грумдт и Ведрашко не слишком успешно ловили попутку, перед ними вдруг остановилась роскошная (такие они даже не тормозили) и вовсю полыхавшая чёрным лаком машина. Из машины вдруг высунулась пунцовая морда фон Булкина.

– Ладно, ребята, хрен с ним! – прокричал он практически трезвым голосом. – Хрен с ними… с делами. Ведь дружба дороже! Садитесь, поехали.

– В «Савой»? – дуэтом переспросили Грумдт и Ведрашко.

– Да какой там «Савой»! – усмехнулся фон Булкин. – Место в тыщу раз круче. Садитесь, мужики, не пожалеете.


                ГЛАВА ПЯТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 13 июня 2006 года

«Палачам бывает очень страшно, пожалейте, люди, палачей».
                Александр Галич


                I

Действительный генерал Чегодаев не справлял  главного общенационального праздника. И хотя на его рабочем столе стоял наполовину початый графинчик «Державной особой», а рядом – нетронутая тарелка с дымящимися сосисками, наличие и закуски, и выпивки не имело ни малейшего отношения к годовщине Великой Победы близ речки Шелонь.

Ведь последние несколько месяцев генерал пил почти ежедневно. Начинал он обычно в девять утра, сразу же после прихода на службу и не останавливался до самого вечера. Каждый день выпивались не менее литра. Естественно, что ни о какой работе все эти месяцы не могло быть и речи и, когда секретарша всё же пыталась подсунуть ему какую-нибудь не терпящую отлагательств бумагу (скажем, «План социальной профилактики» на будущий 2007-ой год), генерал с трудом разлеплял тяжёлые веки, а потом мстительно спихивал папку на пол и тихо шептал: «Всё это ***ня».

И он знал, о чём говорил. По сравнению с тем, что случилось в начале марта, всё остальное было неважно. Уже целых три месяца генерала не звали наверх. Телефон прямой связи молчал, а попытки самого генерала связаться с Верховным наталкивались на ледяную вежливость секретаря.

Всё это могло означать лишь одно – неминуемую и скорую отставку.

Но…

Да, сука, «но»!

Но Чегодаева и главу государства связывали такие дела, что как всех – на тихое пенсионное доживание – генерала спровадить было уже невозможно.

Следовательно…

Да, сука, «следовательно»!

Следовательно нужно было ждать ОКАЗИИ. И вот в ожидании этого неизбежного, словно снег зимой, несчастья Чегодаев и осушал по два-три графина «Державной» ежедневно.

Хотя в глубине своей глупой души генерал продолжал на что-то надеяться. Умом-то он понимал, что шансов нету, но легковерное сердце вещало: мол, погоди-погоди, а вдруг опять затрезвонит вертушка и запертый в телефонную чашечку президентский голос хрипло спросит: «Ну как там дела в твоей лавочке?» – и, узнав, что дела, как обычно, идут хреновенько, хриплый голос причудливо выматерится и начнёт сушить Чегодаева и в хвост, и в гриву. Впрочем, если матком и пушить, то это ещё не самое страшное. А вот ежели спросит: «Ну что там у вас?» – а потом – не дай Бог! – перейдёт вдруг на «вы», тогда всё.

Жди беды.

Но сейчас Чегодаев был бы, как манне небесной, рад и самой-самой суровой выволочке.

– Ну, чего Тебе стоит? – молитвенно обратился он к висевшему на противоположной стене портрету. – Вон ведь, план по социальной профилактике не выполнен. Ведь это же, Фридрих, ни в какие ворота – проваливать план по соцпроф. Ведь в лучшие годы ты б мне за это такую бы клизмочку вставил! На два ведра, с патефонными иголками. Так чего же Ты ждёшь? Позвони и поставь. Ведь я заслужил.

Но нет.

В который раз – нет.

Вертушка молчала, а звонить самому означало – в тысячный раз выслушивать, что Президент очень занят и что все свои замечания и предложения вы можете передать ему в письменном виде. Через секретаря.

Генерал проглотил десятую за день рюмку «Державной» и занюхал её горячей сосиской с великолукской горчицей (тарелка с сосисками каждые двадцать минут заменялась).

Нет, Фридрих больше ему не позвонит.

Никогда.

Ни за что.

По-че-му?!

Ну, положим, Человеком Команды Чегодаев действительно не был. Ни разу в жизни он не сказал Верховному «ты». Ни разу не выхлестал веником президентскую спину в парилке и ни разу не осадил ледяного пивка в знаменитом президентском предбаннике.

Но для своей деликатной должности генерал подходил идеально.

Славянин, вся грудь в орденах, туповат, исполнителен, на президентское место не метит. И целых пять лет генерал Президента устраивал.

Но в начале этого года что-то вдруг изменилось. Сперва – чуть-чуть. Потом – слегка. Потом – весьма и весьма ощутимо. И закончилось всё онемевшей вертушкой и не узнающими взглядами стелившегося прежде под ноги президентского секретаря.

Ах, как не хочется помирать!

Ах, как, сука, не хочется!!!

Скольких людей они с Фридрихом переправили в райские кущи, а как настала пора перебираться туда самому, сердчишко, ****ь, ёкнуло.

Хотя генерал трусом не был. Собственно говоря, генерал был героем и большую часть устилавших его неширокую грудь орденов получил именно за бесшабашную, воспетую в книгах и фильмах удаль.

Но это было давно.

Чегодаев был глуп, непростительно молод и знать не знал настоящей жизни. А вот сейчас подыхать не хотелось.

Напрочь.

Ка-те-го-ри-чес-ки.

Генерал поднял лысую голову и завыл.

Он выл долго, старательно, с мастерскими волчьими переливами и, судя по всему, был готов упражняться в этом искусстве часами, но здесь распахнулась входная дверь и в проёме возникло невозмутимое лицо секретарши.

– Александр Владимирович, к вам эрзац-генерал фон Бюллов, – как ни в чём не бывало, произнесла она.

Чегодаев неохотно прервал особенно вышедшее тремоло и пробурчал: «Проси».


                II

Меньше всего на свете действительный генерал хотел видеть сейчас этого выскочку. Но прогонять фон Бюллова было нельзя. Мальчишка был вход к Верховному и мог принести очень важные вести Оттуда.

– Только… – на бесстрастном лице секретарши вдруг появилась гримаска минутного затруднения – только они не одни. С ним ещё двое… ряженых.

– ???

– Сегодня 13-ое июня.

*****, как же он мог забыть! Сегодня же самый Канун Великого Праздника.

(У ливонских чиновников с недавних пор появился такой обычай: накануне 14-го надевать исторические костюмы и отправляться колядовать по кабинетам).

– Так всех их впустить, Александр Владимирович? – уточнила секретарша.

– Хрен с ними, зови!

И вот в кабинет вошли ряженые. Первым шёл Бюллов в костюме ордынца. Вслед за ним – некто тощий и длинный в обличье ландскнехта. А замыкал это шествие какой-то толстый и маленький человечек в костюме новгородского речного пирата.

Толстый и маленький вышагивал гоголем, а вот тощий – заметно робел. Причины этой застенчивости объяснились достаточно быстро: наряженный ордынцем Бюллов представил тощего, как капитан-лейтенанта Ошской УОБ и державного следователя III ранга Гурта (или Гумта?), т. е. как непосредственного чегодаевского подчинённого, отделённого от него, минимум, дюжиной этажей жестокой иерархической лестницы. Ненаигранное смущение немолодого каплея очень понравилось Чегодаеву и он мысленно пообещал самому себе (если дело с ОКАЗИЕЙ вдруг обойдётся) запомнить этого скромника и вознести.

А о том, что Наверху потеплело свидетельствовало очень и очень многое. Во-первых, сам факт прихода фон Бюллова. Не такой это был человек, чтоб якшаться с безнадёжно опальным. А, во-вторых, кое-что было сказано и напрямую.

Ибо где-то минут через сорок, когда графинчик с «Державной» пару раз опустел, а демократические сосиски с великолукской горчицей давно уже были заменены на фаршированных артишоками перепёлок, фон Бюллов спросил Чегодаева:

– А что там у вас с руководством?

Чегодаев напрягся:

– У меня… ничего. А вот Фридрих меня уже целых три месяца игнорирует.

– А вы знаете в чём причина?

– Вот том-то и дело! – вскричал Чегодаев. – Ни с того, ни с сего.

– Не обращайте внимания, Александр Владимирович, – улыбнувшись, утешил его этот прыткий мальчишка.  – Вы же знаете Фридриха. На него временами находит. Я, кстати, завтра с ним встречусь и постараюсь провентилировать вашу проблему. Чем смогу – помогу.

– Спасибо, Генрих.

– Не стоит благодарности! Всегда рад услужить действительному генералу.

И они накатили ещё по одной, после чего начались провалы в памяти. Чегодаев явственно помнил фон Бюллова – эрзац-генерал кипятился и брызгал слюной, призывая их всех разойтись по домам. Помнил он и обрушившийся на Бюллова шквал горячих протестов – и своих, и новгородца с ливонцем – и как бы смытого этим шквалом протестом Генриха, и их из-за этого разом и осиротевшую, и повеселевшую компанию. Повеселевший новгородец читал стихи, а осиротевший следователь на пару с действительным генералом пели в два голоса «Офицерскую прощальную». А потом вдруг раздался взрыв и действительного генерала не стало.

Давно ожидаемая им ОКАЗИЯ произошла.


                ГЛАВА ШЕСТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 14 июня 2006 года


                I

Президент собственноручно включил телевизор. Отношение к этой волшебной плазме было у него весьма и весьма специфическое. Телевизор не был для него ни окном в Большой Мир, как для большинства простодушного населения его Державы, ни объектов привычной ежевечерней ненависти, как для кучки недоуехавший либералов. Телевизор был для него фасадом.

Лицом страны.

В данный конкретный момент немаловажную функцию Лица Страны исполняла любимая докторша Главного. Далеко не красавица, но…

Но её высокий и чистый лоб, бездонные голубые глаза и румяные щёчки с типичными великоливонскими ямочками – это было именно То, Что Надо. Именно так и должно было выглядеть Лицо Страны по мнению её многолетнего руководителя.

(И хотя Президент никогда никому не рассказывал об упомянутой выше симпатии, руководство центрального телеканала всегда доверяли читать все важнейшие новости именно этой его фаворитке).

В данный момент она рассказала о том, что Президент знал уже с вечера. Да, восемьдесят пять (на самом деле – шестьсот сорок девять) погибших, в том числе пять генералов, восемнадцать майоров и – да-да, увы! – сам кавалер Большого Золотого Креста и серебряной медали За Храбрость любимец простого народа действительный генерал Чегодаев.

Умница-дикторша делала всё так, как надо: её голос звенел, чистый лобик туманился, а накачанные ботоксом губки то и дело сжимались в скорбную ниточку, но – несмотря на всё это – в уголках васильковых глаз стоял арктический холод. Ледяные эти глаза как бы говорили, что жизнь есть жизнь, государство есть государство, Президент, слава богу, жив и здоров, так что ничего по-настоящему важного не случилось: помер Максим да хрен-то с ним.

Нет, всё-таки редкостной умницей была эта барышня, и Президент не променял бы её и на сотню записных красоток!

Потом – после тридцатисекундной демонстрации обрамлённой чёрной каймой фотографии юного дурака Сашки – по ТВ показали временно исполняющего обязанности начальника УОБ эрзац-генерала фон Бюллова. Временно исполняющий выглядел слабо: заикался и мямлил, упоминая предшественника, смахнул кулаком нескупую слезу – был, короче, похож не на боевого генерала, а на перепуганную кисейную барышню.

(Кстати, будучи человеком безусловно неглупым, Президент так никогда и не догадался, что фон Бюллов валял дурака намеренно, ибо отлично знал, что случается с теми, кто позволяет себе затмевать Самого и выглядеть на телеэкране чересчур выигрышно).

А после плаксы фон Бюллова, наконец, появился Дежурный Философ. Если умница-дикторша выполняла важнейшую функцию Лица Страны, то Дежурный Философ был её… как бы это поделикатней выразиться? …диаметрально противоположным местом. Выглядел он соответственно: вечно вставшие дыбом волосы, съехавшие набок очки, траченая молю бородка, похожий на пуговку пористый нос и т. д. и т. п. И хотя Дежурный Философ (о чём Президент знал доподлинно) зарабатывал больше тысячи шекелей в месяц, он всё равно имел вид культурного бомжика, по ночам побирающегося на помойках. И население этому найденному на помойке бомжу ни на волос не верило. За что Философу, собственно, и платили его супергонорары.

Дежурных Философ изо всех своих сил старался соответствовать высокой трагичности момента, но это у него не получалось. Он всё время премерзко хихикал, потирал свои потные лапки и, пытаясь поправить очки, ещё больше сбивал их набок. И тогда, наплевав на патетику, Дежурный Философ с дежурным бесстрашием принялся резать правду-матку.

– Д-д-да, – чуть-чуть заикаясь от сладкого ужаса, вымолвил он, – покойный г-генерал был г-героем. В прошлом. В очень и очень д-далёком прошлом. А в кого он превратился с-сейчас? В полностью опустившегося и разложившегося алкоголика. Да разве же, – зажмурив от страха  свои дальнозоркие глазки, крикнул Философ, – самый факт столь страшной диверсии в самом центре столицы не доказывает, что подчинённое Чегодаеву ведомство работало из рук вон плохо? Что это, извините меня, за охранники, не умеющие сохранить самоё себя? Что это за сторожа, у которых карманники мелочь тырят? Так что я, – со смаком продолжил Философ, – не постесняюсь спросить у свеженазначенного эрзац-генерала фон Бюллова: а не пора ль навести в УОБе элементарный порядок? И хватит ли у вас, господин генерал, элементарной гражданской смелости наконец-то выкинуть с хлебных их должностей самых главных виновников нынешнего позора: генералов Петрова, Градинаря и Огрызко, действительного майора фон Лейбница и прочих? И ещё я хотел бы спросить…

Здесь Президент, откровенно скучая, зевнул и отключил телевизор. Текст речи Философа был завизирован им ещё в понедельник.


                ГЛАВА БЕЗ НОМЕРА
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 13 июня 2006 года


                I

Ровно в 20-00 к аттракциону «Вид с воздуха», располагавшемуся около старой, построенной ещё норвежцами крепости, подошло четверо посетителей – трое мужчин и одна женщина. Двое из этих мужчин были типичными (хоть картину пиши) великоливами,  а третий – не менее явным семитом. Женщина напоминала средней цены проститутку из Ближней Азии.

– Где хозяин? – спросил аид у трёх скачавших около вертолёта стражей.

– Чичас, – лениво кивнул один из охранников и надавил кнопку вызова.

Полминуты спустя из ангара показался тщедушный хозяин, вытиравший испачканные в мазуте ладони какой-то ветошью.

– Вы что… хотите летать? – с какими-то не очень понятным неудовольствием спросил он.

– Ага, – приятным баском ответил аид, – по-ка-тать-ся.

– Только на двадцать минут! – нервно взвизгнул хозяин. – Через двадцать минут – комендантский час.

– Хорошо.

– И троих взрослых мужчин на борт взять не могу. Распоряжение горсовета.

– Ну, по-ослушай, земля-а-ак! – добродушно пропел сын Сиона. – Ну, ты сам-то подумай, кого мне оставить? Хочешь, высадим тёлку?

– Ваша  тёлка мне пофигу! А мужчин больше двух на борт взять не могу. Распоряжение горсовета.

– Короче, – аид вынул роскошный бумажник из крокодиловой кожи. – Сиколько?

– Да не нужны мне ваши деньги! – закричал вертолётчик.  – Патент мне дороже.

– Да кто узнает-то, зёма?

– А вот они, – снизил голос хозяин и ткнул грязной ладонью в сторону охранников, – они первые и заложат.

– А они что – не люди? Им денег не надо?

– Вот и договаривайтесь, если сможете.

Вид пошептался о чём-то с охранниками, сунул в руку начальнику скибку купюр и возвратился обратно.

– Ну, а тебе, земляк, сколько? – поинтересовался он.

– Четыре счётчика.

– А рыло не треснет? Давай ограничимся сотенкой сверху.

– Не хотите, не надо. Четыре счётчика.

– Ладно, хрен с тобой. Две.

 – Нет,  я слишком многим рискую. Четыре счётчика.

– Вот ведь дьявол упрямый! Ладно, бог-то с тобою, бери. Бери – пей мою кровушку, – иудей швырнул чуть не нос вертолётчику три стошекелевые купюры. – Но, зёма, запомни: твоя жадность тебя и погубит.


                II

И уже минут через десять, забрав на борт всех восьмерых: пилота, охранников и трёх мужчин с проституткой – вертолёт плавно взмыл в воздух и полетел над городом.

…Как, конечно, уже догадался читатель, и оба ливонца, и гуляка-аид, и лжепроститутка из Ближней Азии были боевиками Айсоварский Народной Армии и намеревались совершить беспримерный по дерзости теракт. Теракт готовили два с половиной года и за это время к нему приложили руку несколько тысяч бойцов АНА, несколько сотен продажных ливонских чиновников (не подозревавших, естественно, о своей роли) и пара десятков двойных, тройных и даже четверных секретных агентов, каждый из которых именно себя полагал душою и мозгом всего предприятия, а на деле был лишь его микроскопическим винтиком. И вот наступил самый важный момент всего предприятия.

Ровно в 20.15 все три мирно дремавших охранника были зарезаны, а ещё через пару минут был убит и пилот вертолёта, хотя он и умолял сохранить ему жизнь и обещал исполнить все требования террористов.

Уже в 20.20 вертолёт приземлился где-то за городом, где его освободили от трупов и загрузили в него полторы тонны тротила. После этого трое мужчин геликоптер покинули, а на место пилота села девица.


                III

Девушке этой было ровно семнадцать и её звали романтическим именем Генриетта. Вернее, так её звали все её городские родственники, а вот упрямая деревенская бабка не признавала этого имени и называла её по-айсоварски: «Зейнаб». И мало-помалу Генриетта привыкла, живя в городе, быть Генриеттой, а, приезжая к бабке в деревню, становится Зейнаб. Правда, первые годы она ещё верила, что кто-нибудь кого-нибудь в конце концов победит: либо бабка переупрямит родителей, либо родители переупрямят бабку и у неё останется лишь одно имя, - но надежды её были тщетны. Городская родня презирала её простонародное имечко, а бабуля в сердцах говорила, что «генриеттами» кличут только собак.

Так продолжалось целых семнадцать лет.

А в шестнадцать ей вдруг стало совершенно безразлично, кто и как её будет звать. После того, что случилось в шестнадцать, ей оставалось только одно – умереть. И уже не важно, под каким именем.

Желание умереть было настолько сильным, что руководство Айсоварский Народной Армии из восемнадцати готовившихся к полёту смертниц выбрали именно Генриетту.


                IV

Перегруженный вертолёт слушался ручек управления плохо, к тому же очень мешал встречный ветер, из-за чего она вышла на цель с небольшим опозданием: в 21-08 вместо 21-00. И, учитывая сильный ветер, она выбрала «Вариант N2».


                V


…А когда ей осталось выполнить самый последний манёвр: поднять обе красные ручки вверх и сдвинуть чёрную в сторону – Генриетта-Зейнаб неожиданно поняла, что выполнить эти несложные действия не сумеет. Потому что всё, что ещё полминуты назад казалась ей нужным и важным: честь её тейпа, любовь к поруганной родине, невозможность после того, что случилось, смотреть в глаза людям – всё это стало вдруг судей воды чепухой на фоне того непреложного факта, что её, Генриетта-Зейнаб, через две-три секунды не будет.

И она вдруг подумала, что сумеет, наверное, посадить вертолёт на узенькую полоску пляжа, а потом убежать, бросив всё. И она уже приготовилась к посадочному манёвру: зелёную ручку вниз, а потом белую – влево, – как вдруг ещё одно соображение всё-таки возвратило её к первоначальному плану действий.

Генриетта-Зейнаб вдруг подумала, что в красневшем внизу огромном гранитном здании может сейчас находиться ЭТОТ. Будучи девушкой умной, Генриетта-Зейнаб хорошо понимала, что вероятность удачи ничтожна: шёл десятый час вечера и в Управлении было пусто (руководство Айсоварский Народной Армии решило сознательно минимизировать жертвы, ограничившись чисто пропагандистским эффектом). Да, в Управлении не было никого, но ведь ОН же мог задержаться! А вдруг Самый Главный Начальник сейчас вызвал ЭТОГО к себе в кабинет и учит его, как им и дальше унижать и мучить людей? А на голову им – бабах! – и Генриетта с тротилом. О, как бы это было б отлично, если бы ЭТОТ вдруг почувствовал бы хотя бы сотую часть той боли, которую из-за него уже больше года носит в себе Генриетта, если бы дети его остались сиротами, а жена бы всю жизнь прожила без мужчины. Одинокой и нищей вдовой. Как бы это было бы великолепно!

И здесь Генриетта (которую на самом деле звали Зейнаб) подняла две красные ручки вверх, а потом сдвинула чёрную в сторону и впервые за весь этот страшный год – улыбнулась.

                ГЛАВА ШЕСТАЯ
                (продолжение)
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 14 июня 2006 года


                II

Между прочим, преждевременно выключив телевизор, Президент лишил себя самого интересного. Потому что сразу же после злобных филиппик Философа показали сюжетец отчасти шутливый – эвакуацию единственного выжившего.

Сначала на телеэкране возник левый угол атакованного террористами здания. Угол словно срезан ножом: виднелись располовиненные взрывом кабинеты, стоящие в них письменные столы, установленные на этих столах компьютеры, причём один из них даже работал. И вот на телеэкране показались вдруг внутренности мужского, пардон, туалета. Туалет был обрезан по самый по унитаз. Прямо у его фаянсового подножия начиналась бездонная пропасть, а на самом унитазе орлом восседал побелевший от ужаса человек и мелко-мелко крестился.

И вот застрекотали спасательные вертолёты, один из них скинул верёвочный трап, и спустившийся по этому трапу спасатель, словно примерная мать, взял уцелевшего на руки, после чего их обоих втянули обратно в кабину.

А потом пострадавшего показали уже на земле. Выбивая зубами частую дробь, он давал интервью.

Это был знаменитый писатель Владимир Ведрашко.


                ГЛАВА СЕДЬМАЯ
                Место действия – Тронхейм, Норвегия
                Время действия – 22 июня 2006 года


                I

Где-то неделю спустя после описанных выше событий в одном небольшом скандинавском баре немногочисленные его посетители могли лицезреть восседавшего, как и всегда, за столом на террасе коренастого немолодого мужчину.

Внешность была весьма и весьма примечательна, резко выделяя его среди поджарых и бледнолицых скандинавов: длинный пористый нос, пронзительно голубые глаза, ярко-рыжие волосы и тяжёлая, будто вырубленная из мрамора нижняя челюсть. Погубившая Грумдта татуировка была аккуратно заклеена розовым пластырем.

Перед мужчиной стоял початый бокал с минералкой.

Чуть в стороне, за ближайшим к мужчине столиком сидели двое спортивного вида брюнетов. Пожалуй, лишь по широким плечам и осиным талиям в них можно было признать тех хрестоматийных – хоть картину пиши – великоливонцев, что сопровождали мужчину в его путешествиях по Империи. Оба брюнета, подражая начальнику, пригубляли бокалы с «Боржоми».


                II

Крачан любил этот город. Теперь, став покойником, он мог позволить себе регулярно возвращаться в Тронхейм и проводить в скандинавской тиши пару месяцев. Живя в ленивом западноевропейском спокойствии, он мало-помалу и сам начинал считать себя местным жителем, эдаким удалившимся на ранний покой бизнесменом, твёрдо решившим прожить лет до девяносто. Жизнь он при этом вёл соответствующую: не употреблял никотина и алкоголя,  соблюдал диету и регулярно ходил в фитнес-зал. Своим товарищам по спортувлечениям он подробно рассказывал о своих путешествиях то в Австралию, то в Египет, то в Чили, а потом они вместе ругали жадность туроператоров и проистекающую из неё дороговизну дальних туров.

Вот и сейчас в небольшой скандинавский бар вошёл, тяжко ступая, господин Расмуссен – главный соперник Крачана в силовом троеборье (этот высокий и мощный старик шутя побеждал гауляйтера в жиме, но тот брал реванш в становой тяге; приседали они наравне).

– Ha det bra! (Привет!) – громко сказал господин Расмуссен.

– Ha det bra! – ответил Крачан с таким жутким  акцентом, что оба не выдержали и рассмеялась.

– Вы слышали об этом жутком несчастье на вашей бывшей родине?

– Да, – ответил Крачан, – кое-что слышал.

– Как жалко этого… – старик жутко напрягся, но всё-таки выговорил, – женераль Че-го-дай-кин. Такой молодой! Ему не было и шестидесяти. И такой храбрый. Вся грудь в орденах. Han er en ekte mann! («Настоящий мужчина!»).

– Да-а! – печально вздохнул гауляйтер. – Смерть всегда забирает самых лучших. Вы придёте сегодня на фитнес?

– Безусловно приду! Хочу вытянуть в тяге хотя бы что восемьдесят. Как вы думаете, у меня получится?

– Я в этом уверен. Желаю успеха! – улыбнулся Крачан.

– Вам легко желать, вытаскивая двести сорок. Зато жим от груди – это уже моя епархия. Вам когда-нибудь эти детские сто тридцать пять покорятся?

– Сегодня клятвенно обещаю выжать.

– Дай вам Бог, дай вам Бог. Vi ses snart! («До скорой встречи!»).

– Vi ses snart! – отозвался Крачан, выговаривая, как ему показалось, почти без акцента.

И господин Расмуссен, грузно ступая литыми ножищами, покинул террасу.  А Крачан ещё раз улыбнулся и пригубил степлившуюся за время этого разговора минералку. Дул теплый июньский ветер. К чисто вымытым доскам пола прилипла пара жёлто-зелёных сосновых хвоинок.

А чуть поодаль, прямо за мокрой полоской морского песка, нестерпимо сверкал океан.


                ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ
                Место действия – Двинская пятина
                Время действия – 13 июня 2022


                I

Прошли, как пишут в романах, годы. Провинциальный ночной клуб «Фортуна» с трудом, но донашивал давным-давно отменённый в столицах стиль ультрагламур: маленький клубный зальчик был плотно набит до предела спрессованным сумраком, эта тьма была безжалостно исполосована раскалённо-малиновыми лучами, а груди всех официанток были перебинтованы так туго, что казались не выпуклыми, а вогнутыми. Сами же эти заполярные гурии были раскрашены в самые вызывающие тона некогда модного цвета «металлик».

Ну, и конечно же, очередной юбилей Великой Победы тоже не обошёл этот клуб стороной. На официантках были двурогие ливонские шлемы, на вышибале – новгородская косоворотка, а под скрытым во тьме потолком переливались кровавые цифры: «1472 – 2022».

Короче, всё в этом клубе было практически так же, как и шестнадцать лет тому назад, за одним исключением: самым изысканным блюдом в меню был эскалоп, а самым шикарным напитком – водка «Державная».

И так, увы, было повсюду. Вся страна отмечала 550-летие Великой Победы чем бог послал. И в далёкой Ошской пятине, в штабе округа, где эрзац-генерал Рабинович поднимал чуть подрагивающей от преждевременного маразма рукой полный стакан водки «Народная». И в местном Управлении Общей Безопасности, где действительный майор Александр Сикорски произносил свой самый первый тост, держа на уровне глаз бокал с мандариновкой. И в столице Державы, где начальник Общеимперской УОБ генерал-майор Фогель грел в ладони фужер с «Державной особой» (единственный на весь вечер). И в главном офисе Службы, где рейхсмаршал фон Бюллов под льстивыми взглядами немногих особо приближенных подчинённых смаковал бордо урожая 1989 года (кстати, среди этих немногих был и эрзац-лейтенант Злотан Грумдт – любимец рейхсмаршала). И даже в трижды за все эти долгие годы банкротившимся и трижды восстававшем из пепла либеральном издательстве «Примус», где пили портвейн «Три семёрки», – везде царила атмосфера искреннего праздника и привычной, до неощутимости, бедности.


                II

Впрочем, одному посетителю провинциального центра ночного досуга окружающая его обстановка показалась, напротив, слишком роскошной. Посетитель бочком пересёк танцпол и, поспешно усевшись за самый дальний и неудобный столик, заказал себе устриц и двести граммов «Хеннесси».

Услышав такое, официантка презрительно фыркнула.

– Мо-ло-дой че-ло-век! – с иронией произнесла она (посетитель был очень похож на крошечного седого подростка, но администрация клуба строжайше приказывала называть всех гостей только так: либо «девушка», либо «молодой человек»). – Где вы устриц-то видели? Их сейчас и в столице нету. А ваш этот… ликёр…

– Коньяк.

– Ну да, коньяк «Ханеси»…

– «Хеннесси».

– Хорошо, «Хеннесси». Вы его откудова взяли? Из какой древней книжки?

– Но раньше…

– Когда «раньше»? При кайзере?

– Да нет, – потупился седой мальчик, – лет пятнадцать назад.

Лет пятнадцать назад официантке было три года и те времена она помнила неотчётливо.

– Мо-ло-дой че-ло-век! – рассмеялась она. – Ну вы тоже мне… вспомнили… Лет пятнадцать назад! А после вы где пропадали?

– Где-где… – лицо странного посетителя напряглось, а глаза погрустнели.

«О, Господи! – мысленно простонала официантка. – Какая же я дура!».

Ей стало вдруг жутко жаль посетителя. Настолько жалко, что ей даже на долю мгновения захотелось прижать этого пятидесятилетнего мальчика к своей скрытой под бинтами груди, а потом – она это умела – отогреть его и заласкать. Но ещё полминуты спустя она передумала.

Уж слишком он выглядел старым.

– Курочку-гриль не хотите, мужчина? – отгоняя все грешные мысли, спросила она. – Курочка вкусная, свежая. А попить вы возьмите «Народной». Она вдвое дешевле, а, между нами, вся эта дрянь всё равно из одной бочки наливается. Хорошо, молодой человек?

– Хорошо, – кивнул седенький.

И уже минут через десять эта до звона набитая юностью девушка принесла седенькому трёхсотграммовый графинчик «Народной» и большой мясной салат под майонезом.

…Во всей прочей Империи тоже гуляли, увы, не с прежним размахом. И в далёкой Ошской пятине, в штабе округа, где отмахавший четырнадцать тостов Рабинович был отведён под локоток к себе в кабинетик – вздремнуть на диванчике. И в местном УОБ, где чуть-чуть перебравший мандариновки Александр К. Сикорски зачитывал подчинённым избранные отрывки из «Лето никогда» А. Смирнова. И в Общедержавном Управлении Общей Безопасности где Вильгельм Густав Фогель в тысячный раз с отвращением пригубил «Державную», жутко тоскуя в глубине души по бордо, пить который было нельзя из соображений ведомственного патриотизма. И в главном офисе Службы, где рейхсмаршал фон Бюллов взахлёб рассказывал Злотану, какой у него был замечательный папа. И в либеральном издательстве «Примус», где младший корректор Кравец после бесчисленных просьб таки взял руки гитару и исполнил забористые матерные частушки, страшно стесняясь посетившего их скромную редакционную собирушку живого классика В. В. Ведрашко – везде, повторяем, царила атмосфера праздника  и привычной, до неощутимости, бедности.


                III

А в провинциальном ночном клубе «Фортуна» непонятный клиент обглодал до костей жареную курочку, допил до самого графинчик с «Народной» и, расплатившись, направился к выходу.

(Юная же подавальщица, несмотря на очень щедрые чаевые, смотрела ему вслед с осуждением. Сперва она очень боялась, что этот пятнадцать лет не видевший женщин зек начнёт к ней приставать. Потом стала ждать, когда он начнёт приставать, и, не дождавшись, смертельно обиделась).

А Искандер Теодору даже самая мысль: предлагать себя этой богине – казалась кощунственной. Просто видеть её, просто слышать шелест её шагов и просто дышать с ней одним и тем же воздухом – было счастьем настолько немыслимым, что…

Что где-то внутри становилось больно.

Он шёл по этой маленькой, узенькой, устланной (как и везде на Севере) полусгнившими досками улице – впервые за эти шестнадцать лет – без конвоя и даже немного жалел о только что выпитой водке.

Ведь воля пьянила сильней.

…Но здесь за спиной у затрещали слоновьи шаги.

Искандер Теодор обернулся.

Так и есть. Муниципальный патруль.

– Ва-аши дыкмнты?

Искандер чуть порылся в кармане фофана и протянул начальнику патруля нотариально заверенную копию своей справки об освобождении (сам бесценный оригинал он зашил от греха в подкладку).

Начальник, мучительно вторя губами, прочёл его справку и равнодушно бросил ладонь к козырьку.

– Извынте зыбспкство!

После чего, очень громко скрипя сапожищами, зашагал себе дальше.

А Искандер Теодор пошёл прямо в противоположную сторону – к едва видневшейся у горизонта зубчатой кромке вечнозелёного леса.

Прямо в лицо дул тёплый июньский ветер. Оглушительно пахло наконец-то почуявшей лето землёй. Крафман шёл и вполголоса намурлыкивал выученный за долгие годы неволи острожный напевчик.

И он был свободен.

Впервые в жизни – свободен.