Ночь Расплетенных Звезд

;
Главную героиню зовут Дара, и она обладает редким талантом: она – Шепотница, та что слышит разговоры обычных вещей. Впрочем, талант этот особого счастья ей не приносит - кому приятно постоянно слушать жалобы мебели и ворчание кухонной утвари? Поэтому она живет на маленьком острове, подальше от цивилизации, общаясь лишь с сама собой и… некоторыми предметами интерьера.
Всё меняется, когда в её жизнь вторгается Незавершённый Кошмар - комок серого дыма, создатель которого поспешил заняться семейными делами и бросил работу на полпути. Надеясь завершить свою судьбу, он просит Дару о помощи, втягивая её в невероятное приключение.
Отправляясь искать магические артефакты и сражаться с древними силами, девушка выясняет, что ее судьба сложнее, чем она предполагала: ей предстоит объединить противоположности, договориться с тенями прошлого и сохранить равновесие между светом и тьмой. Ведь, как известно, равновесие - штука сложная, особенно когда половина твоих союзников состоит из плюшевых игрушек и древних артефактов с чувством юмора.
По пути ей приходится столкнуться с трудностями, преодолеть личные комплексы и даже пожертвовать любимым шарфом, чтобы удержать мир от полного распада. Несмотря на трудности, Шепотница сохраняет оптимизм и даже способна шутить, сталкиваясь лицом к лицу с очередным концом света.
Итог: магия восстановлена, мир спасён, главная героиня приобретает душевное спокойствие и понимает, что хаос и порядок прекрасно сочетаются, если уметь вовремя пошутить и приготовить вкусный чай.

;

Глава 1.
37% Кошмара и правило седьмого печенья

  Я как раз макала третье печенье в какао — и это важно, потому что третье печенье означает официальное начало вечера интроверта, — когда в окно постучали.
Моё левое ухо дёрнулось. Правое сделало вид, что ничего не слышало. Уши у меня, надо сказать, отдельная история: острые, покрытые серебристым пушком и обладающие собственным мнением по большинству вопросов.

Я — шепотница. Не ведьма, не фея, не русалка, а бабушка со стороны отца была на четверть туманом, но это другая история. Шепотницы - это такие существа, которые слышат то, что говорят предметы. Например, чайник ворчит, что его не протирают. Половицы сплетничают о том, кто куда ходил ночью. Дверные петли поют грустные баллады о смазке, которой никогда не будет.

Стук повторился. Настойчивый, но какой-то... извиняющийся?
Печенье четвёртое. Пятое. Шестое — потому что, если я встану и открою, придётся с кем-то разговаривать, а я только к среде закончила восстанавливаться после визита почтового ворона.
Седьмое.
— Я знаю, что вы там и что вас зовут Дара, — раздался робкий голос за окном. — Ваш дом мне подсказал.
Предатель. Я посмотрела на стену. Стена застенчиво скрипнула.

С максимально громким вздохом (надо же как-то донести до вселенной степень своего страдания) я подошла к окну и отодвинула занавеску. В тёмном стекле мелькнуло моё отражение: растрёпанные бледно-лиловые, как вересковый мёд на просвет волосы, торчали в разные стороны, похожие на гнездо рассерженной птицы. Впрочем, расчёска на тумбочке уже третий день ворчала, что я её игнорирую, так что результат был закономерен. Волосы у шепотниц всегда странных оттенков: у бабушки - цвета грозового неба, а мне досталась лаванда. В городе приходилось объяснять про «натуральный пигмент» и «нет, это не смывается».

На карнизе сидело... нечто. Представьте себе клубок серого дыма размером с кошку, если бы эта кошка была очень смущена своим существованием. Из клубка на меня смотрели два глаза — один чуть выше другого, что придавало существу вид вечно озадаченного философа. Под глазами угадывалось что-то вроде рта, а по бокам трепыхались то ли крылья, то ли просто намерение когда-нибудь обзавестись крыльями.

Я приоткрыла окно.
— Ты что? — спросила я.
Существо моргнуло (глаза, понятное дело, моргнули несинхронно).
— Это грубый вопрос, — заметило оно с достоинством, которое немедленно подорвало судорожным чихом. Его немного развеяло вбок.
— Ты буквально сидишь на моем карнизе, — я скрестила руки на груди. — Мне кажется, я имею право на какие-либо вопросы.
— Справедливо, — существо снова чихнуло и уменьшилось примерно на треть. — Я... эм. Это сложно.
— У меня какао стынет.
— Я — Незавершённый Кошмар.
Я с удивлением и бессовестно разглядывала говорящий комок пыли.
— Что?
Существо - Незавершённый Кошмар, видимо, попыталось принять горделивую позу, что было затруднительно, учитывая отсутствие видимого скелета.
— Меня начал создавать один чернокнижник для устрашения деревни. Три дня назад. Но потом ему пришло письмо от матери, он отвлёкся, расстроился - она написала, что он позор семьи, и забыл меня закончить.
Я моргнула.
— То есть ты - наполовину сделанный кошмар.
— На тридцать семь процентов, если точно, — существо шмыгнуло чем-то, что могло быть носом. — Недостаточно страшный, чтобы пугать, слишком реальный, чтобы развеяться. Застрял в экзистенциальном лимбо.
— И что ты делаешь на моём подоконнике?
— Замерзаю, — просто ответил Кошмар. — Видишь ли, у меня нет достаточной плотности, чтобы сохранять тепло. Он не успел добавить мне терморегуляцию. Или способность летать. Или, честно говоря, вообще что-либо полезное.
Порыв ветра ударил в окно. Существо сжалось в комок размером с апельсин.
— Я умею произносить «буууу», — добавило оно жалобно. — Но пока не очень убедительно, - виновато моргнул комок.

Я посмотрела на Незавершённый Кошмар. Незавершённый Кошмар посмотрел на меня. Один глаз - с надеждой, второй - с застарелой обидой на мироздание.
Где-то внутри меня социальная тревожность вступила в яростную схватку с жалостью. Жалость нанесла несколько точных ударов.
— У меня нет гостевой комнаты.
— Мне хватит угла! — существо оживилось. — Или коробки. Или особенно тёмной тени - это придаст мне немного массы.
— У меня свой режим. Я ложусь в девять.
— Я беззвучный! Почти. Иногда я издаю звуки забытых страхов, но это скорее лёгкий шелест...
— Я не разговариваю до полудня.
— Я тоже! — Кошмар просиял (буквально — на мгновение стал немного светлее). — То есть я разговариваю, но сама с собой, так что это как бы одно и то же.
Мы замолчали.

Метель выла за окном, как будто ей доплачивали за атмосферу ужаса. Где-то в глубине дома чайник пробормотал, что его давно не использовали для глинтвейна, а ведь он создан для большего, чем просто кипячение воды.
— Ладно,  — я открыла окно шире. — Залезай.
Кошмар заструился внутрь - именно заструился, другого слова не подберёшь. В тепле он немедленно расправился и стал размером примерно с подушку. Очень нервную подушку.
— Благодарю! — он закружился на месте, осматриваясь. — О, у вас тут... мило.

Я вернулась к своему креслу. Какао, к сожалению, уже остыло. Кошмар завис у камина, впитывая тепло.
— Можно спросить? — произнёс он через минуту.
— Технически ты только что это сделал.
— Почему вы живёте так далеко от всех?
Я отхлебнула холодное какао. Кружка тихо пожаловалась, что её не ценят.
— Потому что я слышу вещи.
— О, — Кошмар задумался. — И вас отпустили? Одну? Сюда?

Я поморщилась. Зеркало над камином услужливо отразило, как мои янтарные глаза закатились так выразительно, что любой театральный критик аплодировал бы стоя.
— Мне шестнадцать, — сказала я тоном человека, который произносил это уже раз триста. — И технически я закончила школу экстерном в четырнадцать. Я слышу вещи. Буквально. Каждый предмет. В городе это... много. Представь себе торговый центр, где каждый товар на полке имеет мнение. О тебе. О твоём выборе. О том, что ты взяла не тот йогурт. Школьная парта, которая помнит всех двоечников за пятьдесят лет и считает своим долгом поделиться этим. Я закончила экстерном не потому, что гений - хотя это тоже, а потому что классная доска не затыкалась про реформу образования, а учебники подсказывали ответы.
— Но родители...
— Звоню каждый день, — я кивнула на мобильник, который тут же обиженно звякнул, что его используют только для скучных отчётов, а не для интересных сплетен. — «Да, мама, я жива. Нет, папа, я не забываю есть. Да, дом всё ещё стоит. Нет, я не завела кота. Нет, я не пускаю незнакомцев».
Кошмар моргнул.
— И они согласились? Просто так?
— Ну, не просто так, — я пожала плечами. — Они решили, что отдалённый остров - это компромисс между «наша дочь сойдёт с ума от какофонии городских вещей» и «наша дочь сойдёт с ума от одиночества». Пока что первый вариант выигрывает. Плюс логика и занудство, а это пострашнее любого кошмара.
Он подплыл ближе, остановившись на почтительном расстоянии.
— А что говорит ваше кресло?
Я прислушалась.
— Что ему нравится мой вес, но он скучает по коту, который раньше здесь спал.
— У вас был кот?
— Нет. Это кресло досталось мне от прабабушки. Вместе с домом.
— А, — Кошмар помолчал. — Вещи помнят больше, чем те, кто ими владеет.
Это было неожиданно глубоко для существа, состоящего на шестьдесят три процента из нереализованного потенциала.

Следующий час прошёл в относительном молчании. Я читала книгу, которая периодически шептала мне спойлеры - очень раздражающая привычка. Кошмар медленно дрейфовал по комнате, изучая обстановку. Иногда он пытался спрятаться в тени, но его немедленно выдувало обратно.
— Проблема с незавершённостью, — пояснил он, когда я подняла бровь, — я недостаточно плотный для темноты.
К девяти вечера я начала зевать. Кошмар деликатно отвернулся.
— Я устроюсь где-нибудь, — сказал он. — Не беспокойтесь. Я тихий. Почти.
— Угол у камина, — я указала. — Там теплее всего.
— Спасибо, — он помедлил. — Это странный вопрос, но... вы не боитесь?
— Чего?
— Меня. Я всё-таки кошмар. Пусть и незаконченный.
Я оглядела его: серый клубок с асимметричными глазами, не способный даже нормально сказать «бу».
— Я живу в доме, на острове, где знаю секрет каждого дерева и камня, — ответила я. — Мой уровень страха давно откалиброван.
Кошмар издал звук, похожий на смешок.
— Спокойной ночи.
— Спокойной.
Я ушла в спальню. Кровать проворчала, что я слишком долго не меняла постельное бельё. Подушка согласилась.
Уже засыпая, я услышала, как из угла у печи раздаётся тихое-тихое «буууу» — словно Кошмар практиковался во сне. Получалось, надо признать, не очень.
Но почему-то от этого звука стало немного теплее.

;
Глава 2.
Сначала завтрак, потом апокалипсис

Я проснулась от того, что подушка жаловалась на мои растрепанные волосы. И судя по её тону, это были не жалобы, а полноценный обвинительный акт.
За окном занимался рассвет - серый, как мокрый пепел, как и полагается приличному зимнему утру на острове, где солнце появляется исключительно по предварительной записи.

Первая мысль: кофе. Вторая мысль: нет, сначала лежать. Третья мысль: почему в доме так тихо?
  Обычно к этому часу половицы уже начинали утреннюю перекличку, а камин — ворчать о качестве дров. Но сейчас тишина была какой-то... выжидающей. Как будто дом знал что-то, чего не знала я. Не люблю, когда мебель осведомлённее меня.

Я накинула халат, который тут же начал тихонько, по-старчески ворчать, но я не стала вслушиваться и вышла в гостиную.
  Кошмар обнаружился там же, где я его оставила - в углу камина. Только теперь он был размером с мелкую дыню и выглядел подозрительно довольным. Никогда не доверяйте довольным магическим существам. И недовольным тоже.

— Доброе утро! — сказал он с энтузиазмом, который в семь утра следовало бы считать уголовно наказуемым.
— Мхм, — ответила я, потому что до полудня это был мой максимум красноречия.
— Я приготовил тебе подарок! В знак благодарности за гостеприимство.

Вот тут я напряглась. Подарки от магических существ — это отдельная категория проблем. Однажды благодарный домовой оставил мне «удачу», которая выражалась в том, что две недели подряд ко мне стучались заблудившиеся путники. Удача для кого? Вопрос философский. И риторический.
— Какой подарок? — спросила я осторожно.
— Смотри!
Кошмар горделиво указал куда-то... вниз?
Я опустила взгляд.
  Мой пол - мой прекрасный, скрипучий, знающий все мои маршруты пол был покрыт тонким слоем чего-то серебристо-серого. Как будто очень аккуратная метель прошлась исключительно по моей гостиной.
— Это... — я склонилась ниже.
Пыль. Нет, не совсем пыль. Скорее... осадок от Кошмара. То, что осыпалось с него за ночь, пока он дрейфовал по комнате.
И этот осадок формировал узор. Нет. Не узор. Карту.

  Тончайшие серые линии вились по доскам, складываясь в очертания берегов, лесов, горных хребтов. Местами пепельная пыль сгущалась — там были отмечены какие-то точки. В других местах она была едва заметной, словно размытая туманом.
Я узнала контуры нашего архипелага. И ещё кусок материка. И несколько мест, о которых я читала, но предпочитала делать вид, что их не существует.

— Что это? — спросила я, уже подозревая, что ответ мне не понравится.
Кошмар смущённо поёжился, потеряв при этом ещё немного плотности.
— Понимаешь... Я же незавершённый. Недоделанный. И ночью, пока ты спала, я... как бы это сказать... резонировал.
— Резонировал, - моя левая бровь чуть приподнялась. Правая ещё спала.
— С другими недоделанными вещами! — он оживился, явно радуясь, что нашёл правильное слово. — С местами, где магия истончилась. Где она стала такой же незаконченной, как я. Такой же... серой.

Я посмотрела на карту. На карте было отмечено четырнадцать точек.
Четырнадцать.
— И зачем мне эта информация? — спросила я голосом человека, который уже знает ответ, но надеется, что ошибся.

Кошмар замялся. Его глаза — один выше другого — смотрели на меня с выражением, которое я научилась распознавать за годы избегания социальных обязательств. Это было выражение «сейчас я попрошу вас о чём-то». То самое выражение, после которого обычно рушится спокойная жизнь.
— Ты — шепотница, — начал он.
— Да, я в курсе.
— Ты слышишь вещи. Предметы. Места.
— Тоже в курсе. К чему ты ведёшь? - я уже чувствовала, что мне это не понравится.
— Эти места... — он указал на сгустки серой пыли, — они молчат. Магия там стала такой слабой, что они забыли, как говорить. Но если кто-то, кто слышит, придёт туда и... напомнит им...

Я закрыла глаза, выжидая паузу для драматизма.
— Нет, — сказала я.
— Но...
— Нет!
— Ты даже не дослушала!
— Мне не нужно дослушивать, — я скрестила руки на груди. — Ты предлагаешь мне путешествие. Путешествие означает дорогу. Дорога означает людей и прочих сущностей. Люди и сущности означают разговоры. Нет!
— Но магия умирает!
— Моя нервная система умрёт быстрее.

Кошмар обиженно сжался до размеров яблока. Свинцово-серого яблока с глазами. Отлично. Теперь у меня ещё и чувство вины. Именно то, чего мне не хватало в этом чудесном утре.
  Какое-то время мы молчали. За окном серый день становился чуть менее серым — где-то там, за облаками, солнце делало вид, что старается изо всех сил. Не очень убедительно, надо сказать.

Я посмотрела на карту снова. Одна из точек находилась совсем рядом — на соседнем острове. Там была отмечена старая мельница, которую, если верить осадку, давно покинула магия.
  Я помнила эту мельницу. В детстве она пела. Жернова гудели песни о пшенице и ветре, а флюгер рассказывал сплетни со всего архипелага. Лучший источник информации.
  Когда я в последний раз проплывала мимо на лодке, она молчала. Я решила, что мельница просто спит. Видимо, это был не сон. А я, вместо того чтобы узнать и помочь, благополучно уплыла домой пить чай. Молодец, отличный выбор.

— Если магия окончательно истончится, — тихо сказал Кошмар, — вещи замолчат навсегда. И ты... ты останешься совсем одна.
  Удар ниже пояса. Бесчестный. Но эффективный. Для незавершённого существа он подозрительно хорошо разбирается в моих слабых местах. Потому что даже интроверту иногда надо, чтобы его услышали.

  Люди, эльфы, гномы и прочая живность, да, утомляет. Они требуют энергии, внимания, социальных навыков, которых у меня ровно три с половиной. Это уже с учётом хорошего настроения и попутного ветра. Но вещи... вещи – это другое. Вещи никогда не спрашивают, почему я такая тихая. Не требуют смотреть в глаза. Не обижаются, если я не отвечаю неделю. Вещи - единственное общество, которое я могу выносить.
И если они замолчат...

— Я хотя бы успею позавтракать? — спросила я.
Кошмар просветлел - буквально, перейдя в серо-жемчужный оттенок. Теперь он ещё и меняет цвет от радости. Эмоциональный хамелеон.
— Конечно! Я никуда не тороплюсь! То есть мир торопится, магия истончается с каждым днём, но...
— Я поняла.

  Я пошла на кухню. Чайник проворчал, что его снова проигнорировали в пользу кофе. Турка ехидно хихикнула. Типичное утро в моём доме — бытовая техника ведёт себя как склочные соседи.
  Пока я ждала, когда вода закипит, взгляд упал на окно. Пепельный иней на стекле складывался в странный узор.
Надпись.
«Спасибо за тепло», — было выведено кривоватыми буквами. А рядом - маленький кривобокий силуэт. То ли кошка, то ли облако. Видимо, автопортрет. Кажется, в эти тридцать семь процентов не входил талант художника.

Я вздохнула.
— Ты знаешь, — сказала я, вернувшись в гостиную, — «Избранные» обычно бывают молодые, красивые, с мечами и благородными конями. Не измотанные интроверты с социальной тревожностью. И уж точно не те, кто вместо меча предпочитает хорошую книгу и запертую дверь.
— Может, в этом и фишка? — предположил Кошмар. — Места, которые замолчали, — они тоже устали. Может, им не нужен герой с мечом. Может, им нужен кто-то, кто понимает, каково это - когда хочется просто побыть в тишине.
Это было... неожиданно мудро.
— Ты уверен, что тебя только на тридцать семь процентов доделали? — спросила я подозрительно.
— На тридцать семь и три десятых, если точно, — он смутился. — Я сам не знаю, откуда это взялось. Может, это эффект от какао.
Я допила кофе. Кружка благодарно вздохнула.

  Мысли в голове медленно выстраивались в подобие плана. Четырнадцать точек. Если двигаться быстро... нет, кого я обманываю. Если двигаться в моём темпе - с остановками на восстановление морального ресурса, запасами еды и минимумом контактов с живыми существами - это займёт... долго. Очень долго. Магия успеет не только истончиться, но и выйти на пенсию.

— Мне нужно в магазин, — сказала я.
— В магазин? — Кошмар озадаченно мигнул. — Но... мир...
— Мир подождёт. У меня закончился чай. И сахар. Сухарики. И если ты думаешь, что я отправлюсь спасать магию без еды, ты очень плохо понимаешь мои приоритеты. Они выстроены чётко: сон, еда, спасение мира - именно в таком порядке.
— О, — он задумался. — Можно я полечу с тобой?
— Ты можешь летать?
— Нет. Но я попробую.
— Оптимизм - это тоже симптом недоделанности?
Кошмар обиженно моргнул.

Я накинула пальто, и оно стало ворчать, что снова будет снег и мы промокнем. Ботинки начали привычную балладу о грязи, которую на них таскают. Мой гардероб - сборище нытиков. В принципе, мы друг друга заслуживаем.
У двери я остановилась.
— Одно условие, — сказала я Кошмару, который уже нетерпеливо клубился у порога.
— Любое!
— Ты не заставляешь меня ни с кем разговаривать. Я буду общаться с местами. Ты - со всеми остальными. Если понадобится.
— Договорились!
— И ещё одно.
— Да?
— Мы начинаем с ближней точки. С мельницы на соседнем острове. Если после неё я решу, что это безнадёжная затея - мы возвращаемся. И делаем вид, что этого разговора никогда не было.
— Угу!
Я открыла дверь.

  Мир за порогом был серым - небо, снег, горизонт, всё сливалось в единую палитру от пепельного до стального. Где-то вдали угадывался силуэт материка, такой же туманный и неопределённый, как моё будущее.
— Ладно, — сказала я. — Сначала магазин. Потом - спасение мира.
Кошмар заструился за мной, оставляя на снегу лёгкий след.
— Ты храбрая, — сказал он тихо.
— Я не храбрая, — поправила я. — Я просто очень привязана к философским беседам с чайником.
Дом за моей спиной скрипнул на прощание.
- Возвращайся, — сказали стены.
Я не обернулась. Но мысленно пообещала, что да, обязательно. Если меня не убьёт необходимость общаться с людьми в испытании магазином.
;
Глава 3
Говорящая шкатулка и другие неприятности

Утро следующего дня началось с того, что карта исчезла. Нет, не совсем исчезла - просто половицы решили, что им холодно, и слегка сдвинулись, смешав тщательно выверенные серые узоры в нечто, напоминающее абстрактное искусство. Или мои жизненные планы.

— Ты же говорил, что это подарок! — возмутилась я, глядя на размазанную пыль. — Подарки не должны исчезать на следующий день!
Кошмар, успевший за ночь дорасти до размеров небольшой тыквы, виновато заклубился.
— Технически, — начал он голосом существа, готовящегося к долгим объяснениям, - она не исчезла. Она ... реорганизовалась.
— В кашу?
— В более компактную форму!
—  Потрясающе. Моя карта прошла путь от "полезный артефакт" до "то, что я нахожу под диваном раз в полгода".

Он подлетел к дальнему углу комнаты, где серая пыль действительно собралась в плотный комок размером с кулак. Комок слабо пульсировал, словно дышал.
— Это что, живое? — я отступила на шаг.
— Это карта. Просто... переносная версия.
  Я осторожно подняла комок. Он был неожиданно тёплым и слегка щекотным, как будто держишь в руках спящего хомяка из праха и несбывшихся надежд.
— И как мне её читать?
— Сожми и подумай о месте, которое хочешь найти.
Я сжала.

Пыль мгновенно потекла между пальцами, формируя в воздухе трёхмерную проекцию. Серебристые линии очертили соседний остров, мельницу на холме, и даже маленький пунктир, обозначающий... что?
— Это тропа по льду, — пояснил Кошмар. – Карта резонирует с...
— Неважно. Мне нужен завтрак. Я пока могу резонировать только с едой.

Чайник в то утро был особенно болтлив. Он пересказал мне сон, который видел ночью, поделился мнением о качестве воды из колодца (низкое, разочаровывающее) и трижды уточнил, действительно ли я ухожу ненадолго.
— Просто на соседний остров, — успокоила я его. — Туда и обратно.
— Это то, что они все говорят, — мрачно булькнул чайник чашке. — А потом — письмо с континента, «извини, нашла другой чайник».
— У меня нет привычки заводить романы с чайниками.
— Пока нет.
Турка ехидно фыркнула. Я проигнорировала их обоих.

Кошмар весь завтрак провёл у окна, наблюдая за погодой с выражением полководца перед битвой. Хотя, Наполеон перед Ватерлоо выглядел увереннее. И у него хотя бы была армия, а не девочка – интроверт.
Погода, надо сказать, выглядела недружелюбно: низкие серые облака, лёгкая позёмка, и тот особый оттенок неба, который обещает «может снег, может град, а может, просто буду давить на психику».
— Идеально, — объявил он наконец.
— Для чего?
— Для путешествия! Никого не будет на улице в такую погоду.
Логично. Первый здравый аргумент за всё утро, и он исходит от кошмара. Моя жизнь - пособие по выживанию наоборот. Я допила кофе и начала собираться.

Рюкзак ворчал, что его слишком туго набивают. Шнурки на ботинках утверждали, что в прошлый раз я их неправильно завязала. Варежки спорили между собой о том, какая из них левая. Обычное утро интроверта перед нежеланным выходом в мир.
— Карта, — напомнил Кошмар.
  Я сунула пыльный комок в карман пальто. Пальто немедленно возмутилось появлением «постороннего жильца», но я пообещала ему чистку после возвращения, и оно смирилось.

Путь до залива занял полчаса. Полчаса тишины, нарушаемой только скрипом снега под ботинками и периодическими комментариями Кошмара из моего капюшона о красоте зимнего пейзажа.
— Смотри, какой иней на ветках!
— Угу.
— А облака! Как серебряные!
— Угу.
— Ты всегда такая разговорчивая?
— Только когда восхищена до глубины души.
—  Сарказм?
—  Угу!

  Залив действительно замёрз. Лёд был матово-серым, с молочными разводами и редкими пузырьками воздуха, застывшими в толще. Выглядело это красиво - в том специфическом смысле красоты, который включает возможность провалиться и замёрзнуть насмерть. Эстетика с последствиями.
— Карта говорит, что безопасно, — напомнил Кошмар.
— Карта - это кучка пыли с претензией на всезнайство.
— Обидно, но справедливо, - кивнул Кошмар.
— Я бы обиделась, но у меня нет чувств. Только топографические данные и экзистенциальная пустота, - донеслось их кармана.
Хм. Неловко вышло.

Я достала комок, сжала. Пунктирная линия послушно засветилась в воздухе, уходя к противоположному берегу.
— Ладно, — сказала я. — Если провалюсь - ты обязан доставить моё тело домой.
— Я бестелесный. Я ничего не могу доставить.
— Тогда хотя бы оплачь меня красиво, - я ступила на лёд. - С надрывом. Стихами. Плохими - у меня и при жизни вкус был так себе.

Переход занял около часа. Час балансирования, осторожных шагов и параноидального прислушивания к каждому скрипу и треску. Лёд, к его чести, держался молодцом, хотя пару раз издавал звуки, подозрительно похожие на хихиканье.
— Он над нами смеётся, — обиженно заключил Кошмар и зарылся в капюшон глубже.
— Или это мои колени. В моём возрасте уже сложно отличить.
— Тебе шестнадцать!
— Вот именно.

Мельница стояла на холме, как и положено приличным мельницам. Её силуэт вырисовывался на фоне серого неба — знакомый, но странно молчаливый. Крылья давно остановились; одно сломано, другое провисло под тяжестью снега.
  Я помнила, как она выглядела раньше. Красная черепица, белые стены, вечно скрипящий флюгер. Жернова пели — низко, утробно, как будто вся мельница была огромным музыкальным инструментом.
Теперь - тишина.
— Ты готова? — спросил Кошмар.
— Нет. Пошли.

Дверь мельницы открылась неожиданно легко. Я - то готовилась к драматическому взлому или хотя бы героическому пинку. Но петли просто скрипнули, выпустив облачко снежной пыли, и я оказалась внутри.
  Холод. Запах старого дерева и чего-то металлического. Серый свет из окон с выбитыми стёклами. И полная, абсолютная тишина.
— Ничего не слышу, — прошептала я.
— Потому что ничего не говорит, — Кошмар клубился рядом, заметно потускневший. — Это место... оно как я. Незаконченное. Серое.
— Все мы здесь немного серые и незаконченные, — философски заметила я. — Это называется "стать взрослым".

  Я медленно двинулась вглубь. Жернова - огромные, каменные, покрытые инеем - молчали. Мешки с остатками муки сгнили в углу. Лестница на второй этаж выглядела ненадёжно.
И тут я её увидела.
Шкатулка. Маленькая. Деревянная. С резьбой, которую я не могла разобрать в полутьме. И она пела.  Не словами. Мелодией. Тихой, заунывной, похожей на колыбельную для чего-то очень старого и очень опасного.
— Это что? — Кошмар завис над моим плечом.
— Понятия не имею. Но уверена, что оно усложнит мне жизнь.
  Я осторожно взяла шкатулку. Она была тёплой. Неправильно тёплой для вещи, пролежавшей в снегу неизвестно сколько времени. Мелодия стала громче.
Крышка приоткрылась сама, совсем чуть-чуть, на толщину волоса. И изнутри выглянул глаз.
Один. Янтарный. С вертикальным зрачком.
— О, — сказал кто-то из шкатулки голосом, похожим на скрип несмазанных петель. — Наконец-то. Я ждала тебя. Ты опоздала, — добавил голос укоризненно.

Я посмотрела на Кошмара. Кошмар посмотрел на меня.
— Если вы закончили переглядываться, — сказал шкатулка с достоинством, которое совершенно не вязалось с её положением, — то я готова рассказать вам, почему магия умирает, кто в этом виноват, и как вас всех спасти.
  Я захлопнула крышку. Глаз возмущённо заверещал изнутри.
— Это грубо! Очень грубо! Я, между прочим, древний артефакт!
— Древние артефакты, — сказала я, — не вываливают экспозицию в первые тридцать секунд знакомства. Это подозрительно.
— Я просто ценю эффективность!
— А я ценю обед. Который давно пропустила. Так что мы сейчас пойдём домой, я поем, выпью чаю, и тогда, может быть, выслушаю твою историю. Без драматических пауз и многозначительных взглядов.
— У меня только один глаз, — обиженно донеслось из шкатулки. — Как я могу делать многозначительные взгляды?

  Я сунула шкатулку в сумку, которая охнула от неожиданности и пробормотала что-то о границах личного пространства. Подхватив полы пальто, я зашагала к берегу.
Кошмар летел рядом.
— Это было впечатляюще, — сказал он с уважением. — Ты только что заткнула древний артефакт.
— Древние артефакты - как родственники на праздниках, — ответила я. — Если дать им разговориться, потом не остановишь.
  Я шла по льду, и лёд жаловался на непостоянство погоды, ботинки ныли о сырости, и где-то внутри меня тихий голос напоминал, что я подписалась на спасение мира, имея в арсенале социальную тревожность, хроническую усталость и теперь ещё говорящую шкатулку с одним глазом.
Классический набор героя. Абсолютно классический.
А где-то сейчас настоящий Избранный сидит в тепле, попивает какао и понятия не имеет, что я украла его работу. Надеюсь, ему стыдно. Хотя бы немного.

;
Глава 4
Горсть юмора, щепотка философии и капля магии

К тому времени, как мы добрались до дома, шкатулка успела обидеться четырнадцать раз, простить меня двенадцать, и дважды пригрозить проклятием, которое «превратит твою жизнь в бесконечный понедельник». Угроза не впечатлила.

  Чайник встретил нас с видом матери, чьи дети вернулись позже комендантского часа.
— Я волновался.
— Ты неодушевлённый предмет.
— Это не мешает мне иметь чувства.
  Я вытряхнула шкатулку на стол. Крышка распахнулась, явив миру янтарный глаз, который немедленно начал осматривать кухню с выражением оскорблённого достоинства.
— Какое убожество, — заявила шкатулка. — Это что, медный чайник? Серьёзно? В моё время...
— В твоё время, — перебила я, — люди умирали от насморка и считали, что земля плоская.
Чайник благодарно свистнул.

— Итак, — сказала я, усаживаясь с кружкой чая. — Магия умирает. Кто виноват, и что делать?
— Наконец-то деловой разговор! — крышка приоткрылась, явив янтарный глаз. — Значит так. Магия не умирает. Она... заканчивается.
— Разница?
— Огромная. Смерть - это конец. Окончание - это состояние. Мир стал слишком... незавершённым.
Кошмар заклубился над моим плечом.
— Объясни.
— Каждая история не дорассказана. Каждая песня не допета. Каждое обещание не выполнено, нарушено. В мире много незаконченного, — глаз моргнул. — Даже ты, серое недоразумение.
— Спасибо, — сухо ответил Кошмар.
— Это не комплимент. Завершённые вещи - последний источник магии. И чтобы дойти до Прорехи - места, где магия начала истончаться - тебе нужна вещь того же свойства. Незавершенная.

Я отпила чай.
— Какая вещь?
— Её нельзя купить. Только создать.  И никогда - слышишь, никогда не заканчивать.
Я посмотрела на свои руки. Руки, которые с трудом справлялись с пришиванием пуговиц.
— Создать, — повторила я.
— Своими руками! — подтвердила шкатулка с энтузиазмом, который я не разделяла. — Это древний ритуал, требующий...
— Подожди, — Кошмар выплыл из капюшона, где прятался от шкатулкиного глаза. — Почему именно она? Она даже вязать не умеет.
— Эй!
— Это правда. Я видел твой последний шарф.
— Это был концептуальный шарф!
— Это была вязаная авария.
Шкатулка наблюдала за нами с чем-то похожим на ужас.
— Вы все... такие?
— Мы семья, — гордо заявил чайник.
— Это диагноз, — уточнила я.

  Список ингредиентов шкатулка продиктовала голосом профессора, уставшего от тупых студентов:
Первое: Голос, который замолк добровольно.
Второе: три снежинки, упавшие на закрытые глаза.
Третье: пыль из угла комнаты, куда никто не смотрел минимум год.
Четвёртое: последний выдох свечи перед тем, как она погаснет.
Пятое: тень от предмета, которого не существует.
Шестое: намерение, но не решимость.
И седьмое, самое сложное...
— Что? — я все записывала на салфетке, турка сочувственно вздыхала.
— Незавершённый Кошмар, — сказала шкатулка. — Не весь. Прядь.
Кошмар отлетел к потолку.
— Прядь?!
— Ты - страх, который не успели досоздать. Идеальный материал.
— Я не материал! Я - сущность!
— Ты - клубок с претензией на личность, — отрезала шкатулка. — Не спорь с древним артефактом.
— Она назвала тебя клубком, — хихикнул чайник.
— А тебя - убожеством. Мы оба оскорблены.

Я записала. Перечитала. Посмотрела на шкатулку.
— Ты издеваешься.
— Магия, — ответила шкатулка с достоинством, — не обязана соответствовать твоим представлениям о логике.
— Это официальный девиз всех древних артефактов, — пробормотала турка.

  Поиск ингредиентов занял остаток дня и изрядную часть моего терпения.
Ингредиент первый: Голос, который замолк добровольно.
— Мне нужно что? — переспросил чайник.
— Последнюю ноту твоего свиста. Ту, которую ты не допеваешь до конца.
Чайник задумался.
— Это... личное, — сказал он наконец. — Это нота, которую я храню для себя. Самая последняя, самая тихая. Я никогда не выпускаю её наружу.
— Мне нужна именно она.
Долгое молчание. Потом чайник вздохнул — по-настоящему вздохнул, выпустив струйку пара.
— Ладно. Но ты должна поймать её.

  Он начал свистеть свою обычную закипающую мелодию, поднимающуюся всё выше и выше. Но в самом конце, вместо того чтобы оборваться, он выдал что-то едва слышное. Звук, похожий на прощание с летом. На последний луч заката. На слово «останься», сказанное слишком тихо.
Я поймала его в пустую банку из-под варенья. Внутри что-то серебрилось.

  Снежинки потребовали стояния на крыльце с закрытыми глазами. Три упали и я почувствовала их: крошечные, острые, похожие на вопросы без ответов. Я собрала их в пустой флакон, и они не растаяли.
Пыль из угла... Пришлось спросить у дома.
— Куда ты никогда не смотришь? — спросила я потолок.
— За диваном, — признался дом смущённо. — Там... стыдно.
За диваном обнаружилась археологическая находка: три носка без пары, давно потерянная ложка и пыль такой плотности, что она почти обрела сознание.
— Не трогай меня, — сказала пыль.
— Мне нужна щепотка.
— Ладно.

  Выдох свечи оказался на удивление простым, если не считать того, что я сожгла три свечи, прежде чем поняла, что нужно ловить выдох до того, как пламя погаснет, а не после. Физика, оказывается, работает даже в магии. Кто бы мог подумать.
  Я зажгла свечу, дождалась, пока она догорит до основания, и в последний момент, когда пламя дрогнуло и начало гаснуть, поймала его вздох в ладони. Он был тёплым, грустным и пах чем-то вроде прощания.

Тень от несуществующего предмета потребовала философского подхода.
— Подумай о вещи, которую ты никогда не делала, но могла бы, — посоветовала шкатулка.
— Список длинный, — пробормотал Кошмар. — Начни с уборки.
— Или с ответа на сообщения, — добавил чайник.
— Или с возврата библиотечных книг, — встряла турка.
— Вы закончили?
— Нет. Ещё звонок маме и...
— Достаточно, - отмахнулась я.

  Я подумала о письме, которое так и не отправила. О книге, которую не дописала. О слове «прости», застрявшем в горле.
  Намерение без решимости... Я просто посмотрела на всё это и подумала: «Может быть, я смогу». Не «смогу». Не «попробую». «Может быть». Этого хватило.
Тень легла на стол - бледная, почти прозрачная, но настоящая.
— Это грустно, — сказал чайник.
— Это магия, — поправила турка. — Грустная магия. Лучший вид.
— Это самое неуверенное волшебство, которое я видела, — прокомментировала шкатулка.
— Это самое честное волшебство, — возразил чайник. — Кто из нас вообще в чём-то уверен?
— Я уверена, что вы все меня раздражаете, — ответила шкатулка.
— Вот! Уверенность! Держись за неё! – булькнул чайник.

Оставался Кошмар.
— Нет, — повторил он в двадцатый раз. — Абсолютно нет.
— Это для спасения мира.
— Я не подписывался на жертвоприношения!
— Прядь. Одна прядь. Ты даже не заметишь.
— Замечу! Я весь состою из прядей!
Шкатулка закатила единственный глаз, впечатляющий навык, надо признать.
— Слушай, серый. Ты можешь дать прядь добровольно. Или я могу объяснить, что случается с незавершёнными кошмарами, которые отказываются помогать.
— Что?
— Они становятся завершёнными.
— Это угроза?
— Это информация. Воспользуйся ею по своему усмотрению.

  Кошмар заклубился, посерел ещё больше — если такое вообще возможно — и наконец подлетел ко мне.
— Ладно. Но я выбираю, какую прядь.
— Договорились.
  Он сосредоточился. Его форма дрогнула, поплыла — и вдруг, вместо клубящейся тьмы передо мной оказался... клубок. Клубок серой пряжи. Самой обычной с виду пряжи, если не считать того, что он ворчал.
— Это унизительно, — заявил клубок голосом Кошмара.
— Ты милый.
— Я страшный!
— Ты пушистый.
— Это тактильный ужас!
Я осторожно вытянула нить из клубка.
— Ай, — сказал клубок.
— Прости.
— Нет. Не прощу. Никогда.
— Ты сам нас во все это впутал, - я выразительно посмотрела на Кошмар.

  Ритуал создания начался в полночь. Не потому, что так требовала магия, а потому, что раньше я не управилась с ингредиентами. И ещё потому, что шкатулка настояла на «атмосферности». Я зажгла все свечи в доме, шкатулка запела что-то заунывное и потребовала, чтобы я «прочувствовала момент».
— Я прочувствовала, что у меня болит спина.
— Это часть процесса! Страдание — ключ к шедевру!

  Спицы нашлись в бабушкином ящике - старые, костяные, отполированные тысячами петель. Они помнили другие руки.
— Что я делаю? — спросила я шкатулку.
— Начинаешь шарф. И не заканчиваешь.
— То есть... просто вяжу?
— Просто вяжешь. С намерением закончить. Это важно. Каждая петля должна быть обещанием продолжения.

  Я набрала первые петли из нитки старого шарфа. Она легла на спицы привычно, как будто вспоминала что-то давнее.
Вторым рядом пошла нить Кошмара.
— Осторожнее! — он по-прежнему был клубком и катался по столу, контролируя процесс. — Не тяни!
— Не тяну.
— Тянешь! Я чувствую!
— Ты теперь часть шарфа. Привыкай.

  Снежинки вплелись сами. Я просто открыла флакон над работой, и они опустились, растворяясь в пряже серебристыми искрами. Пыль из угла добавила тусклое мерцание. Выдох свечи - тепло, необъяснимое тепло в середине серого полотна.
  Тень от несуществующего предмета... Она вплелась и шарф вдруг стал объёмным, глубоким, как будто в нём появилось ещё одно измерение.
  Потом пришла очередь голоса. Я открыла банку из-под варенья, осторожно, как будто внутри спал кто-то хрупкий. Серебристое свечение поднялось, зависло над спицами.
— Это странно, — сказал чайник с дальнего конца стола. Он наблюдал за процессом с выражением родителя на школьном концерте. — Видеть часть себя... снаружи.
— Больно?
— Нет. Просто... пусто. Там, где была нота, теперь тишина.

  Последняя нота не хотела вплетаться. Она кружила над шарфом, касалась петель и отлетала, словно примеряясь.
— Она боится, — шепнула шкатулка. — Голоса, которые замолкли добровольно, всегда боятся. Они не знают, можно ли им снова звучать.
— Можно, — сказала я ноте. — Здесь — можно.
Нота дрогнула. И легла.

  Я вязала. Час. Два. Спицы постукивали, нити переплетались, и я думала о творении. О том, что каждый, кто что-то создаёт - немножко Бог. Неумелый, сомневающийся, вечно недовольный результатом. Мы лепим миры из того, что есть под рукой: из старых ниток и новых страхов, из пыли забытых углов и выдохов догорающих свечей. И самое странное — это работает. Петля за петлей, ряд за рядом — и вот уже существует то, чего не было. Не идеальное. Но настоящее.
— Ты философствуешь вслух, — заметил клубок-Кошмар.
— Это побочный эффект рукоделия.
— Звучит заразно.
— Ещё как.

  К рассвету шарф был... достаточным. И незавершенным. С торчащими нитками, с неровным краем, с петлями разного размера. Но от него шло тепло -  настоящее, не от свечи или памяти. Тепло сделанного своими руками, которое греет изнутри.
— Работает, — сказала шкатулка с удивлением. — Надо же.
— Ты сомневалась?
— Я древний артефакт. Я во всём сомневаюсь.

  Кошмар наконец выкатился из формы клубка и снова заклубился, хотя теперь в нём явственно не хватало куска.
— Чувствую себя... распущенным.
— В хорошем смысле?
— Разве есть хороший смысл для «распущенности»?
— Для кошмаров — возможно.
  Я обмотала шарф вокруг шеи. Он был мягким, странным и слегка ворчливым — видимо, характер Кошмара передался волокнам.
— Не затягивай так туго, — буркнул шарф.
Моя коллекция неодушевлённых собеседников росла с тревожной скоростью.
 
Глава 5
Идеальный кандидат: ни планов, ни перспектив, ни инстинкта самосохранения

Шарф активировался на третий день.
Не спрашивайте, что я делала эти три дня. В основном пила чай, игнорировала тревожные взгляды шкатулки и пыталась убедить себя, что спасение мира может подождать до понедельника. Или до весны. Или до следующей реинкарнации.
Но шарф, очевидно, имел собственное мнение о тайминге.
Я как раз намазывала мёд на хлеб, когда шарф начал светиться.
— Это нормально? — спросила я шкатулку.
— Определённо нет.
— Замечательно. Именно так я и планировала провести утро, —прошептала я, закидывая шкатулку в карман.
Свечение усилилось. Шарф, мой корявый и ворчливый шарф, вдруг натянулся на моей шее, как будто его тянуло куда-то. Куда-то, где меня определённо не ждали.
— Он резонирует, — Кошмар заклубился над столом. — С Прорехой. С местом, где магия истончилась сильнее всего.
— И что мне делать?
— Держаться, — посоветовала шкатулка.
— За что?!
— За здравый смысл. Хотя, судя по последним дням, у тебя его и не было. Может, потому и выбрали тебя: терять нечего, - быстро проговорила шкатулка. - Идеальный кандидат: ни планов, ни перспектив, ни инстинкта самосохранения.
Мир дёрнулся.
Нет, не так. Мир остался на месте. Это я дёрнулась. Меня потянуло сквозь кухню, сквозь стены, сквозь что-то холодное и серое, что не было ни воздухом, ни водой, ни туманом.
Последнее, что я услышала — возмущённый крик чайника:
— А как же завтрак?!

Я приземлилась.
«Приземлилась» — громко сказано. Скорее, меня выплюнуло на что-то мягкое, пахнущее прелыми листьями и забытыми мечтами. Очень поэтично. Хоть в соцсети выкладывай - «Межпространственное путешествие». Подписывайтесь и ставьте лайки.

Я бы предпочла мягкий диван и запах свежего кофе, но вселенная, очевидно, не читала мой список пожеланий.
  Я лежала, глядя в небо. Оно было серым. Но не тем серым, к которому я привыкла. Это был серый цвет выцветшей фотографии. Серый цвет воспоминания о воспоминании.
— Добро пожаловать, — сказал шарф. — Извини за способ доставки.
— Ты мог предупредить, - не делая попытки встать ответила я, надеясь, что, если лежать достаточно долго, проблема рассосётся сама.
— Мог. Но это было бы скучно.
Я села. И замерла.

Это был сад. Или парк. Или что-то среднее - место, которое когда-то было прекрасным, а теперь застыло в процессе. Деревья стояли неподвижно - не потому, что не было ветра, а потому что они забыли, как двигаться. Их листья были полупрозрачными, как будто кто-то протёр их ластиком. Цветы на клумбах не увяли - они замерли в процессе увядания, застряв между жизнью и смертью.

Фонтан в центре не журчал. Вода в нём не текла, она висела в воздухе, как скульптура из стекла, пойманная в момент падения.
— Это Сад Незавершённых Моментов, — прошептал Кошмар, выбираясь из моего капюшона. —  Я слышал о нём. Думал, что это легенда.
— Легенды не пахнут прелыми листьями, - я глубоко вдохнула.
— Хорошие легенды — пахнут.
  Я встала, отряхивая пальто. Пальто молчало. Это было... неправильно.
— Эй, — я потрясла рукав. — Ты в порядке?
Ничего. Тишина. Я почувствовала, как что-то холодное сжалось в груди.
— Почему пальто молчит? – прошептала я
— Здесь, — ответил шарф медленно, — все молчит. В этом-то и проблема.

Я стояла в Саду Незавершённых Моментов, и впервые за много лет мир вокруг меня был почти беззвучен. Ни шёпота вещей. Ни ворчания предметов. Ни жалоб тканей. Только шарф. Только Кошмар. Шкатулка. И я. И тишина. Такая оглушительная, невыносимая тишина.
— Так вот каково это, — сказала я вслух, просто чтобы услышать хоть что-то. — Быть нормальной.
— Тебе не идёт, — заметил Кошмар.
— Спасибо. Очень вдохновляет.
— Могу ещё добавить, что твоя причёска после телепортации выглядит как гнездо раздражённой вороны, продолжил Кошмар, не улавливая моего сарказма.
— Ценю за честность – скрипнула я зубами.

Сад был огромным, или казался огромным, потому что перспектива здесь работала неправильно. Деревья вдали выглядели ближе, чем те, что рядом. Тропинки изгибались способами, которые заставляли мои глаза слезиться.
          Я шла, и с каждым шагом замечала детали. Скамейка у тропы - на ней лежала раскрытая книга, страницы застыли в процессе переворачивания. Я заглянула: текст был размытым, слова недописанными.

Качели под старым дубом застыли в движении, на полпути вверх. И тень. Контур ребёнка, который так и не появился. Скульптура в центре поляны - женщина с поднятой рукой. Камень заканчивался на уровне локтя, дальше была только возможность руки, намерение руки, мечта о руке.
— Здесь, — сказал Кошмар тихо, — собирается всё, что не закончено. Все брошенные проекты. Все прерванные разговоры. Все письма, которые не дописали.
— Значит, где-то здесь есть мой абонемент в спортзал? – шепотом спросила я.
— Вероятно. И твой курс испанского. И тот детектив, который ты бросила на середине. И...
— И та книга рецептов, ни разу не открытая, — перебила шкатулка из кармана. — И онлайн-курс по медитации, который ты бросила после первого урока.
— Я не бросила! Я взяла паузу на осознание!
— Три года назад, - парировала шкатулка.
— Длинная пауза. Время - понятие относительное. Эйнштейн бы меня понял, - бросила я, давая понять, что пора заканчивать меня воспитывать.

— Почему оно все здесь? – рассеяно спросила я, скользя взглядом по тому, что меня окружало.
— Потому что незавершённое — это магия в чистом виде. Потенциал. Возможность. То, что ещё может случиться.
— То есть моя хроническая неспособность что-то доделать — это не баг, а фича? – улыбнулась я.
— Поразительно точная формулировка, - кивнул Кошмар.
— Жаль, этот аргумент в свое время не работал на родительских собраниях, - хмыкнула я.

Я остановилась у фонтана. Вода висела в воздухе. Сотни капель, каждая размером с ноготь, каждая - идеально неподвижная.
— А что случилось с этим местом? – мне очень хотелось тронуть капли, но было страшно.
— Прореха, — Кошмар указал куда-то вдаль. — Там, за холмом. Место, где магия начала... утекать. Как вода из треснувшей чашки. Эти вещи могут стать навечно незавершенными. Люди о них забудут. И это плохо.
        Я проследила за его взглядом. За холмом небо было ещё серее - если такое возможно. Оно выглядело... дырявым. Как будто кто-то прожёг в нём отверстия.
— И что, я должна туда пойти и... что? Заштопать реальность? Заклеить?
— Примерно так, — согласился Кошмар. –
— Ты серьёзно?
— Я Незавершённый Кошмар. Я всегда серьёзен.
— Ты только что хихикнул.
— Это был серьёзный хихик.
— Такого не бывает, - я многозначительно посмотрела на Кошмар.
— Ты эксперт по хихикам?
— Нет, но я эксперт по отмазкам. И твоя - слабенькая.

Мы двигались к холму, и чем ближе подходили, тем страннее становился сад.
Деревья здесь были наполовину нарисованными. Одна сторона ствола настоящая, кора, мох, трещины, а другая - словно штрихи карандаша в воздухе.  Цветы росли вверх корнями. Тени падали не в ту сторону, или не падали вовсе. Законы природы здесь явно прогуливали уроки физики. И везде, везде - вещи. Оставленные, брошенные, забытые. Недописанные письма. Недочитанные книги. Недомытые чашки. О, а вот это точно мои. Я узнаю стиль.

  Я остановилась у одной кучи хлама — и замерла. На самом верху лежал жираф. Плюшевый жираф с одним глазом, со свалявшейся шерстью и оторванным ухом. Его шея была слишком длинной даже для жирафа - как будто кто-то начал шить, увлёкся и забыл остановиться. И он смотрел на меня. Единственным пуговичным глазом, в котором было что-то знакомое.
— Ты кто? — спросила я.
Жираф не ответил. Конечно, не ответил - это же просто игрушка, просто...
— Йося, — сказал Кошмар.
— Что?
— Его зовут Йося. Он... — Кошмар заклубился, явно подбирая слова. — Он был создан как Хранитель Сада. Давно, очень давно. Мастерица начала шить его для внучки, но внучка уехала, мастерица постарела, и Йося остался незаконченным.
— Он игрушка.
— Он - возможность игрушки. Как я - возможность кошмара. Как этот сад - возможность красоты.
  Я осторожно взяла жирафа. Он был удивительно тяжёлым для своего размера — как будто внутри прятался целый мир.
— Почему он здесь, в куче хлама?
— Потому что сад умирает. Когда место теряет магию, первыми уходят Хранители.

Жираф Йося молчал. Но его единственный глаз блестел, и мне казалось, что в этом блеске была благодарность. Или слёзы. С плюшевыми жирафами никогда не знаешь наверняка.
— Ладно, Йося, — сказала я, засовывая его в рюкзак. — Добро пожаловать в команду неудачников. У нас есть печеньки. Правда, недоеденные. Но это наш бренд.

Холм оказался ближе, чем выглядел. У подножия я остановилась, чтобы перевести дух. Йося торчал из моего рюкзака, который ворчал, что он «не для переноски потрёпанных плюшей, а для спасения мира, между прочим».
— Слушай, — сказала я рюкзаку, — ты либо помогаешь, либо молчишь. Мне хватает критики от шкатулки.
— Я не критикую! — возмутилась шкатулка. — Я конструктивно комментирую!

— Смотри, — сказал Кошмар.
Я посмотрела. И увидела Прореху.
Представьте себе дыру в ткани реальности. Не чёрную дыру, те хотя бы честные в своей пугающей неизвестности. Это было - ничто. Буквально ничто. Место, где заканчивался мир и начиналась пустота.
Прореха была размером с трехэтажный дом. Её края мерцали серебристым, потом серым, потом вообще никаким. От неё тянуло холодом. Холодом одиночества, помноженного на холод забвения, помноженного на холод того момента, когда понимаешь, что все твои страхи были правдой. И сквозь неё все утекало.
Я видела, буквально видела, как из сада тянутся тонкие нити. Цвета. Звуки. Запахи. Воспоминания. Всё это медленно, неумолимо втягивалось в Прореху и исчезало.
— Это, — сказала я, — очень плохо.
— Рада, что ты заметила, — буркнула шкатулка из моего кармана. — Я же уже объясняла степень катастрофы.
— Ты могла бы быть менее язвительной в момент экзистенциального кризиса, - бросила я, ища место куда бы присесть, чтобы в позе мыслителя созерцать саму катастрофу. Если уж конец света, то хоть с комфортом.
— Могла бы. Не хочу, - буркнула шкатулка.
— Хоть кто-то последователен в своих принципах, - кивнула я. – Уважаю.

— Итак, — я уселась на камень, глядя на Прореху. — Что дальше?
— Ты должна её закрыть, — сказал Кошмар.
— Как? – думая о том, что будет, если меня затянет внутрь. Размолотит на атомы?
— Зашить? – предложил Кошмар
— Я должна... зашить дыру в реальности? – в моем взгляде Кошмар явно увидел куда я его хочу послать. И это было не место силы. — Заклеить? Может, синей изолентой? Я слышала, она всё чинит. Или скотчем? Пластырем? Силой позитивного мышления?
— Ты должна закончить, — вставила свое слово шкатулка. — В этом весь смысл. Прореха появилась, потому что мир стал слишком незавершённым. Слишком много начал, слишком мало концов.
— Подождите. То есть мир рвётся от избытка незавершённости, от переизбытка магии незавершенности и единственный способ его спасти - что-то доделать? – я чувствовала, что мой мозг сейчас взорвется и видимо поэтому схватилась двумя руками за голову. Классическая поза «я не подписывалась на это».

— Именно, - голосом первой учительницы сказала шкатулка. – В мире должно быть равновесие всего. Сейчас оно нарушено.
— И вы выбрали для этой миссии меня?
— Ты идеальный кандидат, - кивнул Кошмар.
Это было сказано с такой уверенностью, что я засомневалась. То ли они видят во мне скрытый потенциал, то ли у них просто не было других вариантов. Ставлю на второе.
— Я же профессионально ничего не довожу до конца! – я вскочила с камня с намерением не закончить эту миссию. — У меня это в резюме! Под заголовком «Особые навыки»!
— Твои слова, не наши, — сказала шкатулка и демонстративно захлопнулась. Аргумент уровня «я сказала и точка».
— Хм, а могли бы просто отключить людям интернет, - тихо буркнула я. — Вот и решена магия незавершенности. Ее избыток. Зачем все усложнять?

Я посмотрела на свой шарф. Корявый. Недовязанный. С торчащими нитками и неровными петлями. То есть они еще не убедились в том, что у меня вязальный кретинизм. Занятно. Интересно, когда они разочаруются, до или после конца света? Ставлю на «в процессе».
— Ты готова? — спросил Кошмар.
— Нет, — честно ответила я. — Но, когда это кого-то останавливало?
— Технически, многих людей это останавливало, - Кошмар многозначительно посмотрел на меня.
— Ну, я же не многие люди. Я - девушка с говорящим недовязанным шарфом, плюшевым жирафом и судьбой мира на плечах. Что может пойти не так?
Все промолчали. Это было красноречивее любого ответа.
;
Глава 6
Пожиратель Эха и другие трудности

  Я стояла перед Прорехой и пыталась вспомнить, когда мне успело показаться хорошей идеей ввязаться во всё это. Ах да. Жалость. Жалость к мокрому комку на подоконнике. Вот так всегда: пустишь одно бездомное существо — и через неделю уже спасаешь мир.

— Что ты собираешься делать? — спросил Кошмар с интонацией, которую я не могла классифицировать как что-то кроме ужаса.
— Петь. Танцевать. Прочитать мотивационную речь, - усмехнулась я.— Магия любит пафос.
— Мотивационная речь могла бы сработать, — задумчиво произнесла шкатулка. — В древние времена герои...
— В древние времена герои не имели социальной тревожности и хронической усталости. Я работаю с тем, что есть, - перебила я и сделала шаг к Прорехе. Холод усилился, не физический, а какой-то... концептуальный. Холод воспоминания о том, как ты забыл надеть шапку в декабре.

  Шарф на моей шее засветился ярче. Его тепло - единственное тепло в этом месте распространилось по телу, как будто кто-то обнял меня изнутри.
— Ладно, — сказала я Прорехе. — Давай познакомимся поближе.
И тут я увидела руку.

  Она появилась из глубины Прорехи. Не рука в привычном понимании, а скорее идея руки. Силуэт, сотканный из чего-то, что было темнее темноты. Пальцы - длинные, изящные, как у пианиста - зацепились за край разрыва. И потянули.
Прореха расширилась. Не сильно, может, на ладонь, но я почувствовала это. Как будто кто-то вырвал страницу из книги, которую я читала. Как будто из мира исчезло что-то, чего я даже не успела запомнить.

— Оу, — сказал Кошмар очень тихо.
— Что это? — мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовала. Внутри всё орало и требовало немедленной эвакуации. Внутренний голос уже паковал чемоданы и бронировал билеты в другое измерение.
— Это... — шкатулка осеклась, что само по себе было пугающе. Она никогда не осекалась. — Это Собиратель Эха.
— Что? Кто? — уже шепотом переспросила я. Силуэт в Прорехе повернул то, что могло быть головой. У него не было лица - только намёк на лицо, обещание лица, угроза лица. Но я чувствовала его взгляд. Тяжёлый, древний, голодный.

— Собиратель Эха. Отголосков. Воспоминаний. Всего, что когда-либо звучало, — шкатулка говорила быстро, сбивчиво. — Он... он не должен был проснуться. Он... он не уничтожает магию. Он её коллекционирует.

  Рука в Прорехе двинулась снова. Там, где пальцы касались краёв разрыва, реальность не исчезала, она перетекала. Тонкие струйки света, цвета, самой сути вещей, всё это втягивалось в место, которое я не могла и не хотела видеть.
— Коллекционирует для чего? — я отступила на шаг. Потом ещё на один.
— Никто не знает. Но когда он соберёт достаточно... — шкатулка замолчала.
— Что? Что тогда?
— Тогда, — Кошмар заклубился так плотно, что стал почти чёрным, — не останется ничего, что можно было бы спасать.

  Рука исчезла. Просто втянулась обратно в Прореху, как язык лягушки, поймавшей муху. Но я знала, я чувствовала, что он всё ещё там. Ждёт. Собирает. Копит. И ему совершенно всё равно, довязала я свой шарф или нет.

— Нам нужно уходить, — сказала я.
— Согласен, — немедленно откликнулся Кошмар.
— Поддерживаю, — буркнула шкатулка.
— Отлично. Единогласно. Как мы отсюда выбираемся?
— Ты спрашиваешь меня? — Кошмар выглядел оскорблённым. — Я Незавершённый Кошмар, а не GPS-навигатор!
— А я древний артефакт с одним глазом, — добавила шкатулка. — Мой функционал не включает транспортировку.
— Замечательно. Просто замечательно. Команда мечты. Спасители мира, которые не знают, как вернуться домой.
  Шарф на моей шее вдруг стал горячим. Не обжигающе, но ощутимо - как чашка с чаем, которую слишком долго держишь в руках.
— Эм, — сказала я. — Шарф что-то затевает.
— Что именно? — Кошмар подлетел ближе.
— Понятия не имею.

  Мир дёрнулся.
Снова это ощущение, как будто меня протащили сквозь что-то холодное и серое, что не было ни воздухом, ни водой, ни здравым смыслом. Последнее, что я увидела, край Прорехи, из которого снова показались пальцы Собирателя. Он помахал мне.
Нет. Серьёзно. Эта тварь помахала. Вежливое древнее зло.

  Я куда-то влетела с грацией мешка картошки, брошенного в тёмную комнату.
Пол встретил меня радостно. То есть жёстко.
— Мяу! — сказало подо мной что-то мягкое и возмущённое.
  Я открыла глаза. Надо мной был потолок. Мой потолок. С той трещиной в углу, которая уже третий год напоминает профиль Наполеона.
— Дома? — пробормотала я.
— Дома! — радостно подтвердил чайник откуда-то с кухни. — Вернулась! Я же говорил, что вернётся! Турка не верила, но я говорил! Я подготовил тебе воду для чая! И молитву! На всякий случай!

  Я села. Кошмар уже клубился над полом, оглядываясь с видом путешественника, вернувшегося из дальних странствий. Шкатулка выкатилась из кармана и лежала на ковре, приоткрыв крышку. А из моего рюкзака торчала длинная шея плюшевого жирафа. И жираф смотрел на меня. Не так, как раньше, пустым пуговичным взглядом забытой игрушки. Он смотрел осмысленно.
— Наконец-то, — сказал Йося.
  Его голос был похож на шелест старых страниц и потрескивание огня в камине. И на эхо колыбельной, которую поют на ночь.
— Ты. Говоришь, — констатировала я.
— Теперь, да, — Йося выбрался из рюкзака, неуклюже переставляя плюшевые ноги. — Здесь достаточно магии. Там, в Саду её почти не осталось.
И тут я заметила кое-что странное.

  Когда Йося говорил, его слова материализовались. Не буквально - он не выплёвывал буквы, как какой-нибудь типографский демон. Но вокруг него появлялись образы. Мерцающие, полупрозрачные, похожие на воспоминания.
Когда он сказал «камин», я увидела крошечный огонёк, танцующий в воздухе.
Когда он сказал «колыбельная» — услышала далёкую мелодию, нежную, как первый снег.
— Это нормально? — спросила я, указывая на плывущий мимо огонёк.
— Это я, — Йося опустил голову. — То, что от меня осталось. Мои слова - единственная магия, которую я ещё могу творить.
Он доковылял до кресла и неуклюже забрался на подлокотник. Его единственный глаз смотрел на пламя в камине.
— Я был Хранителем, — начал он.
При слове «Хранитель» в воздухе появился силуэт — высокая фигура в мантии, с посохом, величественная и мудрая.
— Хм. Не очень похоже на тебя, —заметила я.
— Это метафора, — буркнул Йося. — Не перебивай.

  История Йоси развернулась передо мной - буквально. Каждое его слово рождало образы: мерцающие картинки, звуки, запахи. Комната наполнилась призрачным представлением, и я сидела в первом ряду.
— Сад был создан, чтобы хранить возможности, — говорил Йося, и вокруг расцветали серебристые цветы, которые тут же увядали и расцветали снова. — Все идеи, которые люди не успели воплотить. Все мечты, от которых отказались. Все «когда-нибудь» и «может быть».
  Я увидела: книги, в которых были написаны только первые страницы. Незаконченные портреты. Неотправленные письма. Недосказанные слова.
— Но потом появился Он. «Пожиратель Эха», —сказал Йося, и в воздухе соткалась тёмная фигура. — Он то, что осталось от первого рассказчика, который забыл, как заканчивать истории.
— Подожди, — я подняла руку. — Первый рассказчик? В смысле — первый-первый?
— Тот, кто рассказал первую сказку, — кивнул жираф. Вокруг него соткалась сценка: крошечная фигурка у костра, другие фигурки вокруг. — Очень давно, когда мир был молодым и глупым. Он рассказывал, и из его слов рождалась магия. Каждое слово - искра. Каждое предложение - пламя.

— Но потом... — Йося замолчал. — Он захотел не просто рассказывать истории. Он захотел их забирать. Все истории. Все слова. Всю магию мира - себе.
Тёмная фигурка в воздухе потянулась к маленьким искоркам. Поглотила одну. Другую.
— И мир... мир отверг его. Запер в пустоте между историями. В месте, где ничего не начинается и ничего не заканчивается. Он должен был спать там вечно.

— Но? — спросила я, потому что в таких историях всегда есть «но».
— Но Прореха появилась. Случайно. Магия где-то истончилась, и появилась щель, достаточно большая, чтобы он просунул руку.
  Я вспомнила эту руку. Длинные пальцы. Неправильные суставы.
— И теперь он расширяет Прореху, — продолжил Йося. — С каждым днём чуть больше. Он пьёт магию мира, чтобы стать достаточно сильным для выхода. Когда Прореха станет достаточно большой...
— Что тогда? — спросил Кошмар из угла.
— Тогда? Тогда он выйдет. И доскажет свою историю. Единственную историю, которая останется. Историю про мир, в котором больше ничего нет. Только он. И тишина. А затем он перепишет историю. Начнет с чистого листа. Создаст мир, в котором возможно только то, что он позволит.

— Есть способ его остановить? – мрачно спросил Незавершенный Кошмар голосом супергероя.
Йося повернулся ко мне. Его единственный глаз, выцветшая пуговица с облупившейся краской - вдруг показался очень старым. И очень мудрым.
— Есть, — сказал он. — Но это сложно.
— Тогда у нас проблемы, - кивнула я.

  Йося спрыгнул с подлокотника. Его плюшевые лапы неуклюже зашлёпали по полу, оставляя за собой мерцающий след, словно кто-то рассыпал звёздную пыль.
— Существуют три предмета, — начал он. При каждом слове в воздухе появлялись новые образы: светящиеся контуры вещей, которые я не могла толком разглядеть. — Вместе они обладают силой возрождения. Силой, которая может перезапустить магию. Сделать её снова свободной.
— Три предмета, — повторила я. — Звучит как квест. Ненавижу квесты.
— Ты ненавидишь всё, что требует выхода из дома, — заметила шкатулка.
— Справедливо.
— Первый предмет здесь, — продолжал Йося. — На этом острове. Он спрятан, но его можно найти.

  Огоньки вокруг него сложились в нечто похожее на... ключ? Нет. Иглу? Тоже нет. Что-то длинное, тонкое, мерцающее.
— Что это?
— Спица Первого Узора, — Йося произнёс это с таким благоговением, словно говорил о священной реликвии. Что, вероятно, так и было. — Одна из тех, которыми была связана сама ткань реальности.
— Подожди. Реальность... связана?
— А ты думала — что? Сколочена гвоздями?
— Я как-то не задумывалась! В школе этому не учили! Там были синусы и косинусы, а не «как устроена ткань бытия»!
— Вот поэтому мир в таком состоянии, — философски заметил Кошмар.
Хм. Меня только что обвинили в апокалипсисе.

  Йося поднял лапу — забавно-торжественный жест для плюшевой игрушки — и произнёс:
— «Где голос молчит, но слышно его....
  Слова повисли в воздухе — буквально повисли, светящимися буквами, которые медленно вращались, складываясь в спираль.
— Это загадка? — уточнила я.
— Очевидно, — сказала шкатулка.
— Я надеялась на GPS-координаты. Или хотя бы на «иди прямо, потом налево.
— Магия так не работает, - покачал головой Йося.
— Магия работает максимально неудобным способом. Это я уже поняла.

Я смотрела на загадку. Буквы продолжали вращаться, словно издеваясь.
— «Где голос молчит, но слышно его», — прочитала я вслух. — Это что? Место, где кто-то говорит, но беззвучно?
— Или место, где раньше был голос, — предположил Кошмар. — Эхо какое-нибудь.
— Эхо есть везде.
— Не везде, — вставила шкатулка. — Только там, где есть что отражать.
Я задумалась. Голос. Молчание. Но всё ещё слышно...
— Чайник, — вдруг сказала я.
— Что? — откликнулся чайник. — Я занят! Переживаю травму от твоего исчезновения!
— Не ты. Точнее, ты, но... — я потёрла виски. — Когда я забрала твою последнюю ноту, ту, которую ты никогда не допеваешь - ты сказал, что там осталась пустота. Место, где был голос, но теперь его нет.
— И? — Кошмар заклубился.
— «Где голос молчит, но слышно его». Это не просто молчание. Это след голоса. Место, где он был.
— Но нота вплетена в шарф, — напомнила шкатулка. — Её больше нет в чайнике.
— Именно! В чайнике её нет. Но след всё ещё там. Как... как вмятина на подушке, когда встаёшь с кровати.
— Это, — медленно произнёс Кошмар, — либо гениально, либо полный бред.
— Обычно у меня это одно и то же. Мой фирменный стиль. Запатентовано.

Чайник отнёсся к идее настороженно.
— Ты хочешь забраться внутрь меня? — переспросил он голосом оскорблённой добродетели.
— Не я. Мой... слух? Моё восприятие?
— Это ещё хуже!
— Это для спасения мира.
— Ты уже использовала этот аргумент, когда забрала мою ноту!
— И я очень благодарна. Правда. Принесу тебе новое средство от накипи. Обещаю. Если выживу.

Чайник вздохнул - струйка пара, полная смирения.
— Ладно. Но только потому, что ты единственная, кто со мной разговаривает.
— Турка тоже с тобой разговаривает.
— Турка - язва. Это не считается.
— Кухонная драма. Сезон второй, - я положила ладони на чайник. Закрыла глаза. И послушала - не поверхность, не металл, а глубже.

  Темнота. Потом — звуки. Далёкие, приглушённые, как разговор в соседней комнате. Свист закипания, повторённый тысячу раз. Ворчание о накипи. Сплетни с туркой. И там, в самой глубине — пустота. Не тишина. Пустота. Место, где раньше жила нота. След прикосновения, отпечаток ладони на запотевшем стекле. Я потянулась к этой пустоте... И услышала.
«...время застыло, но помнит оно...»
  Второй фрагмент загадки. Он повторялся снова и снова, как заевшая пластинка, как мысль, которая не даёт уснуть.
«Время застыло, но помнит оно...»
Я открыла глаза.
— Часы, — сказала я. — Мне нужны часы, которые остановились.

  Часы нашлись на чердаке. Я совершенно о них забыла — старые напольные часы, принадлежавшие прабабушке. Они стояли в углу, накрытые простынёй, как привидение на пенсии.
  Маятник не двигался. Стрелки замерли на половине третьего — и я понятия не имела, утра или дня, какого года и какого века.
— Они не работают лет двадцать, — сказала я, стягивая простыню. Пыль взлетела облаком, и я чихнула так, что чуть не улетела в Прореху снова.
— «Время застыло, но помнит оно», — процитировал Кошмар. — Подходит.
— Ага. Но что насчёт «прошлое смотрит вперёд»?
  Я обошла часы. Старое дерево, потемневшее от времени. Циферблат с римскими цифрами.  Римляне тоже любили всё усложнять. Никакой солидарности с потомками. Маленькое окошко внизу, где раньше появлялась фаза луны.
И там, в этом окошке, я увидела её.

  Не луну. Дверцу. Крошечную, не больше монеты, совершенно незаметную, если не знать, куда смотреть. На ней была выгравирована спица — точно такая же, как в видении Йоси.
— Нашла, — выдохнула я.
— Уже? — Кошмар подлетел ближе. — Это было... неожиданно быстро.
— Не сглазь.
  Я потянулась к дверце и часы ожили. Не заработали, а именно ожили. Маятник качнулся. Стрелки дрогнули. И голос, глубокий, скрипучий, похожий на шелест пергамента, произнёс:
— «Где первое эхо в последнем живёт». Скажи мне, Шепотница, что было сказано первым и прозвучит последним?
Загадка в загадке. Чудесно. Как матрёшка, только раздражающая.
— Это что, проверка? — спросила я.
— Это условие, — ответили часы. — Спица принадлежит тем, кто понимает суть вещей.

  Я задумалась. Первое эхо в последнем. Что-то сказанное первым, но звучащее последним... Первые слова ребёнка? Нет. Последние слова умирающего? Не то.
Первое...
И тут я поняла.
— Имя, — сказала я. — Первое, что говорят при рождении, и последнее, что помнят после ухода.
Часы замерли. Потом маятник качнулся — один раз, торжественно.
— Правильно.
Дверца распахнулась. И на мою ладонь упала спица.

  Она была обычной. На первый взгляд. Костяная, белая с желтизной, слегка изогнутая от времени. Такую можно найти в любой бабушкиной шкатулке для рукоделия. Но когда я прикоснулась к ней...

  Нити. Миллионы, миллиарды нитей, переплетающихся во всех направлениях. Серебряные, золотые, чёрные, белые — и серые, очень много серых, тусклых, почти невидимых.
Это была ткань реальности. И кое-где в ней зияли дыры.
— Один предмет из трёх, — сказал Йося.
  Он стоял у моих ног, его плюшевая морда повёрнута к спице. Вокруг него танцевали серебристые огоньки — словно само его присутствие заставляло магию проявляться.
  Я спустилась с чердака, сжимая спицу в руке. За окном уже темнело, день прошёл незаметно, как это бывает, когда спасаешь мир.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь, — Йося улёгся у камина, — ждём.

  Я села в кресло. Кресло проворчало что-то о поздних возвращениях. Чайник предложил чаю. Турка ехидно заметила, что «наконец-то хоть кто-то подумал о горячих напитках». У меня была спица. Незавершённый шарф. Говорящий жираф. Недоделанный кошмар. Шкатулка с одним глазом. И много, очень много упрямства.
;
Глава 7
Обычное декабрьское «жизнь не удалась, смиритесь»

Утро началось с того, что Йося уронил мне на лицо свою плюшевую голову.
— Подъём, — сказал он голосом существа, которое явно не понимает концепцию «суббота».
— Мрфх, — ответила я в подушку.
— Это не слово.
— Это универсальный ответ на всё до полудня.

  Я села, протирая глаза. За окном было обычное серое утро. Обычное декабрьское «жизнь не удалась, смиритесь». Спица лежала на тумбочке, мерцая так тихо, будто извинялась за своё существование.

— Второй предмет, — напомнил Йося, устраиваясь на краю кровати. — Нам нужен Напёрсток Последнего Стежка.
— Напёрсток. Конечно. Потому что спицы было недостаточно. Мы что, собираем швейный набор апокалипсиса?
— Технически - да, - голосом строго преподавателя ответил Йося.
— Это был риторический вопрос.
— Я знаю. Мне просто нравится отвечать на риторические вопросы. Это раздражает людей.

  Шкатулка на столе приоткрыла крышку - её версия зевка.
— Напёрсток спрятан там, где заканчиваются истории, — процитировала она. — Это всё, что я знаю.
— «Где заканчиваются истории»? Это библиотека? Кладбище писателей? Финал сериала, который отменили?
— Последнее — слишком жестоко даже для магии, — заметил Кошмар, выползая из-под кровати.

  Йося поднял лапу. Вокруг него закружились огоньки, складываясь в слова:
«Там, где молчат рассказчики,
Где эхо ждёт ответа,
Найди, что держит ткань миров
На кончике предмета».
— Очередная загадка, — вздохнула я. — Кто вообще придумал, что магические квесты должны быть такими? Почему нельзя просто: «Напёрсток в третьем ящике комода, вторая улица налево»?
— Потому что тогда любой дурак мог бы спасти мир, — резонно заметила шкатулка.
— А так только я?
— Именно.
Я не была уверена, комплимент это или оскорбление. Зная шкатулку - второе.

«Там, где молчат рассказчики».
Я думала об этом, пока чайник готовил кипяток с претензией на чай.
Рассказчики. Истории. Молчание. И тут меня осенило.
— Бабушкин дом, — сказала я вслух.
— Что? — Кошмар материализовался над моим плечом.
— Моя бабушка. Она была... — я замолчала, подбирая слова. — Она рассказывала истории. Всему. Цветам. Предметам. Мне.

  Воспоминания накатили волной - бабушкин голос, пахнущий мятой и старыми книгами. Сказки, которые она плела из воздуха, из скрипа половиц, из шёпота занавесок.
— Она тоже слышала вещи? — спросил Йося.
— Я... не знаю. Может быть. Я никогда не спрашивала.
«Почему не спрашивала?» — прошептал голос в моей голове. Голос, который я старательно игнорировала последние пару лет.
— Её дом, — продолжила я, отгоняя мысли. — После её смерти его так и не продали. Он просто... стоит. Пустой.
— И ты ни разу не навещала? — шкатулка приподняла крышку - её версия поднятой брови.
— Я была занята.
— Чем?
— Избеганием.

  Дорога заняла три часа. Я ехала в автобусе, прижимая к себе рюкзак с Йосей, и старалась не слушать жалобы сидений и возмущение поручней.
  Шарф молчал - экономил силы, как он объяснил. Шкатулка тоже молчала, но это было молчание, когда готовят особенно язвительный комментарий.
  За окном мелькали деревья, поля, маленькие домики. Мир выглядел нормальным. Почти. Если не замечать, как тускнеют цвета на горизонте. Как небо становится чуть более серым с каждым километром. Как тени падают под неправильными углами. Прореха росла. Я чувствовала это - не глазами, а чем-то глубже. Той частью меня, которая слышала вещи.

  Бабушкин дом стоял на краю леса, окружённый садом, который давно одичал.
Яблони превратились в скрюченных старух, тянущих ветви к небу в немом вопросе. Забор покосился и врос в землю. Калитка висела на одной петле, скрипя от каждого дуновения ветра.
Я стояла у ворот и не могла заставить себя войти.
— Эй, — Йося высунул голову из рюкзака. — Ты в порядке?
— Определённо нет.
— Хочешь поговорить об этом?
— Определённо нет.
— Понятно. — Он помолчал. — Но нам всё равно нужно войти.
— Знаю.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Калитка скрипнула — не приветствие, а вопрос.
— Кто? — спросила она голосом, ржавым от молчания.
— Я. Дара.
— Долго же ты собиралась.
Справедливо. Болезненно справедливо.

  Дом молчал. Не так, как молчали вещи в Саду Незавершённых Моментов - там была пустота, отсутствие. Здесь было другое. Здесь было ожидание.
  Я открыла дверь. Петли не скрипнули — они вздохнули. Внутри пахло пылью, старыми книгами и чем-то неуловимо знакомым. Лавандой? Мятой? Воспоминаниями?
  Мебель стояла на своих местах, накрытая белыми простынями. Призраки комфорта. Фантомы уюта.
— Здесь тихо, — прошептал Кошмар.
— Слишком тихо, — согласилась шкатулка.
Я сделала три шага вглубь дома. И замерла.

  Тишина. Но не обычная тишина. Тишина, которая дышала. Тишина, которая ждала. Я закрыла глаза и прислушалась. По-настоящему прислушалась, так, как бабушка учила меня в детстве.
«Слушай не ушами, маленькая. Слушай всем, что у тебя есть».
  Первый звук пришёл снизу. Это было дыхание. Не человеческое, а дыхание дома. Медленный вдох через щели в полу, долгий выдох через трещины в потолке. Дом дышал, как спящий великан, не желающий просыпаться в мир, где его хозяйки больше нет.
  Второй звук пришёл изнутри стен. Шёпот. Нет, не шёпот. Эхо. Тысячи эхо, наслоившихся друг на друга за десятилетия. Бабушкин голос, рассказывающий сказки. Мой детский смех. Скрип качалки. Звон посуды. Все звуки, которые когда-либо жили в этих стенах, спрессованные в один тихий, непрерывный гул,  как если бы дом записывал всё и теперь проигрывал на самой низкой громкости.

  Третий звук... Третий звук шёл от меня. Не сердцебиение. Что-то другое. Вибрация в груди, похожая на гудение натянутой струны. Звук всех слов, которые я не сказала. Всех «прости». Всех «я скучаю». Всех «почему ты ушла, не дождавшись, пока я повзрослею». Этот звук был громче остальных. Потому что он был моим.

— Ты плачешь, — констатировал Йося.
— Нет. — Я вытерла щёку. — Это аллергия на пыль.
— Пыль воспоминаний?
— Именно.
Я открыла глаза и увидела её.

  Она стояла в дверном проёме гостиной. Фигура, сотканная из серого тумана и забытых слов. Моего роста. Моей формы. Но не я.
  Потому что у неё не было лица. Вместо лица - провал, заполненный буквами. Буквами, которые складывались в слова. Слова, которые я узнавала.
«Потом».
«Когда-нибудь».
«Не сейчас».
«Я занята».
«У меня нет времени».
«Перезвоню».
«Напишу».
«Приеду».
Все мои обещания. Все мои отговорки. Все мои «нет» под маской «да, но позже».

— Привет, — сказала фигура моим голосом. Только хуже. Мой голос, пропущенный через все мои худшие моменты. Мой голос, каким он звучал, когда я отменяла планы. Когда говорила «не хочу». Когда выбирала диван вместо жизни.

— Ты кто? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Я - всё, что ты не сказала. Всё, что ты не сделала. Всё, чем ты могла бы быть, если бы хоть раз довела что-то до конца.
— Хор Несказанных Слов, — прошептал Йося из рюкзака. — Я слышал легенды, но...
— Очередная легенда, которая оказалась правдой? — я не отрывала взгляда от фигуры. — Сюрприз.
Хор - она? Оно? Он? — шагнуло ближе. С каждым шагом буквы на его лице менялись.

«Ты не позвонила бабушке. За неделю до того, как она умерла. Ты собиралась. Но не позвонила».
— Замолчи, — прошептала я.
«Ты не приехала на похороны. Сказала, что занята. Очень важными делами. Ты даже не помнишь, чем занималась в тот день».
— Заткнись.
«Ты не дописала ей письмо. Оно до сих пор в ящике стола. Три страницы почерком, который становится всё менее разборчивым. Потому что ты плакала. И бросила на середине».
Я попятилась. Спина упёрлась в стену. Хор приближался.

— Ты не можешь пройти, — сказал Хор. — Ты никогда ничего не заканчиваешь. Ты бросишь и это. Убежишь. Как всегда. Потому что ты боишься ответственности.
Буквы кружились быстрее. Слова складывались в предложения, предложения в приговоры.
— Я не... — начала я.
«Сбежала. Всегда сбегала. И сейчас сбежишь».

  Кошмар заклубился между мной и Хором, но его тёмное облако прошло сквозь фигуру, как сквозь дым.
— Оно нематериально! — крикнул он. — Я не могу это остановить!
— Потому что это - правда, — Хор повернул безликую голову к Кошмару. — Правду нельзя остановить. Можно только принять. Или отвергнуть. Как она всегда делает.

  Шкатулка выкатилась из рюкзака.
— Слушай меня, — сказала она. — Это ловушка. Хор питается сожалениями. Чем больше ты слушаешь, тем сильнее он становится.
— Тогда что мне делать?!
— Ответить! Не сбежать, а ответить!
«Она не умеет отвечать», — сказал Хор. «Только молчать. Только избегать. Только притворяться, что проблема исчезнет, если достаточно долго её игнорировать».

  Я стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как что-то холодное сжимается в груди. Потому что Хор был прав.
Я не позвонила бабушке.
Я не приехала на похороны.
Я не дописала письмо.
Я ничего не заканчиваю, потому что заканчивать - страшно. Потому что, если закончить - можно увидеть результат. А результат может разочаровать. Результат может быть провалом. Результат может доказать то, чего я боюсь больше всего.
Что я недостаточно хороша.

— Знаешь что? — сказала я вдруг.
Мой голос дрожал. Но я всё равно говорила.
— Ты прав. Во всём.
Хор замер. Буквы на его лице притормозили, словно не ожидая такого ответа.
— Я не позвонила, — продолжила я. — Я не приехала. Я бросаю всё, за что берусь. Я убегаю от проблем, людей и чувств. Я профессиональный чемпион по избеганию дискомфорта.
«Тогда зачем...» — начал Хор.
— Но знаешь, что ещё? — я оттолкнулась от стены и шагнула вперёд. К нему. К себе. К тому, от чего бежала всю жизнь. — Я всё ещё здесь.
Ещё шаг.
— Я не позвонила. Но я помню её голос. Каждую сказку. Каждую колыбельную. Каждый раз, когда она говорила «слушай внимательно, маленькая».
Ещё шаг.
— Я не дописала письмо. Но я могу дописать его сейчас. Или завтра. Или через год. Незаконченное - это не конец. Это возможность.
Хор попятился. Буквы начали расплываться, терять форму.
«Ты... ты не можешь просто...»
— Я не могу изменить прошлое, — я стояла прямо перед ней. Перед собой. Перед всем, чего боялась. — Но я могу сделать кое-что другое.
Я протянула руку и коснулась Хора.
Буквы рассыпались. Слова потеряли смысл. Туман начал таять.
— Я могу простить себя, — прошептала я. - Я могу.

  Хор исчез. Не драматично, не взрывом, не криком. Просто растворился в воздухе, как утренний туман под солнцем. Буквы опали на пол и превратились в пыль. Обычную, ничем не примечательную пыль.
  Я стояла посреди гостиной и дышала. Просто дышала.
— Это было... — начал Кошмар.
— Терапевтично? — предположила шкатулка.
— Я хотел сказать «неожиданно», - Кошмар моргнул и чуть рассеялся.
— Для меня тоже, — призналась я.
  Йося выбрался из рюкзака и подошёл ко мне, неуклюже переставляя плюшевые лапы.
— Ты справилась, — сказал он.
— Угу, — я вытерла лицо. — Надеюсь, это было одноразовое испытание. У меня закончился запас эмоциональных прорывов на этот квартал.
— Судя по всему, — Йося указал лапой куда-то за мою спину, — нет.
Я обернулась. Дверь в бабушкину комнату светилась.

  Комната была маленькой. Скорее чулан с претензией на значимость. Но для бабушки это было святилище.
  Швейная машинка стояла у окна, накрытая вышитой салфеткой. Полки вдоль стен ломились от тканей, ниток, пуговиц. Манекен в углу, тот самый, который в детстве казался мне живым, застыл в вечном ожидании наряда, который никто не сошьёт.
  И в центре комнаты, на крошечном столике, лежала шкатулка. Не моя саркастичная шкатулка, другая. Деревянная, простенькая. Она светилась изнутри мягким серебристым светом.
— Это она, — выдохнул Йося.
Я подошла и осторожно открыла крышку.

  Внутри, на подушечке из выцветшего бархата, лежал напёрсток. Он был сделан из чего-то, похожего на лунный свет, застывший в форме. Когда я прикоснулась к нему, по пальцам пробежала вибрация. Не холод и не тепло, а что-то между. Ощущение правильности.

— «Где заканчиваются истории», — прошептала я. — Бабушка рассказывала истории вещам. Этим вещам. А потом... перестала. Её истории закончились здесь.
— Она была Хранителем? — спросил Кошмар.
— Не знаю. Может быть, — я сжала напёрсток в ладони. — Может, все Шепотницы немного Хранители. Мы слышим то, что другие не слышат. Храним голоса, которые иначе бы замолчали.
 

— Два из трёх, — сказал Йося. — Осталось найти последний предмет.
— Дай угадаю. Ещё одна загадка? Ещё одно эмоциональное путешествие? Ещё одна встреча с персонифицированными психологическими проблемами?
— Вероятно.
— Восхитительно, — я спрятала напёрсток в карман. — Я определённо должна была попросить почасовую оплату за спасение мира.

  Уходя, я остановилась в дверях. Дом дышал, всё ещё. Эхо всё ещё шептало в стенах. Но теперь в этом не было боли. Только... ожидание.
— Я вернусь, — сказала я дому. — Когда всё закончится. Приберу здесь. Может, даже открою окна.
— Обещаешь? — скрипнула половица.
— Обещаю.
Странно, но впервые за долгое время я верила собственным словам.

  На крыльце я обернулась. В окне комнаты мне померещилось движение - силуэт женщины, склонившейся над машинкой. Когда я моргнула, никого не было.
Только свет, мягкий и тёплый, как прикосновение ладони к щеке.
— До свидания, ба, — прошептала я.
;
Глава 8
Швейный набор для починки реальности

Нить лежала в моей ладони. Нить Первого Голоса. Сотканная из всех «я люблю тебя», которые люди наконец-то произнесли. Из всех «прости», которые не остались невысказанными. Из всех слов, которые вырвались наружу после нескольких лет молчания.
Тонкая. Почти невидимая. Светящаяся изнутри тем особенным светом, который бывает у рассвета, или у последней страницы хорошей книги.
  Я плакала. Опять. Видимо, это теперь мой новый режим работы — «постоянно рыдаю, спасая мир». Надо было требовать надбавку за эмоциональный ущерб.
— Ты справилась, — сказал Йося.
— Угу, — я вытерла нос краем шарфа. Шарф возмущённо дёрнулся, но промолчал. Даже он понимал, что сейчас не время для претензий по поводу гигиены. Хотя я буквально чувствовала его молчаливое осуждение.

А за минуту до этого я стояла на коленях перед существом, которое выглядело как бабушка, и одновременно как все бабушки мира сразу. Иста. Та, что хранит истину. Та, что хранила Нить.
Она протягивала мне сияющую нить, а я... А я прощалась.

За пять минут до этого я говорила слова, которые никогда не думала, что скажу вслух.
— Я согласна, — мой голос дрожал так, что шкатулка в кармане задребезжала от резонанса. — Забирай.
— Ты уверена? — Иста склонила голову. — Это нельзя вернуть.
— Знаю.
— И ты понимаешь, что это значит?
— Да, — я сглотнула. — Больше никакого молчания. Никогда. Каждый раз, когда я должна что-то сказать - я скажу. Каждая правда, которую нужно произнести - будет произнесена. Я отдаю своё право на молчание.
Кошмар издал звук, похожий на скулёж.
— Это же... ты понимаешь, что это навсегда? Ты не сможешь промолчать, даже когда захочешь, - Иста погладила меня по голове своей теплой ладонью.
— Я несколько лет молчала, когда нужно было говорить. — Я смотрела на Исту. — Может, пришла пора попробовать наоборот.

За пятнадцать минут до этого я узнала цену Нити.
  Иста сидела в центре пещеры, если это можно было назвать пещерой. Скорее, это был провал между словами. Место, где звуки падали и превращались в нити.
Вокруг неё на невидимых станках ткались полотна из голосов. Я слышала - буквально слышала тысячи слов, вплетённых в ткань реальности. Признания. Извинения. Колыбельные. Последние слова.

— Ты хочешь Нить Первого Голоса, — сказала Иста. Её голос звучал как хор, поющий шёпотом. — Она не продаётся. Не дарится. Только обменивается.
— На что?
— На равноценное, — Иста улыбнулась. — Нить соткана из слов, которые сказали после молчания. Чтобы получить её - отдай своё молчание.
— В смысле помолчать? Это просто. Я могу молчать часами.
— Наоборот, дитя. Отдай свое право молчать. Право на невысказанное. Право на «потом скажу». На «лучше промолчу». На «не моё дело».
Я замерла.
— Это... это значит...
— Это значит - никогда больше не держать важные слова внутри. Каждое «я люблю тебя», которое ты хотела сказать - ты скажешь. Каждое «мне плохо» - произнесёшь. Каждое «ты неправ» - выскажешь. Ты будешь говорить правду, когда её нужно сказать, хочешь ты этого или нет.
— Это жестоко.
— Это честно.

  За полчаса до этого я решала загадку.
  Вернее, загадка решалась сама, пока я сидела на полу и тупо смотрела в потолок.
  Мы вернулись домой после квеста за вторым предметом. Спица и напёрсток лежали на столе, мерцая как два выпускника, ждущих третьего для групповой фотографии.
— «Третье хранится там, где рождаются голоса», — читал Йося из свечения вокруг своей головы. — «В месте, где первый звук становится словом, где молчание учится говорить».
— Больница? Родильное отделение? — предположила я.
— Это было бы слишком буквально, — заметил Кошмар.
— Студия звукозаписи? — попробовала шкатулка.
— Слишком современно.
— Тогда где, чёрт возьми, рождаются голоса?! – я откинулась на подушки дивана.
Чайник на кухне откашлялся.
— Эм, — сказал он. — Я не хочу вмешиваться в важные дела спасения мира...
— Но?
— Но, когда ты была маленькая, твоя бабушка рассказывала тебе историю. Про Исту. Про пещеру, где звуки превращаются в слова. Ты не помнишь?

  Я не помнила. Или... помнила? Что-то на краю сознания, похожее на сон, который забываешь при пробуждении.
— Бабушка рассказывала, что туда можно попасть только через эхо собственного голоса, — продолжал чайник. — Нужно сказать что-то, что никогда раньше не говорила вслух. Что-то важное. И если Иста услышит - она откроет путь.
— Сказать что-то, чего никогда не говорила... — повторила я. — Например?
— Это ты мне скажи, — чайник звякнул крышкой. — У каждого своё невысказанное.
Я задумалась. Что я никогда не говорила вслух? «Я боюсь, что недостаточно хороша» - нет, это я точно говорила. Много раз. В основном в два часа ночи, уставившись в потолок.
«Мне одиноко» — это тоже говорила. Обычно своему отражению в зеркале, которое саркастически приподнимало бровь.
«Я скучаю по бабушке» — нет, вот это... это я говорила себе, но никогда — вслух. Никогда — чтобы кто-то услышал.

Я закрыла глаза.
— Я скучаю по тебе, — прошептала я. — Каждый день. Каждый раз, когда вижу яблоневое дерево. Каждый раз, когда слышу скрип старых половиц. Мне так жаль, что я не попрощалась. Мне так жаль, что я не успела сказать, как сильно тебя люблю.
Тишина.
А потом - звук. Тихий, похожий на первый вздох новорождённого мира. И комната начала меняться.

  За час до этого я спорила с Кошмаром о важности завтрака перед экзистенциальными квестами.
— Я не могу спасать мир на голодный желудок!
— Мир не будет ждать, пока ты доешь тост!
— Мир подождёт пять минут! Он миллиарды лет ждал, переживёт мой тост!
— Технически, — вмешался Йося, — мир может и не пережить. Прореха расширяется.
— Тем более! — я откусила тост. — Последний завтрак перед апокалипсисом должен быть полноценным, потому что урчание в животе убивает весь драматизм ситуации.
Шкатулка вздохнула.
— Иногда я не понимаю, как мы вообще до этого дошли.
— Жалость, — ответила я с набитым ртом. — И плохие решения. В основном плохие решения.

  И вот я стою перед Истой и отдаю своё право на молчание.
— Последний шанс отказаться, — сказала она.
— Ты серьёзно? — я почти рассмеялась. — Я дошла до пещеры между словами, прошла через психотерапию от персонифицированных сожалений, нашла два волшебных артефакта, и теперь должна отказаться, потому что мне страшно говорить правду?
— Многие отказывались.
— Многие - не я,  — я подняла подбородок. — Забирай.

Иста протянула руку и коснулась моего лба. Там, где живут мысли. Там, где я прятала всё, что боялась сказать. Я почувствовала, как что-то уходит.
  Не было боли. Было... облегчение? Как будто камень, который я носила в груди много лет, вдруг исчез. И на его место пришло что-то новое. Что-то тёплое. Что-то, похожее на готовность. И легкую панику.

— Теперь ты не сможешь молчать, когда нужно говорить, — сказала Иста. — Это дар. И проклятие.
— История моей жизни, — пробормотала я.
— Забери Нить, - она вложила сияющую нить в мою ладонь. — И закончи то, что начала.

И вот мы вернулись туда, откуда начали. Нить в моей ладони. Слёзы на щеках. Кошмар, который пытается меня утешить, но только делает всё более мрачным.
— Знаешь что? — сказала я вдруг. — Мне страшно.
Все замерли.
— Что? — переспросила шкатулка.
— Мне страшно. Идти к Прорехе. Встречаться с этим Собирателем. Пытаться что-то сделать. Мне очень, очень страшно.
— Ты... ты только что это сказала вслух, — Кошмар клубился в замешательстве.
— Угу, — я вытерла лицо. — Похоже, это моя новая фишка. Говорить вслух всё, что чувствую. Спасибо, Исте. Очень удобно на вечеринках.

  Йося подошёл и прислонился плюшевой головой к моей ноге.
— Страх - это нормально, — сказал он. — Ненормально - когда не страшно.
— Мне было бы легче, если бы было ненормально.
— Знаю. — Он посмотрел на меня единственным глазом. — Но ты всё равно пойдёшь?
  Я посмотрела на Нить. На спицу. На напёрсток. На недовязанный шарф, который мерцал тёплым светом.
— У меня есть выбор?
— Всегда есть выбор.
— Тогда да, - я встала. — Я пойду. Потому что... — я запнулась, и слова вырвались сами - потому что если не я, то кто? Потому что бабушка верила, что я смогу. Потому что даже недоделанные, мы можем что-то значить. Вот, кажется, моя мотивационная речь. Пафосно, но честно. Простите, я теперь не умею иначе.
— Это было... трогательно, — сказала шкатулка.
— И неловко, — добавил Кошмар.
— И храбро, — закончил Йося.

Я спрятала Нить в карман, к напёрстку. Три предмета. Спица Первого Узора. Напёрсток Последнего Стежка. Нить Первого Голоса.
Швейный набор для починки реальности.
— Ладно, — сказала я. — Пора заштопать этот мир.
Шарф засветился, готовый к телепортации.
;
Глава 9
Ночь Расплетенных Звезд

Небо выглядело так, будто кто-то рассыпал соль на чёрный бархат. Только соль была серебряной, бархат бездонным, а я стояла посреди заснеженного поля и пыталась не думать о том, что через несколько часов мир может закончиться.
— Красиво, — сказал Йося, высовывая голову из рюкзака.
— Угу. Идеальная погода для конца света. Надеюсь, если мы выживем, я не слягу с ангиной. Спасительница мира с насморком - так себе образ для легенд.
— Технически, — вмешался Кошмар, клубясь у моих ног, — сегодня Ночь Расплетённых Звёзд. Самая длинная ночь года. Когда границы между мирами истончаются, а магия...
— ...либо умирает окончательно, либо возрождается. Да, я помню, — я потёрла замёрзший нос. — Бабушка рассказывала. Говорила, что в эту ночь вещи говорят громче, сны становятся пророчествами, а незаконченные дела... заканчиваются. Так или иначе.

Карта, которую Кошмар нарисовал из пыли ещё там, на моей кухне, светилась в моём кармане. Четырнадцать точек, где магия истончилась. Четырнадцать ран на теле мира. И одна из них - Сад Незавершённых Моментов, уже зияла Прорехой, из которой смотрел Собиратель Эха.
  Тот самый, который копит магию, чтобы уничтожить этот мир и создать свой. Тот самый, которого я должна остановить. Я. Которая не может закончить даже шарф.
— Ирония вселенной просто восхитительна, — пробормотала я.
— Ты опять говоришь вслух всё, что думаешь, — заметила шкатулка.
— Великий дар, — язвительно заметила я.

Мы стояли в центре круга. Не я его рисовала, он проявился сам, когда я положила три предмета на снег. Спица засветилась первой, прочертив линию голубого огня. Напёрсток подхватил и серебристый свет побежал следом. А Нить... Нить запела. Буквально запела. Тихую, почти неслышную мелодию, похожую на колыбельную, которую помнишь, но не можешь воспроизвести.
— Это... это не похоже ни на один ритуал, который я знаю, — прошептал Кошмар.
— Ты знаешь ритуалы? — удивилась шкатулка.
— Я - воплощение кошмара. Я много чего знаю. В основном - как пугать людей в три часа ночи, но и ритуалы тоже.
 
Круг завершился. Три предмета лежали треугольником внутри него, мерцая каждый своим светом. И я понятия не имела, что делать дальше.
— Эм, — сказала я. — Обычно в этот момент появляется мудрый наставник и объясняет следующий шаг. Или хотя бы инструкция. Маленькая. На любом языке. Я согласна даже на пиктограммы.
Тишина.
— Отлично. Импровизация. Мой любимый способ спасать мир.

  Йося выбрался из рюкзака и заковылял к центру круга.
— Подожди, — сказал он. — Я... кажется, я помню.
— Помнишь что?
— Не знаю. — Его единственный глаз мерцал. — Что-то из того, когда я был Хранителем.
  Он сел между тремя предметами, и огоньки вокруг его головы вспыхнули ярче.
— Нить создаёт узор, — начал он голосом, который был не совсем его. — Спица соединяет. Напёрсток защищает того, кто шьёт.

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. Немного замёрзшие. С обкусанными ногтями - нервная привычка, которую я так и не победила.
— Я не умею шить, — сказала я. — В смысле, я пробовала. Один раз. Результат до сих пор прячется в глубине шкафа и, вероятно, планирует месть.
— Ты вяжешь, — заметил Йося.
— Нет. У меня вязальный кретинизм.
— Нет, — он качнул плюшевой головой. — Ты вяжешь. Может и криво. Может и медленно. Но вяжешь. Создаёшь что-то из ничего. Соединяешь нити в узор. Творишь магию. Шарф на моей шее шевельнулся.
— Он прав, — сказал шарф. — Ты создала меня. Незаконченного, странного, с характером... но создала.
— И нас, — добавила шкатулка. — Ну, не создала. Но услышала. Это тоже магия.
  Я стояла в центре круга из света, окружённая говорящими вещами, плюшевым жирафом с одним глазом и клубящимся кошмаром.
Моя жизнь определённо свернула куда-то не туда.

— Ладно, — сказала я. — Допустим. Я шью. Или вяжу. Или что-то среднее. Что именно мне нужно сделать?
  Ответ пришёл не от Йоси. Он пришёл от карты. Пыльный комок в моём кармане вдруг стал горячим. Не обжигающим, но ощутимо тёплым. Я вытащила его, и карта развернулась сама, зависнув в воздухе передо мной. Четырнадцать точек. Четырнадцать ран. И между ними - пустота.
— Соедини их, — прошептал голос. Не Йоси. Не шкатулки. Не Кошмара.
Мой собственный голос. Тот, который живёт где-то глубоко внутри и обычно молчит.
— Соедини раны. Создай узор. Преврати разрывы в швы.
  Я поняла. Мир рвался в четырнадцати местах. И я должна была связать их вместе. Превратить раны в рубцы. Рубцы в узор. Узор в нечто новое. Не чинить мир. Связать его.

Я присела и взяла спицу. Она легла в руку идеально, как будто всегда там была. Как будто я держала её тысячу раз, в тысяче жизней, в тысяче миров. Напёрсток я надела на палец. Он был тёплым и почему-то пах лавандой.
Нить... Нить сама обвилась вокруг спицы, готовая к работе.
— Это будет странно, — предупредила я.
— Мы заметили, — сказала шкатулка.
— Нет, я имею в виду — странно странно. Я понятия не имею, что делаю. Я просто... чувствую.
— Это и есть магия, — сказал Кошмар. — Не знание. Чувство.
— Звучит как оправдание на экзамене, когда не знаешь правильного ответа, — хмыкнула я и сделала первую петлю.

  Мир сдвинулся. Не физически. Я всё ещё стояла в том же поле, под тем же небом. Но что-то изменилось. Как будто реальность вздохнула и задержала дыхание.
  Первая петля соединила две точки на карте. Сад Незавершённых Моментов и... что-то ещё. Место, которое я не знала, но которое вдруг почувствовала - Библиотека Забытых Обещаний, где пылились слова, которые люди собирались сказать, но так и не сказали. Вторая петля. Ещё две точки. Чердак Потерянных Детских Снов. Колодец Высохших Слёз. Третья. Четвёртая. Пятая.

  Я вязала мир. Буквально. Сидела на снегу, в центре магического круга, под небом, усыпанным звёздами, и вязала. Спица двигалась сама, Нить струилась между пальцами, а Напёрсток защищал меня от... чего-то. От холода, который полз со стороны Прорехи. От шёпота, который становился всё громче.

— Ты не закончишь, — шептал Собиратель. — Ты никогда ничего не заканчиваешь. Брось сейчас. Это бессмысленно. Мир всё равно умрёт. Мой мир будет лучше.
— Заткнись, — пробормотала я сквозь зубы. — Я занята. И твои психологические манипуляции на меня не действуют.
— Ты устала. Замёрзла. Тебе страшно. Ты хочешь домой, под одеяло, с чаем и сериалом. Зачем бороться? – продолжал он.
— Потому что... — я сделала ещё одну петлю. — Потому что я больше не умею молчать, когда нужно говорить. И знаешь что? Это относится и к действиям. Я больше не буду бросать, когда нужно продолжать.

  Узор рос. Я не видела его глазами, но чувствовала. Огромный, невозможный, прекрасный. Узор из связанных ран, из соединённых разрывов, из... надежды? Да. Из надежды тоже.
  Двенадцатая петля. Тринадцатая. Четырнадцатая...
Спица остановилась. Последняя точка на карте. Прореха. Сад Незавершённых Моментов. Место, где Собиратель ждал своего часа. Я не могла просто связать её с остальными. Это было бы слишком просто. Это было бы...
— Это ловушка, — прошептал Кошмар. — Если ты соединишь Прореху с узором...
— ...я впущу его внутрь, — закончила я. — В сам узор. В ткань мира.
Тишина. Даже звёзды, казалось, замерли.
— Тогда что? — спросила шкатулка. — Оставить дыру? Незаконченный узор?
— Нет. — Йося встал на свои плюшевые лапы. — Есть другой способ. Но...
— Но?
— Но он требует жертвы.
  Конечно. Конечно, требует, когда это было иначе? Это же магия. Это же спасение мира. Когда это было легко?
— Какой жертвы?
  Йося посмотрел на меня своим единственным глазом. И я вдруг поняла, что он плачет - насколько плюшевый жираф вообще может плакать.
— Чтобы закрыть дыру, не впуская то, что внутри... кто-то должен стать стежком. Последним стежком. Тем, который держит всё вместе.
— Стать... частью узора?
— Навсегда.

  Я опустила спицу. Нить дрожала в моих руках. Напёрсток вдруг показался очень холодным.
— Нет, — сказал Кошмар. — Нет, нет, нет. Должен быть другой способ.
— Должен, — согласилась шкатулка. — Мы найдём. Мы всегда...
— Я сделаю это.

  Голос был тихим. Почти неслышным. Шарф. Мой недовязанный шарф, который я таскала с собой с самого начала. Который ворчал на мою технику вязания и отношение к жизни. Который грел меня в холодные ночи. Который был первой вещью, созданной мной.
— Нет, — сказала я. — Нет, ты не...
— Я - незаконченный, — сказал шарф. — Это моя... природа. Быть между. Ни тем, ни этим. Я идеально подхожу.
— Но ты... ты же...
— Я шарф, — сказал он мягко. — Очень самоуверенный шарф с завышенным самомнением, как ты любишь напоминать. Но всё-таки шарф. А ты — Шепотница. Та, кто слышит. Этот мир нуждается в тебе. А во мне... во мне он нуждается немного иначе.
— Это не смешно.
— Я и не шучу. — Шарф обвился вокруг моей шеи в последнем объятии. — Впервые за всё время - не шучу.

  Я плакала. Опять. Это уже просто смешно — сколько можно рыдать за один квест? У меня закончатся слёзы. И достоинство. Хотя достоинство закончилось где-то между разговором с чайником и эмоциональным катарсисом перед персонифицированными сожалениями.
— Я не хочу, — прошептала я.
— Я знаю.
— Ты мой друг.
— Я знаю это тоже.
— Я даже не успела тебя закончить.
Шарф рассмеялся, если шарфы вообще умеют смеяться.
— В этом весь смысл, разве нет? — сказал он. — Мы все — незаконченные. Все ждём своего последнего стежка. Мой просто оказался важнее, чем кто-либо думал.
Я сжала его в последний раз.
— Спасибо, — прошептала я. — За всё.
— Спасибо, что связала меня, — ответил он. — Пусть и криво.
Я подняла спицу. Шарф размотался с моей шеи и лёг рядом с Нитью.
— Готов? — спросила я.
— Нет, — честно ответил шарф. — Но, когда это кого-то останавливало?
  Я сделала последнюю петлю. Шарф вплёлся в узор - не исчез, а стал его частью. Его нити протянулись к Прорехе, обвивая края, стягивая, соединяя.
 
В этот раз сделала всё, что могла. Впервые в жизни не бросила. Не сбежала. Не выбрала диван вместо жизни. Что я чувствую? Страх. Надежду. Горе по шарфу. Странную гордость за то, что дошла так далеко. Желание чашки чая и тёплого одеяла. Как-то так, да. Но это уже завтра. Если, конечно, завтра наступит.
  Йося сейчас держит меня за руку. Ну, за палец. Плюшевой лапой. Это помогает. Шкатулка сказала что-то саркастическое, но я не расслышала. Кошмар выглядит почти... красивым в этом свете. И вероятно, он это услышал, потому что я, кажется, не умею думать молча.

;
Глава 10
Тройка с минусом за спасение мира

  Мир вздрогнул. И в этот момент Прореха завизжала. Звук был такой, будто кто-то рвал шёлк размером с континент, одновременно царапая ногтями по стеклу и наступая на хвост всем кошкам мира разом.
— Это нормально?! — крикнула шкатулка.
— Понятия не имею! — крикнула я в ответ. — Я первый раз спасаю мир!
  А потом узор вспыхнул. Магия возвращалась. И она не просто возвращалась - она врывалась, как море, прорвавшее дамбу. Как первый вдох после удушья.
  Снег под моими ногами перестал быть просто снегом. Каждая снежинка засияла изнутри - крошечные звёзды, упавшие с неба и решившие остаться. Они пели. Тихо, на грани слышимости - хор из миллиона хрустальных голосов.
— Ох, — выдохнул Кошмар.

Деревья на краю поля, те самые, что казались мёртвыми чёрными скелетами - вздрогнули. Кора на них пошла серебряными прожилками, как будто под ней проснулись реки жидкого света. Почки набухли прямо на глазах, раскрываясь цветами, которые не имели права существовать зимой: прозрачные, как утренний лёд, и тёплые, как летний полдень. Воздух загустел от запахов - мёд, хвоя, морская соль, свежая типографская краска и почему-то бабушкины пирожки. Всё  одновременно. Как будто реальность не могла выбрать один аромат и решила выдать все.
— Это... красиво, — сказал Йося. Его плюшевая шерсть светилась.

  Небо над нами перестало быть просто небом. Звёзды потекли, не падая, а танцуя, оставляя за собой светящиеся следы. Созвездия перестраивались, складываясь в узоры, которые я почти узнавала. Как будто кто-то вышивал по чёрному бархату золотом, серебром, всеми цветами, которые существуют и которые ещё не придумали.
  Я чувствовала магию. Она текла сквозь меня, как музыка, как кровь, как... как любовь? Странное сравнение. Но точное.
Мир просыпался. Не просто оживал, а именно просыпался.
— Получилось, — прошептала я. — Получилось?
 
Мир был живым. По-настоящему живым. Дышащим, чувствующим, осознающим. И я сделала это. Я. Которая не может закончить шарф.
  Я должна была чувствовать триумф. Гордость. Хоть что-то героическое. Музыка должна была играть, желательно оркестровая, с нарастающими скрипками. Кто-то должен был аплодировать. Вместо этого я стояла на снегу, с замёрзшим носом, мокрыми от слёз щеками и совершенно опустошённая.

— Это всё? — спросила я. — Мы... победили?
— Технически — да, — сказал Кошмар, снова начиная клубиться. — Прореха закрыта. Собиратель заперт. Магия восстановлена. Мир спасён.
— Тогда почему я чувствую себя так, будто только что сдала экзамен, к которому не готовилась, и не понимаю, получила ли хотя бы тройку или идти на пересдачу?

— Потому что ты не герой.
Голос был новым. Незнакомым. И шёл откуда-то снизу. Я опустила глаза и увидела ёлочный шар - откуда он взялся?! — лежащий в снегу прямо у моих ног. Старый, потёртый, с облупившейся позолотой. Такие висели на ёлке у бабушки, и я каждый год боялась их разбить.
Но отражение в нём было не моим. То есть, технически моим. Моё лицо, мои глаза, моя нелепая шапка с помпоном, который давно потерял всякую форму и теперь больше напоминал грустный комок шерсти. Но выражение было другим. Уверенным. Спокойным. Почти снисходительным.
— Ты не герой, — повторило отражение. — Ты никогда не хотела им быть. Помнишь?
Я помнила.

Сегодня утром - целую вечность назад, я лежала в кровати и думала о том, что не хочу вставать. Что не хочу ничего решать. Что хочу просто существовать, тихо и незаметно, без великих миссий и космической ответственности.
— Я не просила об этом, — сказала я вслух.
— Нет, — отражение улыбнулось. — Но ты сделала это. Вопрос - чувствуешь ли ты себя героем теперь?
— Я чувствую себя... — я задумалась. — Уставшей. Замёрзшей. Потерявшей друга. Сильно недооценившей сложность всего этого мероприятия. И немного голодной, если честно. Я, кажется, не ела с утра.
— И это нормально.
— Это депрессивно.
— Это человечно, — отражение в шаре наклонило голову. — Герои в историях всегда знают, что делать. Всегда уверены. Всегда готовы. Но ты - не история. Ты настоящая. А настоящие люди... Настоящие люди делают невозможное и потом стоят посреди поля, не понимая, что произошло, и хотят домой, под одеяло, и какао.
— Откуда ты это знаешь?
— Я - это ты. Та часть, которая обычно молчит. Та, которая знает, что ты сильнее, чем думаешь, — отражение вздохнуло. — И та, которая должна тебя предупредить.
У меня похолодело внутри — и не от мороза.
— Предупредить о чём?
Отражение указало куда-то за мою спину.
— Об этом.
Я обернулась.

Сначала я не поняла, что вижу. Северное сияние всё ещё танцевало в небе, звезды все еще распускались цветами, снег всё ещё искрился. Но там, на горизонте, где небо встречалось с землёй... там было что-то неправильное.
  Не темнота. Темнота была везде, ночь всё-таки. Это было... отсутствие. Пятно абсолютного ничего, которое медленно расползалось, пожирая звёзды, сияние, сам свет.
— Что это? — прошептала я.
Кошмар свернулся в тугой клубок.
— Черная Бездна, — сказал он голосом, в котором впервые за всё время звучал настоящий страх. — Древнее Зло, которое было здесь до магии. До света. До всего. Оно спало, пока магия умирала - нечем было питаться. Но теперь...
— Теперь магия вернулась, — закончила шкатулка. — И разбудила его.

Конечно. Конечно, разбудила. Потому что, когда это спасение мира обходилось без непредвиденных последствий? Это же было бы слишком просто. Это было бы нечестно по отношению к многовековой традиции: герой побеждает зло и случайно будит зло ещё большее.
— Подождите, — сказала я. — То есть я только что починила мир, и тут же его сломала? Снова? По-другому?
— Не сломала, — возразил Йося. — Просто... разбудила кое-что. Случайно.
— О, ну это меняет дело. «Случайно». Запишу в резюме: «Спасла мир от одного апокалипсиса, попутно запустив другой. Многозадачность наше всё!».

  Черная Бездна, если это действительно была она продолжала расти. Звёзды гасли одна за другой, как будто кто-то задувал свечи.
— Нам нужно что-то делать, — сказала шкатулка.
— Гениальное наблюдение. Что именно? – я посмотрела на каждого.
Тишина.

— Кто-нибудь? — я оглядела свою команду: потрёпанную шкатулку, плюшевого жирафа с одним глазом, клубящийся кошмар в форме комка пыли. — Хоть какие-то идеи? План? Хотя бы смутное предположение?
— Я знаю ритуалы, — сказал Кошмар. — Но ни один из них не работает против чего-то, что существовало до ритуалов.
— Я был Хранителем, — сказал Йося. — Но я не помню, как бороться с тем, что старше памяти.
— Я шкатулка, — сказала шкатулка. — Я просто... храню мысли. И съязвить могу, но это вряд ли поможет.

  Я посмотрела на надвигающуюся пустоту. Потом на ёлочный шар, в котором моё отражение смотрело на меня с выражением «ну, я предупреждала».

— Отлично, — сказала я. — Просто отлично. Значит, план такой: мы не знаем, что это. Мы не знаем, как это остановить. Мы не знаем, чего оно хочет, хотя, судя по названию, вероятно, жрать. И у нас примерно... — я оценила скорость, с которой пятно расширялось. - Час? Два? Пока оно не доберётся сюда и не сожрёт нас вместе со всей возрождённой магией.
— Звучит правильно, — подтвердил Кошмар.
— Замечательно, — я подняла ёлочный шар, сунула его в карман к потухшей карте и решительно развернулась в сторону... ну, хоть куда-нибудь. — Тогда у нас есть час или два, чтобы найти ответ.
— Где? — спросил Йося.
— Понятия не имею. Но я только что связала мир, используя недовязанный шарф и нашла три артефакта, о существовании которых не знала ещё двое суток назад. Думаю, импровизация - это теперь официально мой метод.
— Это не внушает уверенности, — заметила шкатулка.
— Мне тоже, — я закинула рюкзак на плечо. — Но знаете, что я поняла за сегодня? Уверенность переоценена. Главное - делать. Даже если не знаешь что. Даже если страшно. Даже если...
Я замолчала.

— Ладно, — сказала я, обращаясь к своей странной, потрёпанной, невозможной команде. — Новый план: побеждаем древнее зло, которое я же и разбудила. И, может быть, после этого - домой, под одеяло, с какао.
— Это безумие, — сказал Кошмар.
— Добро пожаловать в мою жизнь.

  Я сделала первый шаг навстречу подступающей тьме. За спиной северное сияние танцевало над миром, который я только что спасла. Впереди разрасталась пустота, которую я только что разбудила. Впереди нас ждали проблемы, которых мы пока даже не представляли. А инструкцию к их решению никто не предложил. Но, я ни о чем не жалею.
;
Глава 11
 Официальная няня вселенского баланса

  Воздух вокруг меня загустел, но не от магии или холода. Он завибрировал, как мембрана гигантского динамика. Снежинки замерли в полете, северное сияние нажало на паузу.
— Эй, — насторожилась шкатулка.
  Прямо передо мной, на уровне глаз, воздух сгустился в дрожащую золотистую сферу. Она не была предметом. Она была обещанием.
— Бери, — шепнул ветер. — Это твоё.

Я ожидала чего угодно. Меч Кладенец (желательно с инструкцией и автонаведением). Бесконечный запас кофе. Ну, или хотя бы тёплые носки, потому что пальцы на ногах я не чувствовала уже минут сорок. Но сфера лопнула, и вместо предмета меня накрыло звуком. Это были не пафосные фанфары и не ангельское пение. Это был скрежет.
Тихий, немного ржавый, металлический скрежет ключа, поворачивающегося в замке. Два оборота. И лёгкий удар плечом в дверь, которая вечно заедала от сырости.
Я замерла, забыв, как дышать.
Этот звук выдернул меня из заснеженного поля и швырнул на несколько лет назад. В узкий коридор перед кухней, где пахло жареной картошкой с луком и яблоками. Это был звук того, как бабушка приходит с мороза в дом, отряхивая валенки.
  В этом звуке не было магии. В нём было что-то гораздо более мощное и совершенно недоступное мне сейчас: абсолютная, железобетонная безопасность.  Этот щелчок замка означал, что внешний мир с его двойками по математике, злыми собаками и холодом остался за дверью. Что проблемы теперь будет решать кто-то взрослый, а моё дело - просто быть маленькой и смотреть мультики.
— Что это? — скривился Кошмар, отпрянув. — Звучит как...
— Звучит как несмазанные петли, — резюмировала шкатулка.

  Я стояла, глотая слёзы, которые мгновенно замерзали на щеках, и чувствовала себя полной идиоткой. Великая Шепотница. Спасительница миров. Девушка, которая только что связала реальность спицами.
А на самом деле - просто испуганный ребёнок, который мечтает услышать, как поворачивается ключ в замке, чтобы можно было перестать быть сильной. Чтобы кто-то другой вошёл, снял ботинки и сказал: «Ну что, опять апокалипсис? Ладно, ставь чайник, сейчас разберёмся».
Ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом. Мир дарил мне звук безопасности в тот самый момент, когда я шагала в пасть к абсолютной неизвестности.
«Ты больше не та, кто ждёт за дверью, — говорили мне Хранители сотней голосов. — Теперь ты та, кто поворачивает ключ. Ты все сможешь. Мы с тобой».
Я стояла посреди снежного поля и плакала. Опять. В третий раз за эту ночь. Или четвёртый? Я сбилась со счёта. Мои слёзные железы определённо заслуживают премию за выносливость.
— Спасибо, — прошептала я, вытирая нос рукавом пальто. — Очень трогательно. И невероятно жестоко. У вселенной, оказывается, садистское чувство юмора. Мы поладим.

Я глубоко вдохнула морозный воздух, в котором теперь, кроме хвои и озона, мне мерещился запах той самой жареной картошки.
  Звук стих, но ощущение осталось. Тепло где-то под рёбрами. Не то, которое греет, а то, которое не даёт сломаться.
— Ну что? — я посмотрела на свою команду: одноглазого жирафа, ворчливую шкатулку и комок депрессивной пыли. — Вы слышали? Ключ повернулся. Дверь открыта.
— Куда? — уточнил Йося.
— Туда, где мы никому не нужны, но куда всё равно попрёмся, — я поправила рюкзак и шагнула к чернеющей Бездне.

Мы шли навстречу пустоте. Звучит как начало плохого анекдота. «Заходят в бар Шепотница, жираф и Кошмар...» Только бара не было. Была бесконечная снежная равнина и надвигающаяся тьма, которая выглядела так, будто сама вселенная решила сэкономить на пикселях.
— Может, оно дружелюбное? — предположила я на уровне бреда. — Может, оно просто хочет обняться?
— Чёрная Бездна, — напомнил Кошмар. — Древнее зло. Существовало до света.
— Ну, я тоже по утрам существую до света. И кофе, - я пожала плечами.
— Эй, — сказала шкатулка. — Что это у тебя в кармане светится?

  Я не сразу поняла, о чём она. Карта давно потухла. Ёлочный шар тоже не светился, я проверила.
  Но в другом кармане - том, который я почти никогда не использовала, потому что в нём дыра, что-то мерцало слабым светом. Я засунула руку и вытащила... Конверт.
  Старый, пожелтевший, с загнутыми углами. Бумага была такой ветхой, что казалось - один неосторожный вдох, и она рассыплется в пыль. Мой адрес на конверте. Бабушкин почерк.
  «Моя дорогая, Если ты читаешь это письмо, значит, я была права. Значит, ты — Шепотница, как и я. Как и моя бабушка. Как и её бабушка до неё.
  Не злись, что я не рассказала раньше. Ты бы не поверила. Ты бы решила, что я выжила из ума. Хотя, давай честно, я немного выжила. Кто в здравом уме разговаривает с чайником?»
Я усмехнулась сквозь слёзы.
  «Ты, наверное, уже сделала первую часть - разбудила мир. Связала его. Использовала артефакты, которые я спрятала для тебя так давно. Молодец. Я знала, что справишься. Даже если ты сама в это не верила.
  Но теперь перед тобой стоит кое-что другое. Чёрная Бездна, верно? Древняя тьма, которая была здесь до света?
  Вот что я не успела тебе рассказать: её нельзя победить. Но, и это важно - её не нужно побеждать. Видишь ли, детка, мир - это не только свет. Это и тьма тоже. Магия - не только добрая. Она и тёмная тоже. И между ними должно быть равновесие. Всегда.

  Когда магия умирала, тьма спала - не от чего было питаться. Теперь магия вернулась и тьма проснулась вместе с ней. Это не зло. Это необходимость. Как ночь после дня. Как зима после лета. Как твоё ужасное настроение по утрам до нормального человеческого состояния днём».
— Это было необязательно, бабушка, — пробормотала я.
  «Твоя задача - не уничтожить тьму. Твоя задача - держать равновесие. Слышать, когда оно нарушается. Чувствовать, когда тьма пытается взять больше, чем ей положено. Или, когда свет становится слишком ярким - да-да, и такое бывает. Слепящий свет так же опасен, как и кромешная тьма.
  Ты - Шепотница. Ты слышишь вещи. Теперь будешь слышать и это: шёпот равновесия. Шёпот границы между светом и тьмой. Это не проклятие, хотя иногда будет казаться проклятием. Это дар. Очень неудобный, плохо задокументированный, без технической поддержки - но дар.
Я люблю тебя.
Твоя бабушка, которая слышала тебя с самого начала».

  Я стояла посреди снежного поля, с письмом в руках.
— Равновесие, — прошептал Кошмар. — Конечно. Как я мог забыть...
— Ты знал? — спросила шкатулка.
— Я кошмар. Я - часть тьмы. Я должен был знать. Но когда магия умирала... я забыл. Мы все забыли.

  Чёрная Бездна продолжала приближаться. Но теперь я смотрела на неё иначе. Не как на врага. Как на... собеседника?
— Эй! — крикнула я в пустоту. — Ты меня слышишь?
Тьма замерла. Не остановилась, а именно замерла, как будто прислушиваясь.
— Я - Шепотница, — сказала я, чувствуя себя абсолютно нелепо. — Я слышу вещи. И, видимо, теперь должна слышать и тебя. Так что давай поговорим?

  Тишина. А потом - шёпот. Не слова, не звуки - что-то древнее, что-то, что существовало до языков. Я не поняла его умом. Я почувствовала его.
Голод. Одиночество. Забытость.
— Ты была одна, — сказала я. — Всё это время. Пока магия умирала, пока мир забывал о чудесах, ты спала. Одна. В пустоте.
Да.
— Это грустно, - кивнула я.
—Грустно?
Тьма не понимала слова. Оно было слишком человеческим.
— Печально, — попробовала я. — Больно. Одиноко.
— Да.
— Но теперь магия вернулась. И ты проснулась. И ты голодна. Я понимаю, — я сделала шаг вперёд. — Но, если ты съешь всё - снова останешься одна. Снова будешь спать в пустоте.
— Нет. Не хочу.
— Тогда давай договоримся, - я развела руки в стороны, словно пыталась обнять Бездну.

  Переговоры с Древним Злом - это не то, к чему готовят на уроках дипломатии. В основном потому, что Древнее Зло не очень хорошо понимает концепцию «компромисса». Для него существует только «всё» или «ничего». Но я была упряма. И устала. И, честно говоря, слишком вымотана, чтобы бояться.
— Слушай, — сказала я Бездне. — Я предлагаю вот что. Ты не жрёшь весь свет разом. Ты берёшь понемногу, ровно столько, сколько нужно для баланса. А я слежу, чтобы свет не пытался тебя уничтожить. Потому что, между нами, светлая магия тоже может быть той ещё занозой. Слепящий оптимизм, бесконечные единороги, радуги везде - это утомляет.
—Ты будешь следить?
— Буду. Это моя работа теперь, видимо. Присматривать за равновесием. Слышать, когда что-то идёт не так. Шептать обеим сторонам, чтобы они не зарывались.
— Зачем тебе это?
— Потому что! — резко ответила я. — Потому что мир без тьмы - это не мир. Это плохо освещённая декорация. Нам нужны тени, чтобы ценить свет. Нужен страх, чтобы знать храбрость. Нужны кошмары, — я покосилась на Кошмара, — чтобы ценить хорошие сны.
— И ты не боишься?
— О, я в ужасе, — честно призналась я. — Но это ещё никогда меня не останавливало. В смысле, остановило бы, если бы я дала себе время подумать. Но я стараюсь не думать. Помогает.

  Бездна молчала долго. Так долго, что я начала подозревать, что она уснула. Или переваривала мои слова. Или решала, съесть меня сейчас или оставить на десерт. А потом отступила. Медленно, неохотно, но отступила. Тьма втянулась в себя, как будто схлынувший прилив, оставляя за собой звёзды, которые, казалось, светили ещё ярче от контраста.
— Договорились, — прошептала Бездна.
— Договорились, — эхом ответила я.

  Мы стояли на том же поле, но оно изменилось. Небо больше не было просто небом: оно было живым, дышащим, осознающим. Звёзды переговаривались шёпотом, который я теперь слышала - тихий, как шелест страниц. Где-то на границе восприятия клубилась Тьма - не угрожающе, а как тень, которая знает своё место.
— Это было... — начала шкатулка.
— Безумие? — предположила я.
— Я хотела сказать «впечатляюще». Но да, безумие тоже подходит.
— Ты только что заключила договор с Древним Злом, — сказал Кошмар. — Используя здравый смысл и сочувствие. Это не должно было сработать.
— Добро пожаловать в мою жизнь, — повторила я. — Здесь ничего не работает так, как должно.
Йося подковылял ко мне и ткнулся плюшевой головой в мою ногу.
— Ты молодец, — сказал он. — Твоя бабушка гордилась бы.
— Моя бабушка оставила мне письмо, которое я должна была найти в нужный момент. Она была либо провидицей, либо сумасшедшей.
— Одно другому не мешает.
— Справедливо.

  Мы шли домой.
  Не было волшебного портала, не было драматического перехода из одного мира в другой. Просто шли. Через поле, под небом, которое медленно светлело на востоке.
  Ночь Расплетённых Звёзд заканчивалась. Самая длинная ночь года уступала место рассвету.
— Что теперь? — спросил Йося.
— Теперь? — я подумала. — Теперь завтрак. Душ. Сон. Желательно именно в этом порядке, хотя я могу и перепутать.
— А потом?
— Потом... — я посмотрела на небо, где последние звёзды гасли в предрассветном свете. — Потом я буду слушать. Вещи, которые говорят. Мир, который дышит. Бездну, когда она проголодается. Свет, когда он станет слишком ярким. И буду держать равновесие.
;
Глава 12
Мир спасён, чайник кипит, всё по расписанию

Дом показался из-за поворота, как старый друг, который ждал у окна всю ночь.
Раньше я видела его иначе. Облупившаяся краска на ставнях - недостаток. Покосившееся крыльцо - проблема. Труба, из которой вечно тянуло дымком даже летом - странность, требующая вызова печника.
Теперь я смотрела и видела другое. Дом был старым кораблём, бросившим якорь посреди снежного моря. Его стены - борта, повидавшие сотни штормов и не сдавшиеся ни одному. Окна светились изнутри тёплым янтарём - маяки, зовущие путников домой. А труба была мачтой, на которой вместо флага развевался дым, пахнущий хвоей и чем-то сладким.
— Он ждал, — сказала я.
— Дома всегда ждут, — отозвался Йося. — Это их работа.
— И единственное, что они делают хорошо, — добавила шкатулка. — Кроме того, чтобы скрипеть половицами в три часа ночи.

Я поднялась на крыльцо. Ступеньки заскрипели: — О, это ты. Наконец-то.
Дверь открылась сама.
— Добро пожаловать домой, — сказал дом голосом, похожим на потрескивание дров в камине. — Я слышал, вы спасли мир?
— Технически - дважды, — уточнила я, переступая порог. — Хотя второй раз был скорее дипломатической миссией.
— Дважды за одну ночь. Неплохо для человека, который утром не мог решить, вставать ли вообще, - скрипнули стены.
— Эй. Я всегда знала, что во мне скрыт потенциал. Просто он очень глубоко скрывался. Под слоями прокрастинации.

  Кухня встретила меня запахом, которого не должно было быть. Чай. Свежезаваренный чай с чабрецом и мёдом. Именно так заваривала бабушка - крепко, сладко и с какой-то необъяснимой магией, превращающей обычные листья в теплое утешение.
Чайник стоял на плите и булькал.
— Ты сам? — спросила я.
— А кто ещё? — чайник звякнул крышкой. — Я слышал, как вы возвращались. За три километра. Эта шкатулка скрипит так, что мёртвого разбудит.
— Я не скриплю! — возмутилась шкатулка. — Это мой характерный тембр.

  Я опустилась на стул, тот самый, продавленный, с вышитой подушечкой. Он принял меня, как старый друг принимает объятие.
— Ну, — сказал чайник, наливая чай в чашку, которая услужливо подползла поближе. — Рассказывайте. Я тут всю ночь кипел от волнения. Буквально.
  Йося устроился на столе, свесив плюшевые лапы. Шкатулка села рядом - если шкатулки вообще умеют садиться. Кошмар растёкся по подоконнику дрожащим туманом, время от времени поднимая что-то похожее на голову.
— С чего начать? — спросил Йося.
— С начала, — предложил чайник.
— Начало было утром, — сказала шкатулка. — Она не хотела вставать. Лежала и страдала. Как обычно.
— Эй! — возмутилась я.
— Что? Это правда. Ты буквально спорила с будильником о смысле существования.
Чайник хмыкнул паром.

— Потом была карта, — продолжил Йося. — Из пыли. Он её нарисовал, — Жираф кивнул на Кошмара.
— Да, это я помню, - кивнул чайник. – Еще он устроил за диваном бардак.
— Это не бардак! — возмутился Кошмар. — Это экосистема.
— Экосистема из носков и страха, — уточнила шкатулка.
— Сбалансированная экосистема.

Я отпила чай и почувствовала, как тепло разливается внутри. Не только от напитка, от всего. От голосов, от скрипа стен, от ощущения, что я дома. Дом слушал всеми своими досками, балками и трубами. Я чувствовала его внимание, как чувствуешь взгляд в спину.
— А потом? — спросил чайник.
— Потом были Незавершенные Моменты, — сказала шкатулка. — Целый сад. Все решения, которые она не приняла. Все слова, которые не сказала.
— Звучит депрессивно, - булькнул чайник.
— Было депрессивно. Она плакала.
— Я не плакала! — запротестовала я. — У меня просто... глаза промокли. От влажности.
— В саду, сделанном из твоих собственных сожалений?
— Там была... эмоциональная влажность.
Чайник снова булькнул - кажется, это был смех.

— Потом был Собиратель Эха, — продолжил Кошмар, и его голос стал серьёзнее. — Древняя сущность. Копила магию в четырнадцати точках мира. Хотела уничтожить реальность и создать свою.
— Злодей? — уточнил чайник.
— Классический, — подтвердила шкатулка. — С планом мирового господства и всем прочим. Не хватало только чёрного плаща и зловещего хохота.
— Он шептал, — сказал Йося. — Пытался её сломать. Говорил, что она ничего не закончит. Что всё бессмысленно.
— И? — чайник повернулся ко мне.
— И я сказала ему заткнуться, — пожала плечами я. — Я была занята.
Кухня наполнилась смехом, если можно назвать смехом скрип шкатулки, бульканье чайника, шелест Кошмара и тихий скрип дома.

— А шарф? — спросил чайник осторожно. — Тот ворчливый? Который всегда критиковал твою технику вязания?
Я опустила глаза в чашку. Чай отражал свет, тёплый, янтарный, живой.
— Он стал частью узора, — сказал Йося тихо. — Последним стежком. Тем, который держит всё вместе.
— Он умер? – спросила чашка в моих руках.
— Нет, — покачала головой я. — Он изменился. Он теперь везде. В каждом шве, который держит мир. В каждой связи между вещами. Он был незаконченным, и теперь он закончен. По-своему.
Чайник помолчал.
— Он был хорошим шарфом, — сказал он наконец. — Ворчливым, самодовольным, с манией величия, но хорошим. Он грел тебя, когда другие не могли.
— Грел, — согласилась я. — И ворчал. И критиковал. И был рядом. Всегда.
Шкатулка тихо скрипнула - кажется, это был её способ выразить сочувствие.

— А потом была Бездна, — продолжил Йося. — Черная. Древняя. Голодная.
— Ещё один злодей? — устало спросил чайник.
— Нет, — сказала я. — Просто одинокая. Очень-очень одинокая. Спала, пока магия умирала. Проснулась, когда магия вернулась. Хотела съесть всё, но только потому, что не знала другого способа существовать.
— И ты?
— Поговорила с ней.
— Поговорила, - уточнил чайник.
— Ага.
— С Древней Чёрной Бездной, - чайник снова булькнул. И в этом бульке слышался сарказм.
— Ну, — я пожала плечами. — Я - Шепотница. Я разговариваю с вещами. Бездна - тоже своего рода вещь. Очень большая. Очень старая. Очень голодная. Но - вещь.
Чайник повернулся к шкатулке.
— Она серьёзно?
— Абсолютно, — подтвердила шкатулка. — Стояла посреди поля и убеждала космическую пустоту не жрать вселенную. Аргументами. И сочувствием. Я до сих пор не понимаю, как это сработало.
— Это называется дипломатия, — гордо заявила я.
— Это называется безумие, — возразил Кошмар.
— Одно другому не мешает.

  За окном светлело. Рассвет красил снег в розовые и золотые тона, как будто кто-то рассыпал по миру сахарную пудру и мармелад.
Я сидела на своём стуле, с чашкой чая, окружённая говорящими вещами и чувствовала покой. Странный, непривычный, почти пугающий покой.
— Что теперь? — спросил дом. Его голос был тихим, почти робким.
— Теперь? — я огляделась. — Теперь ничего. В смысле, ничего особенного. Завтрак. Сон. Может, ванна.
— И всё?
— И всё.
Дом скрипнул недоверчиво.
— Ты только что спасла мир. Дважды. Заключила договор с Древним Злом. Стала хранительницей равновесия между светом и тьмой. И теперь просто будешь жить?
— А что, есть варианты?
— Фанфары? Парад? Хотя бы медаль?
— У меня есть чай, — сказала я. — И вы. Этого достаточно.

  Вещи молчали. Но это было хорошее молчание - полное, тёплое, как одеяло, в которое заворачиваешься зимним утром.
— Ты изменилась, — заметила шкатулка наконец.
— Да? — я посмотрела на свои руки. Те же руки. Те же обкусанные ногти. Те же шрамики и мозоли. — Не вижу.
— Не снаружи. Внутри. Ты, — шкатулка помолчала, подбирая слова. — Ты как будто наконец услышала себя. Не только нас. Себя тоже.
— Возможно, — согласилась я. — А возможно, я просто очень устала и всё вижу в романтическом свете.
— Это тоже работает.

  Йося заполз ко мне на колени. Его плюшевая шерсть была тёплой, по-настоящему тёплой, как будто внутри него горел маленький огонёк. Я посмотрела в окно. Где-то там, за горизонтом, лежал мир, который я связала. Полный ран, превращённых в рубцы, ставших узорами. И узоров, в которых навсегда остался мой ворчливый недовязанный шарф.
  Я сидела в своём старом доме, который был кораблём, и маяком, и убежищем одновременно. Рядом дремал плюшевый жираф, который когда-то был Хранителем. На столе стояла шкатулка, которая помнила все забытые мысли. Под стулом клубился Кошмар, который больше никого не пугал, разве что случайных пауков.
Чайник напевал на плите тихую, уютную мелодию, похожую на ту колыбельную, которую я помнила, но не могла воспроизвести.
  Дом скрипел как старый кот, который наконец дождался хозяина и теперь мурлычет всеми своими балками.
— Знаете что? — сказала я в никуда и во всё сразу. — Это было неплохо.
— Неплохо?! — возмутилась шкатулка. — Апокалипсис, древние артефакты, жертва шарфа, переговоры с космической пустотой - и ты говоришь «неплохо»?!
— Ну, — я отпила чай. — Для первого раза.
— А ты планируешь второй?!
— Вселенная сама решит.
  За окном, на самом краю слышимости, что-то прошелестело. Может, ветер. Может, снег. А может шёпот мира, который знал, что его слышат. Который знал, что есть кто-то, кто будет слушать всегда.
Я улыбнулась и закрыла глаза. Приключение закончилось.
Но история только начиналась.

— Она уснула, — прошептал Йося чайнику час спустя. — Прямо за столом.
— Героическое завершение, — хмыкнула шкатулка.
— Она храпит, — заметил Кошмар.
— Всегда храпела, — отозвался дом. — Но это наша храпящая спасительница миров. И мы её любим. Вещи замолчали, довольные, сытые тишиной, полной смысла. За окном начинался новый день.
Первый день мира, который наконец-то проснулся.