Повесть об убегающей молодости

МИРЫ НАИЗНАНКУ. МИР НОМЕР НОЛЬ

КНИГА ТРЕТЬЯ

ПОВЕСТЬ ОБ УБЕГАЮЩЕЙ МОЛОДОСТИ

                громче музыка играй
                ободряй забаву зверю
                если есть кому-то рай
                я в него теперь не верю
                Алексей Цветков


                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                ГЛАВА ПЕРВАЯ
                Место действия – Андрианаполь
             Время действия – 12 – 14 декабря 2012 года

                I

Мне сегодня исполнилось тридцать.

Вообще-то тридцатник мне должен был стукнуть в полшестого утра, но где-то уже с половины четвертого я лежала с широко распахнутыми глазами и ждала этого исторического момента.

Но вот наконец-то минутная стрелка на прикроватных часах догнала маленькую и замерла ровно на середине круга.

Вот и всё.

Моя молодость кончилась.

Не зажигая верхнего света я прошлёпала босиком в гостиную и подошла к мини-бару. Не найдя там шампанского, налила себе полный бокал «Мартини», но потом неожиданно вспомнила, что «Мартини» (разумеется «драй») – это любимый напиток моего мужа и с омерзением выплеснула содержимое бокала на пол.

Кроме «Мартини» в переливающейся пещерке бара стояли: виски «Блэк лейбл», армянский коньяк «Ахтамар», пара початых бутылок «Бордо» урожая 1989 года, большая бутылка водки «Финляндия» и какой-то пузатый французский ликёр с ядовито-зелёной наклейкой. Немного подумав, я налила полбокала ликёра и на треть разбавила его водкой.

Девушка я малопьющая и проглоченный залпом ядрёный коктейль ударил по мозгам капитально. Пол под ногами вовсю зашатался, темноту распорола какая-то фиолетовая молния, и покорная ваша служанка, с превеликим трудом отыскавши дорогу обратно, как подкошенная рухнула в свою одинокую койку.


                II

Проснулась я в половине второго. Вовсю звонил телефон. Я вслепую нашарила трубку и поднесла её к уху. Из трубки выплёскивался отвратительно бодренький голос мужа. Не буду вам врать, что его баритон добавил мне в тот день оптимизма.

– Приветик, всё дрыхнешь? – спросил меня ласковый голос законного.

– Угу.

– Что ж, прими мои искренние.

– Сенкью.

– Скромная сумма в твёрдой валюте, как всегда перечислена на твой личный счёт.

– Сенкью уан мо тайм («И ещё раз – спасибо»).

– И ты даже не поинтересуешься её размерами?

– Ай эм сётенли поинтересуюсь. Хау мач?  («Сколько?»)

– Ровно столько же, сколько и все предыдущие годы. Правда, в виду неожиданно нагрянувшего юбилея, к цифре прибавился лишний ноль.

– Сенкью.

– И это всё?! – возмутился супруг.

– Ну, хорошо. Сенкью вери-вери-вери мач. Фэнкс э мильон, май дарлинг. («Спасибо большое. Миллион благодарностей»). Доволен?

– Более или менее. Как ты намерена справить свой юбилей?

– А… никак.

– То есть?!

– Да кому я нужна?

– Как кому? Как кому? А… Никита?

– С позавчерашнего дня, – сообщила я максимально бесстрастным голосом, – сэр Никита шествует в сторону леса.

– Понятно-понятно, – баритон мужа выдал тревогу, – И что, это… серьезно?

– Да куда уж серьёзней. 29-го у него свадьба.

– Да, это очень хреново. А какой-нибудь там… заместитель?

– Какой заместитель, май дарлинг? Я – девушка нудная и до предела серьёзная. Тебе ли это не знать?

– Понятно-понятно, – вконец опечалился муж. – Ну, тогда созови всех подруг. Всех их мужей, сыновей и любовников.

– Не хочу никого видеть.

– И даже… меня? 

– Шутить изволите?

– Если честно, то да. Изволю. Хотя где-то на днях по-любому нагряну. И не забудь, что в субботу у нас выход в общество. Ежегодный придворный благотворительный бал в пользу умственно отсталых подростков.

– Что? При полном параде? Со всеми брюликами?

– Упаси боже! – пискнул супруг. – Ни-ка-ких дра-го-цен-нос-тей. Всё должно быть максимально скромно.

– Ладно-ладно, – через силу буркнула я. – Ты бы знал, как мне это всё надоело.

– А как я-то люблю балы!

– Я не про балы, а про всё остальное.

– Ну знаешь что, дорогуша, – разозлился супруг, – ты со мною играла не в тёмную. Бачили очи, шо купували.

– Бачили-бачили… ох, и какая же я была идиотка!

– Ну знаешь что, милая, – продолжал злиться Генрих, – на свете живут миллионы женщин, мечтающих поменяться с тобою местами.

Я грустно вздохнула и ничего не ответила.

– Что ж… молчание – знак согласия, – торжествующе заключил мой благоверный и, как воспитанный человек, моментально переменил тему. – А когда приезжает малой?

– Через пару недель. Тоже двадцать девятого.

– Я заскочу?

– Естественно.

– Как он?

– Хреново. Сплошные «оч. поср.».

– Да-а… – вновь опечалился Генрих, – сыночек не в папу. Что, может, и к лучшему. Ну ладно, зайчонок, прости, но у меня здесь дела. Охренительно-неотложные. Такие дела, что, если я их завалю, меня ведь, без шуток, за яйца подвесят. Так что я отключусь, а ты там, давай-ка, не вешай носика. Хорошо?

– Хорошо.

– Ну, чао, бомбино!

Голос в трубке замолк.

А я ещё какое-то время повалялась в постели, но потом всё же встала, зевнула и осторожно взглянула в зеркало.

Из зеркальных глубин на меня с прищуром смотрело опухшее от пьянства лицо тридцатилетней женщины.


                III

«Всё это великолепно, – подумала я двое суток спустя, – но, хочешь – не хочешь, мне надо готовиться к этому идиотскому сборищу».

Я оглядела свой не слишком богатый, увы, гардероб и сдуру выбрала чёрное. Но, чуть подумав, нашла его чересчур старомодным и решила примерить что-нибудь посовременней. Например, это бежевое от Родари

Гм-гм-гм.

Ну, вообще-то, более чем.

Но – увы!

Это тоненькая, как паутинка, хламида требовала совершенно особенную, попадающую точно ей в тон пару туфель. Такая в моём гардеробе, конечно, имелась, но – с небольшими нюансом.

За те два с чем-то раза, что я уже надевала хламиду с туфельками, платье осталось практически новым, таким, как будто с него полминуты назад сорвали магазинный ярлык, а вот так на туфлях успел постареть и покрыться еле заметной сетью морщинок. Так что для мероприятия класса «А» эти туфли уже не годились.

И мне теперь оставалось либо примерить хламиду с другими, чуть-чуть фальшивящими по тону туфлями, либо полностью взять и похерить этот наряд. Я ещё раз примерила чёрное и от отвращения едва не выматерилась.

Потом надела Кабани с кофейными лодочками.

Нет, мать, не то.

Муаровая «Леди Ди» с изумрудной вуалью.

О, господи!  Женщина-вамп.

(Для завершения образа осталось лишь закурить пахитоску, воткнуть в глаз монокль и отправиться на какое-нибудь лесбийское сборище).

Приталенное голубенькое.

Хм…

Генриху точно б понравилось. Сама Мисс Невинность. Но…

Но корчить валдайскую девственницу после пяти абортов, это – not in my line («…не в моём стиле»).

Прямоугольное платье без выреза.

Нет, снова не то.

Хотя, конечно же… стильно. Приветик из golden sixties. Make love, not war («…из золотых шестидесятых. Занимайся любовью, а не войной»). Напрашивается полуметровый шиньон и размазюканные на половину лица наивные с понтом глазищи.

Нет-нет, не сегодня.

Какая-то тёмно-лиловая сетка, едва прикрывающая соски.

Нет, Генриха хватит удар.

Псевдоиспанское платье из алого шёлка.

Гм-гм-гм…

Из глубины огромного зеркала на меня смотрела Карменсита.

                Тореадор, смелее в бой!

И так далее.

А вот это, кажется, то.

Мне ужасно хотелось воткнуть в свои чёрные волосы алую розу, но это был бы уже перебор. Пришлось ограничиться коралловой диадемой.

Правда, Генрих что-то там вякал насчёт драгоценностей, но, во-первых, кораллы – отнюдь не бриллианты, а, во-вторых, генерал перетопчется.

Как говорится, терпел и не такое.


                V

Oh, mein Gott!

Fuck that shit!!!

С каким наслаждением я послала бы к чёрту и этот дурацкий бал, и этого идиотского мужа и все их приписанные к счёту ролики, но…

Не могу.

Во-первых, привыкла, а, во-вторых, боюсь.

Боюсь до жути.

До блёва.

До обморока.

Я ОЧЕНЬ боюсь своего внимательного и вежливого мужа. Для него убить человека намного проще, чем нам с вами зарезать курицу.


.                ГЛАВА ВТОРАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 15 декабря 2012 года


                I

В полдесятого вечера за мною заехал чёрный «Хорьх» мужа. Самого Генриха в просторном, как средних размеров комната, «Хорьхе» не было, и почти всю дорогу мне пришлось довольствоваться обществом шофёра – очень высокого и очень худого брюнета с лицом невыразительным, словно пуговица.

За пару кварталов до цели ко мне подсел муж. В своём бальном наряде муж выглядел просто великолепно. Настолько sharmant, что это было почти ridicule («Так безупречно, что это было на грани смешного»). В своём white tie («официальный вечерний наряд») он походил уже даже не на джентльмена, а на актёра, играющего джентльмена, – на осанистого немолодого статиста, из года в год и из кадра в кадр мелькающего в качестве безымянного гостя на бале в десятках, а то и сотнях неразличимых фильмах.

Миновав четыре кольца охраны по залитой светом лестнице мы поднялись наверх. Бал начинался в девять, мы с мужем приехали в половине одиннадцатого, но оркестр до сих пор безмолвствовал.

Все ждали Президента.

Президент, как всегда, интеллигентно выражаясь, задерживался и прибыл лишь без пятнадцати двенадцать. При его появлении из сотен и сотен фрачных грудей вырвался невольный вздох облегчения, распорядитель в муаровом банте сделал отмашку лиловой перчаткой и бал начался.

Президент танцевал плоховато, а вот Генрих – отлично. На самой заре супружества муж мне однажды признался, что в семнадцать неполных лет катастрофически опозорился на Бале Первокурсника, после чего, проведя бессонную ночь, поклялся самому себе через год стать лучшим танцором Андрианапольского университета. Клятву свою он сдержал и все те годы, что я его знаю, он танцует почти что профессионально. Вот и сейчас, соблюдая субординацию, Генрих старался вальсировать как можно хуже, но это у него не получалось.

…Тем временем венский вальс сменился польской мазуркой. Все пары замерли, ожидая первого па Президента. Глава Государства с видом завзятого меломана минуту-другую вслушивался в действительно неплохую игру оркестра, а потом, осознав абсолютную для себя невозможность совладать с мудрёными шляхетскими фигурами, иронически хмыкнул, развёл руки в стороны и прислонился к колонне (вслед за ним ушла к стенке и Первая Леди).

Несколько сотен гостей, выждав некий почтительный интервал-зазор, засеменили в мазурке. И вновь мой супруг изо всех сил старался не выделиться и снова в этом не преуспел, ибо с каждой новой нотой и новым тактом он танцевал всё лучше, лучше и лучше, так что уже через пару минут все присутствующие только для виду перебирали ногами, а на деле глазели на меня и на Генриха.

Да, Генрих был просто великолепен! Ну, а ваша покорная служанка была тоже вполне себе достойной оправой для этого пятидесятилетнего бриллианта.

Всё так же стоявший у белой колонны Глава по окончанию танца лично сдвинул ладоши. Одинокий августейший хлопок моментально перерос во всеобщую овацию. У мужа хватило ума не кланяться, но его гладко выбритое, сплошь изрезанное фиолетовыми морщинами лицо откровенно сияло. Все присутствующие на бале самки, умирая от ревности, смотрели лишь на меня, но вряд ли хоть кто-то из них догадывался, что номинальная царица бала в тот момент с невероятным трудом удерживала слёзы.


                II

Причиной же слёз был мой бывший любовник Никита. Несмотря на свой более чем скромный социальный статус, он как-то сумел раздобыть приглашение на этот бал и сейчас танцевал со своей белобрысой стервой.

Oh, mein Gott!

Fuck that shit!!!

Нет-нет, пальцы мои просто напрочь отказываются печатать. Скопирую лучше колонку из жёлтой прессы.

Итак, ла-ла-ла, три рубля, слово за слово, фаллоимитатором по столу (две трети колонки было посвящено присутствующему на бале пятнадцать минут Президенту), тру-ту-ту, бу-бу-бу,  а – вот и оно, наконец-то:

«…одним из главных украшений бала был знаменитый плейбой Никита Л. и его очаровательная невеста. Так что глаза всех присутствующих отрывались от созерцания этой счастливой пары лишь для того, чтоб посмотреть, как действительный генерал Генрих фон Б…ов, сочетающий славу светского льва с репутацией грозы всех преступников, даёт мастер-класс бальных танцев. Увы! Молодая наша элита в смысле хореографического мастерства уступала прославленному ветерану на голову. И, например, для того же Никиты Л. и его наречённой каждый танец был только поводом соприкоснуться полными страсти телами. С очень видимой неохотой знаменитый плейбой подчинялся диктату светских условностей и танцевал пару туров с другими дамами».

Одной из таких других и была ваша покорная служанка.


                III

– Ты потрясающе выглядишь, – светски буркнул Никита.

– Ты тоже, – в тон ему буркнула я, – сияешь, словно новенькая монетка в три шекеля.

– Слушай, заяц, – вздохнул мой бывший любовник, – мы с тобой люди взрослые  и давай-ка не будем обмениваться колкостями.

– Ладно-ладно. Не будем. Нам осталось терпеть друг друга ровно полторы минуты. Чему мы их посвятим? Болтовне о погоде? Или возвысимся до литературы и обсудим последний роман В. Ведрашко?

– Как, кстати, он? – поинтересовался Никита.

– В полнейшем порядке. Был у мужа на юбилее. Вообще-то Генрих его недолюбливает (и это взаимно), но… старый студенческий друг. Нельзя не позвать.

– Ну, и?

– Всё, как всегда. Назюзюкался, словно хавронья, стал ко мне приставать, а потом облевал всю прихожую и полночи орал, что мы все скоро подохнем, а его имя останется жить в веках.

– Что делать, Анют! Человечек-то творческий.

– А у тебя с этим как?

– Ты имеешь в виду назюзюкивания?

– Нет, Никит, творчество.

– Ну, – саркастически хмыкнул мой бывший любовник, – творчество – это у звёзд, а у таких, как я, просто работа. А так всё нормально. Утвердили на роль в одном телепроекте. По роману всё того же Ведрашко.

– Роль-то хоть главная?

– Издеваться изволишь? Я, как известно, актёришко средний, и роли у меня – соответствующие.

– Ну, – здесь мы почувствовали, что наш танец близок к финалу, – желаю тебе всего, как говорится… хорошего. И ты… ни о чём… не… жалеешь?

– Ну, заяц – виновато улыбнулся мой бывший, – зачем вновь ворошить былое? Всё уже тысячу раз переговорено. Ты, кстати, Ань, не упускай из виду, что это было ТВОЁ решение. О чём я тебя просил?

– О… ребёнке.

– Ты согласилась?

– Нет.

– Ну, и какие тогда могут быть претензии? Заяц, пойми, мне уже скоро тридцатник… а я… – здесь Никита напрягся, но всё-таки выговорил, – я – бездарный актёр, снимающийся в бездарных телепроектах, не приносящих мне ни славы, ни денег. И мне нужно хоть что-нибудь, ради чего я буду жить на этом свете. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Ну, вот давай и расстанемся по-хорошему. Как относительно интеллигентные люди.

– Давай, – ответила я, с ужасом чувствуя, что из моих глаз с минуты на минуту ручьём хлынут слёзы. – Только, Никита, скажи, а ради чего МНЕ теперь жить?

– Но у тебя же есть сын!

– Сын…  это ЕГО ребёнок. Его вдвое уменьшенная и вчетверо улучшенная копия. А у меня теперь нет ничего, кроме маячащей на горизонте старости.

– Но, заяц! – тоже едва не заплакал Никита. – Какая в наши с тобою годы может быть старость? Вон на тебя как мужчины все смотрят.

– На тебя, кстати, тоже, – хихикнула я.

Никита потупился и покраснел.

– Ну ты, Анька, и скажешь, – наконец вымолвил он.

Здесь наш танец, к великому счастью, закончился и мы оба вернулись к своим половинкам: я – к сверкающе-элегантному Генриху, а мой бывший любовник – к своей белобрысой сучке.

Моим следующим бальным партнёром был эрзац-майор Ульм.


                III

Майор был человеком военным и надетый по случаю празднества фрак сидел на нём, как на корове седло. Доставшееся нам танго-милонгеро он вытанцовывал так, как делают тяжёлую и нелюбимую работу – очень медленно и стиснув зубы. Понятно, что сил на поддержание светской беседы у этого сурового воина не оставалось и все его бальные реплики сводились к «мда», «угу» и «гм-гм».

Я, впрочем, не слишком из-за этого расстраивалась. Лаконичность майора дала мне возможность привести хоть в какой-то порядок напрочь растрёпанные бывшим любовником чувства.

«Когда ж это всё началось?» – вдруг с привычной тоскою подумала я.

Когда это всё началось?

Ответ очевиден.

Вся эта скверная история началась четырнадцать лет назад, когда…


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 24 декабря 1998 года


                I


…мой отец был в тюрьме. И один Господь ведает, с чего это наше опозоренное семейство вдруг попёрлось на этот рождественский бал. Господь да ещё, наверное, дядя Зиновий.

Во время сборов на бал он всё время твердил, что это празднество – ежегодный рождественский бал Вселивонского Экономического Общества – даёт нам уникальную возможность не просто посетить его (на что мы имеем полное право как члены семьи одного из отцов-основателей этой тусовки), но и продемонстрировать при этом  несгибаемость нашего фамильного духа и высоко пронести наше знамя, на коем начертано…

(Дядя Зиновий читал в университете курс философии и был любимцем студентов).

Демонстрация несгибаемости прошла, если честно, хреново. Наш провал начался с того, что устроитель бала и президент ВЭО Хейфец, завидев нашу семейку, сперва попытался нырнуть за колонну, но потом всё-таки вышел, пролепетал трясущимися губами: «Sharmant», осторожно поручкался с дядей Зиновием   и с облегчением засеменил к очередному гостю.

Впрочем, я по тогдашней своей темноте, всей скандальности его поведения не осознала. Ведь мне только что стукнуло ровно шестнадцать, и это был мой самый первый выход в общество. Из-за опалы отца мы не были в свете два года, а до этого я посещала только балы для подростков.

А здесь вдруг – настоящий бал для взрослых.

Почти что придворный.

Во всяком случае, всамомделишный.

На мне было белое платье за две тысячи долларов, купленное отцом перед самым арестом. Платье мне шло. Ни у кого на свете не было и быть не могло такого шикарного платья. И, стоит мне появиться в этом наряде в обществе, как все мужчины вокруг в меня влюбятся.

А самым первым в меня просто обязан влюбиться тот незнакомый красавец возле колонны.

Хотя… почему «незнакомый»?

Это ведь Борька Вайнштейн – наследник двухсот миллионов долларов, с которым мы целовались когда-то на детском балу за портьерой. Как он подрос и как возмужал! Целый Борище вместо Бори. Теперь ему больше не крикнешь «Hello!» и уж, тем более, просто «Hi!».

Ведь мы уже не подростки.

Мы – полноценные члены высшего общества.

И я, подражая суперзвезде Дженнифер Доплин, метнула на Борьку из-под ресниц обольстительный взгляд и расплылась в порочной полуулыбке.

Боб тут же напрягся, расправил свои неширокие плечи и, подражая киногерою Грегори Гэмблину, скривил свои толстые губы в циничной усмешке.

А потом он узнал меня.

Я ни разу в жизни не видела, чтоб похотливая маска сатира вдруг так резко сменялась выражением детской беспомощности. Боб Вайнштейн побледнел и нырнул за колонну. Но, в отличие от точно такого же нырка пожизненного президента Хейфеца, этот Бобов нырок стал нырком окончательным и бесповоротным. Прошло десять, пятнадцать, потом и все двадцать минут, но больше шикарной шевелюры Вайнштейна я на этом балу не увидела.
«Да что всё это значит?» – удивлённо подумала я.

Но здесь грянула музыка и распорядитель Иван Радзиховский (знаменитый телеведущий, получавший, как все говорили, по двадцать пять тысяч долларов за вечер) подал руку восьмипудовой Хейфецихе и закружил её в вихре вальса. Я внутренне напряглись, ожидая своего ПЕРВОГО взрослого приглашения. Но… музыка продолжала играть и лаковое озеро зала уже густо заполнилось чёрно-белым поем танцующих, а несчастное наше семейство продолжало стоять у стены и вовсю делать вид, что оно увлечено беседой. Вот уже умолк вальс и зазвучал быстрый чардаш, включённый в бальный канон при Георге III, вот уже разобрали всех барышень, кроме пары уродливых провинциалок и тридцатипятилетней вековухи Зейдлиц, а мы продолжали стоять у стены и беседовать. 

А вот зазвучали томные звуки аргентинского танго-милонгеро.

После него был должен начаться часовой перерыв, во время которого я твёрдо решила уехать. Но здесь из-за плотного строя танцующих неожиданно вынырнул Эрик.

Эрик был мой одноклассник и отчасти – поклонник. Этот длинный нелепый чудак тайно сохнул по мне, начиная с четвёртого класса.

Эрик был истинным кладезем нелепостей, и одна из его бесчисленных странностей заключалась в том, что, имея зрение «минус двенадцать», он не носил ни контактных линз, ни очков.  Из-за этого он, скажем, мог церемонно и долго раскланиваться с чьей-то висящей в прихожей шинелью или с разгону врезаться в неожиданно вставший у него на дороге рояль.

Впрочем, сегодня Эрик был молодцом и, приблизившись к нашему семейству (пара опрокинутых по дороге стульев – не в счёт), сперва пригласил на тур танго  дядю Зиновия, потом – мою пятидесятипятилетнюю маму и только в самом конце – меня.


                II

– Вы такая красивая, – прошептал Эрик, со всего маху наступая мне на ногу. – Почему я вас раньше нигде не встречал?

– О, здесь нет ничего не удивительного, – стоически преодолевая боль, улыбнулась я, – нам, августейшим особам, так редко удаётся вырваться в общество! Мы – рабы протокола.

– Вы… августейшая… особа? – удивился Эрик.

– О, да! Я – принцесса Анна Занзибарская.   

– Зан-зи-барс-ка-я?

– Совершенно верно! Моё маленькое королевство находится на четвёртой парте.

 – Анька? Сикорски?

– Она самая.

– Но твой отец ведь в тю… А как ты вообще сюда попала?

– Так же, как и все остальные. Сперва на машине, а после – пешочком.

 – А как тебя пропустили?

– За взятку в тысячу долларов.

– А-а…

 – Бэ.

После этого пару минут мы танцевали молча.

– А как там ТВОЙ папа? – наконец спросила я Эрика.

 – У него всё нормально. Снимает блокбастер «Тайны Шелони».

– В главной роли Каштанов?

– Естественно.

Миновало ещё полминуты. Звуки танго затихли. Перепуганный Эрик даже не стал меня провожать: лишь только умолкла последняя нота, он галопом помчался к своему отцу, о чём-то беседовавшим с организатором бала Хейфецом, и спрятался за его широкой спиной.

А я осталась, как дура, стоять в центре зала.


                III

И вот уже начался перерыв. Вот уже музыканты прошли в столовую, а Иван Радзиховский уже торопливо выпил стакан своего любимого ананасового ликёра и, разминая сигару, пошёл в курительную. Вот уже монументальная Хейфециха, оглушительно топая, продефилировала в свой кабинет, где, как все говорили, пара специально обученных силачек-горничных должны были наново перетянуть её корсет. Большой часовой перерыв уже разменял свою первую четверть, а я всё стояла столбом в центре зала, знать не зная, куда мне податься.

Вдруг кто-то взял меня за руку.

Я обернулась.

Нет, это был не Эрик, и даже не дядя Зиновий.

Передо мною стоял высокий брюнет с точёным орлиным профилем. Брюнет был очень красив. На вид ему было немного за тридцать. На его надменном лице, где-то в районе идеально выбритых щёчных складок, старательно пряталось выражение привычного превосходства над окружающими.

– Позвольте представиться – отчеканил красавец.  – Я – старший ротмистр президентской лейб-гвардии Генрих фон Бюллов. Ваш следующий танец свободен?


                ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 15 декабря 2012 года


                I

Сразу же после майора Ульма мне выпало танцевать с Густавом Вагнером – величественным шестидесятипятилетним старцем, до сих пор продолжающим отбывать нелёгкую бальную повинность. И его чересчур открытый – по старой придворной моде – фрак, и его окружавший его тонкий запах парижских духов, и его слишком крупные позолоченные запонки, и чересчур изысканные старорежимные комплименты – всё это напоминало о безвозвратно миновавших временах: об эпохе шапокляков и моноклей, выбритых в тонкую нитку бородок и нафабренных длинных усов (как у кайзера).

А любое другое время я бы сочла за великую честь пообщаться с этим блестящим осколком Империи, но в тот злополучный вечер ваша покорная служанка– не хуже давешнего эрзац-майора – роняла то «мда», то «угу», то «м-м-м» и никак не реагировала на его проверенные временем остроты. Старый придворный наверное первый раз в жизни не сумел поддержать разговора с дамой и с видимым облегчением сдал меня Генриху. Перекинулись с мужем парочкой ничего не значащих фраз, я направилась в Сиреневую Гостиную – маленькую не проходную комнатку рядом с бальной залой.


                II

Маленькая гостиная соседствовала с Большой и разделявшая их гипроковая перегородка звуков практически не поглощала. И, когда я вошла, из-за стенки доносилось чьё-то покашливание и характерный сипящий звук с трудом раскуриваемой сигары. Потом послышался звон бокала, смачное бульканье принятого вовнутрь горячительного и чей-то ворчливый басок: «Ч-чёртово сборище! Ни единой нормальной бабы. А мужики – сплошь пидоры».

(Басок здорово походил на эрзац-майорский, хотя на Библии я бы в этом не поклялась).

Зато уже следующий – минут через пять – донёсшийся из-за стенки голос не признать уже было совсем невозможно, ибо он принадлежал моему мужу. Голоса обоих его собеседников тоже были знакомы до боли: за гипроковой перегородкой звучали – хорошо темперированный баритон министра развития Дрейфуса и слегка визглеватый тенор министра почт и телеграфа.

– Ну  хватит же, Генрих, – пропищал почтовик, – ведь ты же не хочешь, чтобы мы с Дрейфусом обмочились публично?

– Плохо же ты его знаешь, – гоготнул Дрейфус, – он именно этого и добивается.

– Это ещё, братцы, что, – зажурчал сдобный голос супруга, находившегося явно в ударе, – потому как самые стрёмные несуразности начались, когда мы с рейхсмаршалом поехали инспектировать  N-скую дивизию. Проверяемая нами часть была частью старинной закалки. У всех господ офицеров – монокли и стеки, в благородном офицерском собрании подают только ром. Не хватает только портретов кайзера. И вот, незадолго до нашего с Чихом приезда этой старинной закалки части выделили совершенно секретный адрес электронной почты. И здесь сразу возник вопрос: а как им пользоваться? Усадить за компьютер какого-нибудь капитан-лейтенанта с моноклем и стеком? Ему что компьютер, что граммофон. Нанять кого-нибудь вольного? Дело уж больно секретное и штатских не любит.

Здесь мой муж сделал паузу, во время которой оба его собеседника боялись даже дышать.

– В конце концов отыскали одного молодого срочника, разбиравшегося в компах на раз. Усадили его (это важно!) в отдельную комнатку и выдали (что тоже играет значение) журнал учёта входящей и исходящей корреспонденции. Около года всё было нормально. Но потом срок службы у этого рядового закончился и стал деликатный вопрос о его заместителе. Поскребя по сусекам, отыскали одного действительного лейтенанта, всего полгода назад переведённого в N-скую часть из столицы, из-за чего он и слыл человеком достаточно испорченным, чтобы не спасовать перед компом. Итак, лейтенантик принял дела, а отслуживший Отечеству срочник возвратился в своё затерянное где-то в снегах Сибири село. И уже через два с половиной дня приключилось ЧП: на электронный адрес дивизии поступила почта. За весь предыдущий год таких писем было лишь двое, а здесь – здрасьте-пожалуйста – третье.  И тема какая-то странная предлагают увеличить свой член до двадцати пяти сантиметров.

Здесь Генрих сделал ещё одну паузу и секунд через тридцать продолжил.

– Командир части с одной стороны воспринимает это как директиву из Центра, а с другой – беспокоить на старости лет своё  пожилое хозяйство не хочет и отвечает уклончиво:  вопрос же передан на разработку начальнику штаба. Дальше – больше! Чуть ближе к вечеру приходит ещё одно послание, составитель которого предлагает господину майору отдохнуть с элитными проститутками Андрианаполя. Майор отвечает паническим запросом в штаб округа, но в ответ ему предлагают выбелить анус, похудеть на тридцать пять килограмм и получить два бесплатных билета на мужской стриптиз. Ну-с, не буду тянуть кота за хвост и сразу вам сообщу, что причину майорской паники устранили достаточно быстро. Всего лишь два с половиной месяца понадобилось высокой комиссии из окружного штаба, чтоб доподлинно выяснить, что означенный срочник, сидя за компом, систематически занимался рукоблудием и, регистрируясь на т. н. «порносайтах», оставлял там совершенно секретный адрес части, что и стало причиной обрушившейся на майора лавины спама. Но и это ещё не всё! Самое-самое главное…

Здесь отдельные всхлипы и стоны внимавших этой устной новелле министров слились в сплошной гомерический хохот, практически полностью заглушивший голосок Генриха. Тот всё-таки попытался продолжить, но здесь вдруг раздался звонок.

Характерный мелодичный звонок персонального мобильника мужа. Его короткий четырёхзначный номер во всей Империи знало пять-шесть человек, включая Президента страны и вашу покорную служанку. Но это в теории. А на практике в девяносто девяти случаях из ста на этот мобильник звонил некий Володя – никому не известный двадцатипятилетний статист Андрианапольского областного театра.

(Никому не известным он был в ту эпоху. Мои же нынешние читатели наверняка его помнят по главной роли в блокбастере «Тайны Шелони – 5»).

Моментально забыв об обоих министрах, Генрих выхватил трубку и начал что-то нежно нашёптывать в её динамик. Слов было не разобрать, но по одной чересчур проникновенной интонации я поняла, что начатый им анекдот никогда до конца рассказан не будет.


                III

«Ну и когда же, – снова с тоскою подумала я, – это всё миновало точку невозврата?»

Ответ очевиден.

Точка невозврата была пройдена…


                ГЛАВА ПЯТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 10 февраля 1999 года


                I

…четырнадцать лет назад в полтретьего ночи. Естественно, к этому времени и мама, и дядя давно посходили с ума и разорвали мою мобилу звонками. Добились они лишь того, что я её выключила.

«Мне не одиннадцать лет!» – до злостью подумала я, гася чёрно-белый экран своей кнопочной и очень смешной современному взгляду мобилки. – «Все подружки приходят домой под утро, а я вам что – рыжая?».

Тем более, что своему спутнику я доверяла. Да и как мне было не верить этому умнице, храбрецу и красавцу, так выгодно отличающемуся от прежних сопливые моих кавалеров? Мы уже больше месяца встречались с фон Бюлловым, и сказать, что я была в него влюблена, значит не сказать ничего. Я смотрела на мир его глазами, ходила его походкой, а временами вообще превращалась в фон Бюллова и, когда за спиною кричали: «Генрих!», – я оборачивалась.

Мы с ним вообще-то хотели провести этот вечер в «Савойе», но там вдруг случилась драка – наверное, первая драка за все девяносто лет существования этого чопорного кабака, но нам-то с фон Бюлловым от этого было не легче: в полпервого ночи мы с ним оказались на улице. Лишь где-то минут через десять Генрих сумел поймать какое-то довольно обшарпанное авто с золотозубым водилой, и мы покатили вдоль Малой Диванной в поисках уголка поуютней.

Таким уголком оказалось круглосуточное кафе «Валгалла», оформленное в псевдоруническом стиле. У входа стоял двухметровый конуг Ольгерд в настоящей кольчуге, на стенах висели бесчисленные щиты, мечи и палицы и вовсю полыхали настоящие факелы (уж и не знаю, какую взятку слупил с них за это Горпожнадзор).  По слишком позднему времени в ресторации не было никого, кроме очень молоденькой и довольно хорошенькой официантки, моментально растаявшей при виде Генриха.

Надиктовав ей заказ (два бычьих супа, два фруктовых салата, что граммов джина «Бифитер» для себя и пятьдесят грамм «Мартини» (разумеется, «драй») для прекрасной дамы), явно на что-то решившийся Генрих распустил узел галстука и стал нервно мучить тонкими пальцами верхнюю пуговицу своей сорочки.

(Я тут же внутренне встала на цыпочки. Сейчас он должен был произнести ЭТО).

Однако время всё шло, шло и шло, а никакого результата – не было. Мы съели оба салата, выпили вермут с «Бифитером» и запили их ледяным мандариновым соком, а Генрих всё продолжал отмалчиваться и выкручивать верхнюю пуговку на сорочке.

И вот здесь официантка принесла нам дымящийся суп из бычьих хвостов.

– Ужасно глупо вышло с этим «Савойем», – наконец сказал Генрих. – Ты здорово испугалась?

– Забудь, – хихикнула я. – Что я пьяного быдла не видела?

– Понятно-понятно, – закивал Генрих. – Ты, кстати, не осуждаешь меня за то, что я не вмешался? И, надеюсь, не думаешь, что я не стал этого делать из… трусости? 

– О, боже! – успокоила я возлюбленного. – Естественно, нет.

– Понятно-понятно, – продолжил фон Бюллов и таки оторвал непослушную пуговицу. – Понимаешь, Анют, я уже несколько дней хочу сказать тебе, что…

Но здесь некстати возникла хорошенькая.

– Принесите нам кофе, – торопливо приказал ей Генрих. – Два средних американо без сахара. Сейчас вот кофе попьём, – он опять повернулся ко мне. – И я продолжу.

Кофе варился томительно долго.

О – Понимаешь, Анюта – наконец сказал Генрих, поднося к губам крошечную чашечку с белой пенкой – ты ведь, наверное, думаешь, что сейчас я хочу сделать тебе… предложение. И думаешь верно. Я ведь тебя и вправду люблю… очень-очень люблю и очень хочу, чтоб мы были вместе. Но существует одно… препятствие. И я очень боюсь, что оно для тебя не… преодолимо. Дело в том, что я…

Здесь рука Генриха дёрнулась и раскалённый дымящийся кофе пролился на его белоснежную сорочку.

– Дело в том, что я не такой, как все. Я – бисексуал.

На его белой, как снег, манжете начало расплываться огромное тёмно-коричневое пятно.

– О, боже, что будет с твоей рубашкой! – вскрикнула я.

– К чёрту рубашку! – заорал Бюллов. – Ты слышала, что я сказал?

– Да, милый, слышала.

 – И ты ведь знаешь, что такое «бисексуал»?

 – Да, милый, знаю.

– Ну и что ты на это скажешь?

 – Слушай, – спросила я после паузы – а кем этот конуг Ольгерд приходился конугу Ингвару? Отцом или братом?

– Что?! – опешил Генрих.

 – Кем конуг Ольгерд приходился конугу Ингвару? Отцом или старшим братом?

– Ни тем и не другим. Он был его дядей.

 – А-а…

Здесь Генрих прикрыл лицо ладонями и зарыдал.

– Не прогоняй меня, пожалуйста, – униженно прошептал он. – Я никогда не смогу быть с другою женщиной. Я их всех ненавижу. Всех-всех-всех. Кроме тебя. Не прогоняй меня, пожалуйста.

– А у тебя уже были женщины? – спросила я.

– Да, – кивнул Генрих.

 – И сколько?

– Для моих лет очень мало. То ли семь, то ли восемь. Я точно не помню.

 – Ну и как… впечатления?

– Если честно, то гадость. Ужасная гадость.

– А почему, – усмехнулась я, – ты не спрашиваешь, были ли у меня мужчины?

– Потому что мне всё равно, – ответил Генрих.

 – А между тем, дорогой, они были. Правда, не семь и не восемь. Один. Полгода назад. У дяди на даче.

– Ну и кто сей счастливец?

– Деревенский ловелас с золотыми коронками. Курит сигареты «L&M». Выговаривает «звОнит» и «лОжит».

– Ну и как… впечатления? – улыбнувшись сквозь слёзы, спросил меня Генрих.

– Гадость. Ужасная гадость.


                II

Когда я в полдевятого утром возвратилась домой, обстановка в квартире была соответствующая: заплаканный дядя Зиновий лежал на диване, а мама звонила по моргам.

 – Мерзкая потаскушка! – взвизгнула мать. – Ну и где же ты шлялась?

 – Была в гостях, – спокойно ответила я.

– У кого?

– Какая разница?

 – Ты – ****ь! – снова взвизгнула мама. – Ты обычная грязная привокзальная потаскушка. И ты нагло пользуешься тем, что в доме нету мужчины.

– Знаешь что, мамочка, – всё так же негромко ответила я, – ты, кажется, можешь меня поздравить. Я выхожу замуж. 


                ЧАСТЬ ВТОРАЯ

                ГЛАВА ПЕРВАЯ
                Место действия – Андрианапольская пятина
                Время действия – 24-25 декабря 2012 года


                I

Сегодня утром я подверглась сексуальным домогательствам. Причём – настолько серьёзным, что добродетель моя удержалась буквально на волоске. Источником сих домогательств был молодой человек, лет на пять или шесть постарше моего Серёжи. Одет он был так, как бы, наверное, одевался мой отпрыск, не пошли ему бог настолько суровых родителей: кожаная куртка с блестящими цацками, большая серьга в правом ухе и синие джинсы с настолько заниженной талией, что ширинка болталась где-то между колен.

Завидев этого франта, я невольно поступила очи долу и участила шаги. Но франт оказался парнем не промах.

– Хэллоу, красулечка! Тебя как зовут? – спросил меня он, заступая дорогу.

– Маланья, – чуть слышно ответила я.

– Реально Маланья или прикалываешься? – засомневался щёголь.

– Реально.

– А чо! Красивое имя. Чего вечером делаешь?

– Иду с дядюшкой в церковь.

– Это которая в Поддубье?

– Да.

– Слушай, Маланья, а нахрена тебе церковь? Пошли лучше в клубешник. У меня, – соблазнитель интимно понизил голос, – с собою снег классный будет. Реальный снег, не спиды. Ты настоящий-то снег хоть когда-нибудь нюхала?

– Нет, – честно призналась я.

– Ну ты и дерёвня! Давай прогоняй к нам в «Техас». После снега знаешь, как классно тра… Ну а смысле: давай прогоняй – потанцуем. Ты прогонишь к шести?

– Я… я… не знаю.

Здесь юный красавец начал сердиться. Он был, очевидно, приучен к более лёгким победам.

О – Ну и чего ты, Маланья, выёживаешься? – осуждающе выкрикнул он. – Или ты типа думаешь, что я для тебя слишком мелкий? Ну да, ты – чутка постарей. Тебе лет двадцать походу, а мне всего восемнадцать с половиной. Но хрен… т. е. сердце ровесников, сука, не ищет. Так что ты приходи, нихуя не пожалеешь. Ты прогонишь к шести?

– Хорошо, я приду.

– Стопудово?

– Ну да, обязательно.

– Дай мне номер своей мобилы.

– У меня нету сотового, – печально вздохнула я. – Мой дядюшка говорит, что пользоваться мобильным – грех.

– Придурок твой дядя! – вконец разозлился плейбой. – Так ты пригонишь?

– Раз сказала, значит приду.

– Не кинешь меня?

– Нет, не кину.

– Ладно, смотри, ведь я тебе, сука, поверил. Ровно в шесть у «Техаса»!

И мой ловелас (или всё-таки грандинсон?), засунув руки в карманы, вразвалочку похилял вдоль по Броду. 


                II

«Бродом» в Закупино называли улицу имени Карла Майя.  Улица разделяла посёлок на две социально неравные части: к югу от Брода проживал большей частью народ отставной: профессора кислых щей, бывшие кайзеровские придворные, спавшие с голоса меццо-сопрано и короли хит парадов 1973 года. А вот на севере жили люди востребованные: ведущие популярных телепрограмм, круто идущие в гору чиновники, средней руки олигархи и воры в законе.

Наверное, лишнее уточнять, что дача дяди Зиновия находилась на самом юге и не знала ремонта со дня отречения кайзера. Сам мой всемирно известный дядюшка за эти годы тоже не помолодел и целые дни проводил в своём кресле-качалке. Когда я вошла к нему в дом, дядя мирно кемарил, но, судя по лежащему у него на коленях и ещё не погасшему ноуту, перед тем, как заснуть, занимался любимым делом – правил статью для «Андрианапольского академического вестника».

(Я скосила глаза и прочла пол-абзаца, набранных дядюшкой перед самым отбытием в царство Морфея. Бессмертные строки звучали так: «От смуты погибельной всех нас спасёт токмо соборное радение о Судьбах Державных, из-за чего…». На этом дядина мысль обрывалась).

Чтоб, не дай бог, не потревожить дядюшку, я обошла его кресло на цыпочках и тем же макаром (на кончиках пальцев) поднялась к себе на второй этаж, где не могла не заметить прищемленный дверью бумажный конверт. Живых писем я не получала лет десять, из-за чего поднесла к своим близоруким глазам этот синий конвертик с большим интересом.

Обратного адреса не было. Внутри находилась открытка с забавным слонёнком. На обратной стороне открытки корявыми мелкими буквами было выведено:

«Малыш!

Заходил, не застал, твой нынешний номер не знаю, из-за чего оставляю записку.

Сегодня вечером исполняется ровно пять лет со дня нашей первой встречи. Не хочешь отметить это событие в «Лишайной кошке»?

                Твой В. Д.

P. S. Номер моего сотового: …. .

Любая ложка, читатель, дорога к обеду. И ещё месяц назад я бы выбросила эту телеграмму из прошлого в мусорную корзину, не испытав никаких эмоций. Но сейчас моё сердце забилось, а пальчики сами схватили сотовый и моментально набрали указанную в записульке последовательность цифр.


                III

«Лишайная кошка» располагалась на Броде в самом центре Закупино. Люди с юга туда не ходили: расценки в клубе были настолько атомными, что даже средней руки олигархи, получив утром счёт, случалось, хватались за сердце.

Но В. Д. слыл пижоном: самый лучший костюм, самый отборный снег от трижды проверенных наркодилеров и самое изысканное место для тусовки – были такими же неотъемлемыми чертами его имиджа, как и унизительно низкий рост, далеко выпирающее  брюхо, по-хомячьи толстые щёки и отвратительная привычка подхихикивать.

В. Д. (он же золотое перо издательского дома «Э Литтл Депендент Медиа» Вольдемар Густав Делим) встретил меня на крылечке «Лишайной кошки», после чего, поприветствовав,  взял за руку и деликатно препроводил в расположенный на антресолях приватный номер (сорок шекелей в час). Сквозь распахнутое настежь окошко номера был хорошо виден дощатый помост эстрады, в ту минуту – абсолютно пустынный (приглашённая в «Кошку» звезда должна была там появиться чуть ближе к полуночи).

– Что  ты будешь сегодня пить? – спросил меня Вольдемар Густав, со вздохом усаживаясь на здешнюю фирменную (и чертовски неудобную) деревянную скамейку и тут же наваливаясь на крохотный столик всеми своими животами и подбородками.

– Свежевыжатый яблочный сок, – ответила я. 

– И только?

– Вообще-то ты должен помнить, с что я небольшая любительница алкоголя.

– О снеге, стало быть, речь не идёт?

(«О, боже, – подумала я про себя, – и дался им этот снег!»).

А вслух сказала:

– Ты, как всегда, попал в точку.

Тем временем внизу, на дощатой эстраде появился хорошенький мальчик со скрипкой. Если вы тоже являетесь не совсем добровольным завсегдатаем перегламуренных мест, вроде «Кошки», то вы наверняка уже этого юношу видели: он частенько мелькает на разогреве во всевозможных пафосных кабаках. Вот и сейчас, зажимая плечом и щекой свою скрипку, он заиграл попурри из классических пьес, превращая «Кармен» в «Сатисфекшен», а «Сатисфекшен» – в «Джисес Крайст Суперстар». Как всегда, он работал на редкость изящно и точно, и, как всегда, во внимающем юноше зале не расцвело ни единой улыбки.

Под жиденький плеск двух-трёх пар ладошек этот мученик разогрева удалился. После него на эстраду вылез ещё один нелюбимец публики:  двухметровый брюнет с очень ярко накрашенным ртом, обречённо шутивший минут семь или восемь, а потом наконец-то явилась звезда.

– А кушать что будешь? – именно в это мгновение (появления долгожданной телезвезды) спросил меня Вольдемар.

– Фруктовый салат.

– А из горячего?

– Nothing («Ничего»).

– Бережёшь талию?

– И это тоже.

– А мне беречь нечего, – грустно вздохнул В. Д. – Так что я закажу парную свинину в кляре. 

В это время звезда (или всё же «звездун»? пол был, вроде, мужской), стоя ко мне и Делиму спиной, запела песню «Радуга-дорога». Голос певшей вживую звездульки (в «Лишайной» все пели живьём) мне вдруг показался знакомым. Что было странно. Телевизор я не включала лет десять и ни единую тамошнюю селебретиз (окромя Президента и мужа) не смогу опознать даже под страхом тюремного заключения. Однако буйно-курчавый затылок и жиденький, в меру фальшивящий тенор именно этой звезды мне вдруг показались знакомыми.

Но, блин, откуда?

Тем временем, всё так же стоя к окошку спиной, эта селебретиз районного масштаба запела балладу «Три фунта лиха». И вот здесь я их наконец-то идентифицировала.

И песню, и её исполнителя.

«Три фунта – единственный шлягер Никиты, продержавшийся в топах почти что два месяца, а буйно-курчавый звездун был моим бывшим любовником Лернером, две недели назад бросившим  меня ради молоденькой белобрысой стервы.

К счастью, Никита наверх не смотрел и пока что меня не увидел.

Пожилой официант принёс мой салат и заказанную Делимом свинину. Мы с Вольдемаром синхронно задвигали челюстями, а работавший внизу на эстраде Никита запел свою лучшую, на мой взгляд, композицию «Признание в нелюбви», в топы так и не выбившуюся (мы ещё, помнится, жутко из-за этого переживали).

          Полторы империи тому назад

Пел Никита.

          Я тебя любил, а ты меня нет.
         Полторы империи тому назад,
          Когда не было слов «баксы» и «интернет».

– Так как там, Ань, насчёт снега? – спросил вдруг Делим, за рекордное время умявший огромное блюдо с мясом.

– Извини, Вов, но – нет.

– Точно?

– Да, милый, точно. Вашему сноу – наше твёрдое «ноу».

– Ну, как знаешь, как знаешь, – Вован ловко рассыпал по столу и быстренько вынюхал две толстеньких длинных дороги. – Может всё-таки шмыгнешь разочек?

– Не обижайся, но «ноу». Наше твёрдое «ноу».

– Что ж, Аня, вольному – воля, – продолжил Вольдемар Густав и на пару минут погрузился в сосредоточенное молчание. – Ха-ха-ха! – наконец, выдал он. – А ты это можно задвинула: «вашему сноу – ха-ха – наше твёрдое «ноу»! Ха-ха-ха!! Уссы-ы-кон!!!

Чтобы не слышать всего этого бренда я подошла к окну и чуть-чуть отодвинула полупрозрачную занавеску. Никита (за последнее время он очень возмужал и похорошел) пел какой-то романс. В конце этой песни мы встретились взглядами.

– А сейчас, – вдруг на весь клубный зал объявил Никита, – я хотел бы исполнить ещё одну старинную песню и посвятить её присутствующей в этом зале самой прекрасной, но, к сожалению, не самой счастливой женщине на свете.

          Когда станешь бо-ольшая,

Вывел он.

          Отдадут тебя замуж
          Во деревню бо-ольшую,
          Во деревню чюжу-ую.
          Там по будням всё дощь-дощь,
          И по праздникам дощь-дощь,
          Мужики-т, как напьются,
          Топорами деруца.

Никита – певец никакой (ни слуха, ни голоса), но эту песню он пел очень душевно. Причём песня явно была из новых и я ни разу её не слышала, но вот текст мне был явно знаком.

Чёрт возьми, почему?

И здесь я вдруг вспомнила: текст этой песни я пять лет назад прочитала. Именно прочитала в той маленькой жёлтенькой книжке, которую мой кузен Александр (наш семейный изгой, назло своему всемирно известному папе избравший карьеру провинциального жандарма) привёз с собою из отпуска. Так вот, в этой книжке текст той баллады был напечатан в виде эпиграфа. И я вдруг явственно вспомнила наше семейное сборище в честь приезда кузена: моя мама, дядя Зиновий, парочка тётушек, сам кузен Саша и я. Мой уже проглотивший несколько рюмок двоюродный братик начал вдруг излагать никому не интересные провинциальные жандармские новости, а я со скуки раскрыла только что его жёлтую книжку и прочитала эпиграф к одной из частей:

            Когда станешь бо-ольшая,
            Отдадут тебя замуж… и т. д.

Текст этой баллады и сам по себе депрессивный, но его минус эффект неслабо усиливали сообщаемые кузеном всевозможные провинциальные ужасы: он, в частности, нам рассказал, как какой-то (впоследствии зверски убитый) секретный  агент инсценировал собственное самоубийство,хх подложив вместо своего трупа обезглавленное тело какого-то айсоварского профессора. Самым же диким в это истории было то, что профессор пошёл на смерть добровольно, а все осуждённые по этому полностью сфальсифицированному делу сидят в тюрьме и поныне. И даже когда сексота уже без шуток  сожгли вместе с его норвежской квартирой, все обвинённые… 


                IV

Здесь вдруг похлопал меня по плечу, и я испуганно обернулась.

За моею спиною стоял В. Д.

В чём мать родила.


                V

Я, если честно, впервые в жизни узрела Делима во всём сиянии его мужественности, но вообще-то примерно такой я его наготу в своих девичьих грёзах и представляла: безволосая грудь второй номер, пузико – пятый месяц беременности и стоящий колом миниатюрный детородный орган, очень похожий на помидорку сорта «дамские пальчики».

– Что тебе, дорогой? – в лёгком ступоре поинтересовалась я.

– Пошли, – прошептал Вольдемар и указал обнаженной рукой на скрывавшиеся за бархатным пологом огромное пятиспальное ложе.

В такие минуты следует действовать быстро.

– Have you got any condom? – спросила я. 

– Yes, I have, – задыхаясь от страсти, ответил Делим.

– Please, show me them.

(– У тебя есть презервативы?
  – Есть.
   – Покажи.)

И здесь В. Д. лихорадочно предъявил длиннющую пулемётную ленту «Дюрексов».

– Ну что ты, дурашка, – многоопытно улыбнулась я. – Такие кондомы давным-давно out of fashion. Wait a bit, я сейчас принесу тебе фирменные.

(«…вышли из моды. Подожди минуточку…»).

И, не давая Делиму опомниться, я распахнула деревянную дверь и ссыпалась вниз по лестнице.


                ГЛАВА ВТОРАЯ
                Место действия – Андрианапольская пятина
                Время действия – 25 декабря 2012 года


                I

Когда, соскочивши с крутого крыльца, я стремглав понеслась по припорошенной снегом тёмной аллее, от залитого огнями клуба вдруг отделилась какая-то крупная чёрная тень и побежала вслед за мною.

«О, боже, кто это? – с опаской подумала я. – Снедаемый страстью Делим? Или… чего не бывает? …поддавшийся приступу ностальгии Никита?

Обе эти гипотезы оказались ошибочными. Поравнявшись со мною, огромная тень превратилась в Василия – моего личного бодигардов, до этого сладко кемарившего в припаркованном рядом с «Лишайной» «Бентли».

– Василий, вернись! – закричала я. – Со мной всё нормально и ты мне не нужен.

– Простите, Анна Аркадьевна, – впервые за несколько дней подал голос Василий, – но вы, во-первых, оденьтесь (на улице «минус пять»), а, во-вторых, – при этих словах он подал мне шубу, – а, во-вторых, сейчас я, согласно инструкции, не могу не идти вслед за вами, но, чтобы как можно меньше вас беспокоить, я буду соблюдать максимально возможное расстояние в восемь шагов.  Вас это устроит, Анна Аркадьевна?

– Ладно, Вася, устроит – тихонечко всхлипнув, ответила я, по опыту зная, что спорить с Василием в таких случаях абсолютно бесполезно.


                II

Мы шли уже минут двадцать – и я, и неотступно следовавшая за мною тень. Глаза мои были мокры от слёз, а ноги – от снега.  И вот (посёлок почти уже кончился) в лиловой декабрьской мгле загорелись огромные красные буквы:

                «БИСТРО «ЗУРБАГАН»

В расположенной под этой наивно-пафосной вывеской захудалой кафешке я ни разу за всю свою долгую жизнь не была.

Лишний повод зайти.

– Анна Аркадьевна, а, может, лучше не надо? – умоляюще прошептал мне на ухо торопливо подошедший Василий.

– А что, сильно гиблое место?

– Совершенно верно, Анна Аркадьевна, гиблое.

– Что: убивают, грабят, насилуют?

– Всего понемножку, Анна Аркадьевна. Плюс скупка краденого и наркопритон.

– Гм-гм-гм, – задумалась я, – всё это становится положительно интересным. Ну что, Вась, зайдём?

– А может…?

– Нет, Вась, не может. Или ты трусишь?

– Хорошо, как вам будет угодно, Анна Аркадьевна, – вздохнул бодигард. – Максимально возможное расстояние сокращается до одного метра.


                III

 Изнутри это пропащее место смотрелось тускло. Во-первых, здесь не курили, из-за чего здешний воздух (в отличие от той же «Лишайной кошки») оставался относительно свежим. Во-вторых, в этом бистро не подавали ничего крепче пива, так что все его посетители (за исключением двух-трёх человек, втихаря подливавших в свои кружки водочку) были практически трезвыми.

Сидевшая же в дальнем углу небольшая компашка картёжников и вообще не пила ничего, кроме колы, но именно она показалась мне самой зловещей. Вперемешку с обычными игроцкими воплями из угла доносилось:  «Тюрьма не *** – садись, не бойся», «А землячку поебать – словно дома побывать», «Три года расстрела жидким поносом» и т. д. и т. п.  Нашу свежезашедшую парочку эти странные нелюбители алкоголя тут же стали цеплять напряжёнными взглядами, но, столкнувшись со спокойным и твёрдым взором Василия, приблатнённые вроде отстали.

Но – как выяснилось – ненадолго.

– Что вы будете кушать? – спросила нас высокая широкобёдрая официантка в заляпанном супом фартуке.

Мы заказали куриный шашлык и пару пива.

– ****ый в рот!!! – вдруг донеслось из угла. – Да за такую раздачу в руки срать надо!

И кричавший – очень маленький и очень худой мужичок с глубоко провалившимися небритыми щеками – в сердцах бросил карты и ударил по столу татуированным кулачком.

– ****ый в рот! – раздражённо повторил он. – Двадцать два!!!

– Ты, Йохан, чутка-то следи за базаром, – лениво поправил его лысый дядька в облегающей необъятный живот водолазке. – Кто здесь ****ый в рот?

– Он, – испуганно пискнул маленький и ткнул пальцем в Василия.

Кодла заржала.

Василий решительно встал, приблизился к щуплому и, сграбастав за шиворот, с размаху сунул его лицом прямо в тарелку с наполовину съеденной шавермой. 

Никто из игравших за другана не вступился. Наоборот – когда он поднял свою перепачканную в чесночном соусе рожицу – игроки оглушительно загоготали, очевидно сочтя это зрелище очень комичным.

– Я же… Йохан, тебе… го… ворил, – заикаясь от смеха, произнёс лысый, – чтоб ты, сука, сле… дил за ба… заром! А то вон как оно некрасиво получилось. Всё табло об… об… спускали!!!

Ещё один приступ гомерического хохота.

– Тебя как зовут? – наконец, отсмеявшись, спросил Василия толстяк в водолазке.

Мой охранник назвался.

– А меня Костиком, – отозвался главарь. – Ну так что? Разойдёмся краями?

И он протянул свою огромную, как лопата, ладонь моему личному бодигарду.

Тот, чуть подумав, пожал её.

– Ну давай, Вася, бывай! Всё нормально.

Их ладони расклещились, Василий, на долю мгновения развернувшись к кодле спиной, зашагал обратно, а главарь подмигнул правым глазом.

Его получивший тайный сигнал сосед – высокий и коротко стриженый парень в зелёном костюме от Грациани – уже и до этого привлекал моё внимание. Его стильный костюм в затрапезной шашлычной смотрелся до чёртиков странна. Костюм стоил три тысячи долларов и в нём было не стыдно появиться не только в «Лишайной кошке», но даже в Гранитном Дворце. На лацкане суперкостюма серебрился значок Лиги Севера, а из нагрудного кармана выглядывал – как в том году было принято у следящих за модой молодых людей – настоящий золотой «Паркер». На ногах парня  были сверхдорогие кроссовки из кожи питона, а в мочках ушей сверкали алмазные «гвоздики».

Всё это, простите, но я повторюсь, смотрелось до чёртиков странно в таком месте и в таком окружении.

Итак, получив приказ лысого, этот загадочный метросексуал сделал едва уловимое глазом движение и… нет-нет, в ту минуту я ничего, конечно, не разобрала, но мне потом объяснили, что юноша в «гвоздиках» выбросил дябку – здоровенный (весом почти в полкило) свинцовый слиток – и попал моему  бодигарду точно в затылок.

Василий ойкнул и рухнул на мраморный пол.

В критических ситуациях я действую быстро и тут же молнией бросилась к выходу. Но там уже улыбался метросексуал в алмазных серёжках.


                ГЛАВА ТРЕТЬЯ
                Место действия – Андрианапольская пятина
                Время действия – 25 декабря 2012 года


                I

– «Генрих», – расслышала я сквозь полудрёму. Здесь появился какой-то Генрих.

Ген-рих.

Какое глупое имя!

В моей идиотской жизни было целых два Генриха. Один – так называемый «муж», другой – тот здоровенный золотозубый подонок, что когда-то лишил меня невинности. Оба мне отвратительны и видеть их здесь я совершенно не желаю.

Но какой же из двух появился в этой подсобке?

Да, наверно, неважно.

Неважно.

Нева…

Здесь мысли мои окончательно спутались и я опять провалилась в спасительное забытьё.


                II

– Вы что, ****ь, охуели?! – вдруг грубо вломился в мой полусон оглушительный голос этого самого «генриха». – Вы что, сука, делаете?!!!

– Слышь, Генрих, исчезни – ответил ему сиплый бас вожака. – А если влом уходить – вставай в очередь. Только, – вожак захихикал, – гандон, ****ь, одень, а то потом, сука, устанешь лечиться.

– Это что… Анька? – подойдя ближе ко мне ещё неприятный и громче воскликнул вошедший. – Анют, это ты?!

Вожак промычал в ответ что-то нечленораздельное, а потом вдруг раздался выстрел, очень резко запахло пороховой гарью и кто-то рядом со мной по-заячьи тоненько-тоненько взвизгнул, а прижимавшие мою голову к изголовью руки моментально раздались.

– Ёб вашу мать! – продолжал орать «генрих». – Всех сейчас завалю! А ну, отпускайте её и валите отседова!!!

– Всё нормально, Генуль,  всё нормально, – ответил ему баритон вожака, от страха ставший почти что фальцетом. – Мы же не знали, что это твоя женщина.

Здесь чьи-то сильные руки стащили меня с топчана и подтолкнули к двери.  С трудом удерживая вертикальное положение, я попыталась хоть как-нибудь разглядеть своего спасителя, но – не смогла.

Потеряла сознание.


                III

– А где твои золотые коронки? – минут сорок спустя спросила я Генриха. 

– А я их снял нахрен и поменял на импланты, – немного  стесняясь ответил мне Генрих. – Ох, и дорогие же, суки!

– А ты мне рассказывал про свою связь с криминалом.

– Я много чего тебе не рассказывал. Я ведь был тогда правой рукой Папы Сани.

– Того самого?

– Да. 

– А потом что ты делал?

– Да много чего, – потупил взгляд Генрих. – Всего не расскажешь да и, наверно, не стоит тебе всего знать. А если чисто по контуру, то Папа сперва чутка приподнялся, ну и я с ним на пару. Начал ездить на «Вольво», курить только «Парламент» и вставил импланты.

– Ну, а потом?

– Потом ещё приподнялся: стал курить «Давидофф» и купил БМВ.

– А потом?

– А потом Папу грохнули, а я успел соскочить. Теперь работаю простым охранником, курю снова «L&M» и езжу на «Мазде».  Но всё же – живой. В отличие от самого Папы Сани, Вепря, Бройлера, Торопыги и прочих.

– А ты… не боишься, – чуть-чуть запинаясь, спросила я, – что эти скоты начнут тебе… мстить?

– Нет, – презрительно усмехнулся Генрих, – они меня ссат. Ну… боятся. Ещё с лучших времён. А ты, Ань… – он немного помедлил, – ты сама сейчас… как? Уже замужем?

– Замужем.

– Муж богатый?

– Да, очень богатый.

– Он… бизнюк?

– Журналист. Работает в президентском пресс-центре.

– Ты его любишь?

– Нет.

– Изменяешь?

– Да.

– А ты, Ань, не могла бы сойтись, ну… со мною? Я, Ань, разведённый. Уже целых три года. Мы сможем быть… вместе? 

– Хорошо, я подумаю.

– По-нят-но, – потупился Генрих. – Тебя… проводить?

– Да, Гена, не плохо бы. Ты, кстати, не знаешь, что с Васей?

– С каким таким Васей? А… с этим... он – жив. Я ему вызвал скорую. Это твой… парень?

– Нет, просто знакомый. Если б они его исподтишка не вырубили, ничего бы и не было.

– Это Ромка Красавчик выбросил дябку. Ромка – дрищ и ссыкло, но дябку кидает классно.

– Этот Ромка – последняя мразь.

– Это точно, – не стал спорить Генрих. – Ну так что, Ань, пошли? Идти-то хоть можешь?

И он взял меня под руку.

– Ну так, - захихикала я, – ма-аленькими шажочками.

До дядиной дачи был километр с большим гаком и я не раз пожалела о простаивающей где-то Генриховой «Мазде». Мы больше часа брели, спотыкаясь о неубранные сугробы, и я, повисая на стальной руке Генриха, с тоской размышляла, почему – чёрт возьми! – я никогда не сумею быть вместе с этим сильным и добрым пятидесятипятилетним мальчиком.


                ГЛАВА ЧЕТВЁРТОЕ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 29 декабря 2012 года


                I

Мой сотовый вздрогнул и проиграл пару тактов из Пятой симфонии. Я тут же, не глядя, нажала на сброс. Кто мне звонил, я и так уже знала.

Звонил Генрих.

Второй.

В двенадцатый раз за это утро.

Обеззвучив поклонника, я вставил диск в прорезь компа и начала тупо смотреть 128-ую серию «Приключений капитана Лорингеля». На просмотр предыдущих сто двадцати семи серий я убила последние двое суток. 

Ведь спать я всё равно не могла.

Хотя ко сну, безусловно, клонило. Вот и сейчас, наблюдая, как главный герой капитан Лорингель – парикмахерской красоты брюнет с нитевидными усиками – гарцует на конной прогулке рядом с томным блондином лейтенантом Фарлаксом, я неожиданно смежила веки и моментально перенеслась в ту страшную комнату на краю посёлка.

Нет, нафиг-нафиг!

Лучше буду смотреть знакомую с детства муть.

Я открыла глаза: на экране высокая леди Эстрела о чём-то беседовала со своей толстенькой и приземистой матерью.

– Но он же так беден! – с укором сказала мать.

– Ах, маменька, да что же вы такое говорите! – кокетливо прошептала леди, которой по сценарию должно было быть где-то лет восемнадцать, а на деле – сорок с хорошим хвостиком.

– Все мы в молодости совершаем ошибки, – печально вздохнула маман (ровесница дочери).

– Ах, маменька, это была самая сладостная ошибка в моей жизни! – отрезала доча.

…Больше всего мне в этом зрелище нравилось то, что оно не имело ни малейшего отношения к настоящей жизни.  Все эти кинематографические приблуды: и конфетно-красивый Фарлакс, и изнывающий от собственного благородства капитан Лорингель, и подружки-ровесницы мама и доча – все они были явной и безусловной выдумкой осатаневшего от подёнщины сценариста – сутулого рабиновича в заклеенных изолентой очках, получающего за каждую серию хорошо, если баксов триста.

– Ваше сиятельство! – произнёс на экране лакей в шикарных адмиральских бакенбардах. – К вам князь Беневоленский.

– Проси, – кивнула мать.

Ка-ка-я пре-лесть!

Мой мобильный на столике снова затрясся и проиграл пару тактов из Бетховенского шедевра. Я рефлекторно потянулась пальцами к кнопочка сброса, но, к счастью, в последний момент успела взглянуть на экран.

На этот раз мне звонили не Генрихи. На дисплее возникло чёрно-белое позапрошлогоднее фото и крупные буквы: «СЫНУЛЯ».

И я тут же схватила трубку.

 – Мам, а ты где? – спросил меня неожиданно басовитый голос сына.

– Дома, сыночка, дома, – ответила я.

О – А мы вместе с Робертом, представляешь, уже на вокзале. Нас сейчас, представляешь, будет встречать лично папа на «Хорьхе». Мы уже минут через пять будем дома.

– Как твоя успеваемость? – придав голосу максимально возможную строгость, поинтересовалась я.

– Ну, мам… всё нормально!

– А можно чуть-чуть поконкретнее? Сколько двоек в четверти?

– Да,  мам,  всё нормуль. 

– Сколько, я спрашиваю?

– Четыре.

– Ох, и драть тебя некому! Ладно, сынка, целую.

– И я тебя, мамочка, тоже – ответил мой отпрыск и отключился.


                II

Нет, конечно, Серёга, как всегда, всё безбожно преувеличил. Я имею в виду не количество двоек в четверти, а пробивную способность отцовского «Хорьха». «Минут через пять» его дома, естественно, не было. Не было и через двадцать. И только через час с лишком в прихожей раздался слоновий топот, и я сначала увидела вносившего два чемодана Роберта, а потом и счастливую рожицу сына.

Четыре четверные двойки были ему, словно гусю – вода.

– Мам, а ты знаешь, что Сеньке Вицину родаки подарили к Новому Году всамомделишного мини-пига!  - заорал он с порога вместо «здравствуйте».

– Ему что… разрешат держать в школе свинью? – удивлённо спросила я, целуя отпрыска в щёку.

– Да, конечно же, нет. Она будет жить в него дома. Это девочка. Зовут Джульетта.

– Ты, Серёжа, похоже, – хихикнула я, – намекекиваешь, что тоже был бы не прочь получить нечто подобное к Новому Году?

– Ну, вообще-то… неплохо бы… – простодушно вздохнул Серёжа.

– А можно мне уточнить: сколько у Сени Вицина двоек в четверти?

– Нисколько. Он, сука, отличник!

– Behave yourself, little boy! («А ну-ка держи себя в рамках!») – прикрикнула я. – Что это за слова-паразиты? Значит, сына, нисколько? Так, может быть, в этом-то всё и дело? Будь ты отличником, мы с твоим папой с лёгкой душой подарили б тебе целую свиноферму.   

– Ага, а я чего виноват, что Вицин – умный?

– Не прибедняйся, Серёжа. Мозгов у тебя в голове хватит и на дюжину Вициных. А вот трудолюбия и усидчивости нету вовсе. Ведь так?

– Да, мама, так, – погрустнел мой сыночек.

– Так что давай заключим вот такое джентльменское соглашение: как только ты исправишь все свои двойки, мы с отцом тут же купим тебе мини-пига. Договорились?

– Ага, мамуль, договорились.

 – Вот так-то оно будет лучше, – показушно вздохнула я, отлично в глубине души зная, что цена всей проделанной мною педагогической работы – четыре агоры в базарный день. Ведь как только Генрих узнает о новой блажи наследника, он моментально, наплевав на все двойки, купит ему наикрутейшую мини-свинью на золотой цепочке.

И с этим НИЧЕГО нельзя поделать.

Педагогика и Серёжин отец – понятия не пересекающиеся.


                III

Я, увы, словно в воду глядела. Мини-пиг появился уже через день, ближе к вечеру. А перед этим случилось вот что.



                ГЛАВА ПЯТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 31 декабря 2012 года


                I

Сегодня я снова grand dame . Причём, даже несколько карикатурная: огромная жемчужная брошь, елизаветинское парчовое платье с высоким стоячим воротом и немодные туфли на низеньких шпильках – всё это музейное великолепие было посвящено вполне обычному предновогоднему визиту к вдове одного одноклассника мужа. Уже целых шесть лет при полном параде два раза в год я посещаю эту типовую четырёхкомнатную близ станции метро Марфо-Посадская и провожу там пару часов. Готовлюсь я к этим набегам не менее тщательно, чем к президентским балам.

Таково категорическое требование Генриха.


                II

Обитую дерматином дверь с блестящей латунной табличкой:

                «ЕЛЕНА ФОН НЕЙМАН
                &
                ЭДУАРД МАЗУРКЕВИЧ
                &
.                ЗЛОТАН ГРУМДТ»

– мне, как всегда, открывает Эдик – муж вдовы. Этот донельзя обычный сорока-с-чем-то-летний мужчина сегодня неожиданно элегантен. Вместо всегдашней коричневой майки и пузырящихся на коленях треников моему изумлённому взору предстаёт вельветовый чёрный пиджак, безукоризненно выглаженные зелёные брюки, ослепительно-белоснежная сорочка и широченный галстук той броской расцветки, что во времена бурной молодости Эдуарда с Еленой называлась, кажется, «пожар в джунглях». Запустив меня в прихожую, муж вдовы надевает приталенное синее пальто (якобы «made in London», хотя поднатаревшему глазу заметен очевиднейший «made in Taiwan») и блестящие  туфли из лжекрокодиловой кожи, после чего, торопливо пробормотав пару-тройку неразборчивых извинений, исчезает.

Так что причиной всех этих нарядов  была явно не я.

Удивлённо расставшись с законным супругом и миновав по-старорежимному тесную и тёмную прихожую, я попадаю в объятья к вдове.

Вдова за последние годы сильно сдала.

Где килограммы турецкого золота?

Где наложенная в три слоя косметика?

Где шикарные кофточки с ближайшего вещего рынка?

Передо мною сидела откровенно стареющая и окончательно капитулировавшая перед возрастом женщина. Чуть тронутые чёрной сажей глаза. Географическая карта морщинок. Сжатые в скорбную ниточку губы. И неухоженные полуседые волосы, собранные во вдовий пучок.

– Что с вами, Леночка? – конфузливо спрашиваю её я, лишь только вдова наливает нам кофе и мы с ней усаживается за низенький лакированный столик с кленовыми листьями.

– Да так, – грустно вздыхает Елена, – надоело прикидываться.

– О, господи! – восклицаю я. – Что, что-то случилось? Надеюсь, не с сыном?

– Да нет, слава Богу, нет. 

– И не с вами?

– Нет, с мужем.

– О, боже! Он – болен?

– Да нет, – усмехнулась Леночка, – скорее, слишком здоров.

– Т. е. вы хотите сказать, что он… неужели?!

– Да, Анечка, вы, как всегда, угадали.

– О, боже, и вы это… терпите?

– А что мне прикажете делать? – вздохнула Елена. – Ах, моя милая девочка, ах, если б мне было, как вам, – двадцать с чем-то, да разве б я стала терпеть? Но мне, – здесь вдова напряглась, но всё-таки выговорила, – СОРОК ДЕВЯТЬ. И я нужна только сыну. И, стоит мне лишний раз дёрнутся, как это козёл моментально ускачет к своей юной стервочке. Ах, милая Анечка, да будь такой же, как вы, – молодой, богатой, красивой – да разве б я стала терпеть? Но я…

– Знаете что, Лена, – перебила я свою конфидентку – никогда и никому не завидуйте. В каждой избушке свои погремушки.

– Да ведь я не об этом! – не унималась вдова. – Да, я понимаю, что у вашего Генриха тоже есть какие-то свои небольшие… трудности. Но ведь вы остаётесь женщиной, а я… был бы жив Гера, я бы вернулась к Гере, а так… ну, да ладно. Как ваш Серёженька?

– Да всё повесничает.

– Мой Злотан тоже. Четырнадцать лет, а запросы, как у гвардейца! Джинсы подай только фирменные, телефон – только новый. Пойти потусить с друганами – вынь и положь пять, минимум, шекелей. Пыталась подсунуть ему прошлогодний лицейский китель с еле-еле заметной заплаткой, так он – представляете? – выстрелил дверью и не возвращался домой до половины одиннадцатого.

 – Они все такие, – улыбнулась я, пытаясь представить своего Серёжу в прошлогоднем дырявом мундире.

 – Ну, а как ваш Никита? – бестактно поинтересовалась Леночка. – Только что видела его в полнометражной картине… забыла название… ну в этой… про полицейских. Ах, ка-кой он кра-са-вец! Пресловутый Каштанов в сравнении с ним – ну просто какой-то цыплёнок заморенный. Нет, ве-ли-кий та-лант! И внешность, и рост, и голос, и обая…

 – Мне очень приятно всё это слышать, – перебила я Лену, – но лучше бы вам это всё сообщить господину Лернеру лично.

– А он что… снова придёт? – на глазах похорошела Леночка.

– Я точно не знаю. Но, если придёт, то уже без меня. Потому что я к упомянутому вами Никите Лернеру больше никакого отношения не имею.

– О, Господи! Но… почему?

 – Так получилось. И знаете что, давайте-ка сменим тему. Вы читали новый роман Ведрашко «Фултайм для Фултона»?

– О, да! – вновь  засветилась Елена. – Ведь Владимир такой джентльмен и после той… страшной трагедии дарит мне с надписью все свои книги. И я все их читаю. Нет, конечно, немного… заумно, но ведь Владимир – писатель серьёзный, не чета какой-нибудь там Виктории Миловой, и если немного привыкнуть, то книги его начинают нравиться. А уж этот роман про любовь надзирателя и заключённого меня растрогал до слёз. Прос-то до-о слё-оз! Вы читали?

– О, да! – горячо закивала я, незаметно смотря на свои неприлично дешёвые часики (подарок Никиты): на светскую болтовню с вдовицей у меня оставалось всего полчаса.


                III

– Знаете что, Анюта, – произнесла Елена фон Нейман, провожая  меня в прихожей (потраченные мной два часа не пропали даром: совсем было раскисшая Леночка сейчас улыбалась, держала спину и, вообще, помолодела лет на десять) – а вы б не могли на Рождественских каникулах заглянуть ко мне вместе с супругом? Ну, а я арестую своего вертопраха. Посидели бы и поболтали. Вспомнили Геру. Нет, конечно, оба они – я имею в виду и Гену, и Эдика – далеко не подарки, но ведь именно с ними нам с вами встречать свою старость. Так что давайте-ка встретимся все вчетвером. Вы согласны?

– Да-да, конечно, – кивнула я, отлично, естественно, понимая, что действительного генерала фон Бюллова в этой тесной и тёмной прихожей представить не легче, чем моего Серёжу – в прошлогоднем лицейском кителе с залатанными локтями.


                IV

Oh, mein Gott!
Fuck that shit!!!
Я таки опоздала.
Правда, слава Аллаху, не фатально и мужа дома пока ещё не было. Зато я застала Сергея на пару с его неизменным Вициным, собирающимися на ёлку в Синий дворец. Вообще-то нормальные двенадцатилетние отроки такие откровенно детские развлечения, как правило, избегают, но мой Серёжа, увы, чуть-чуть инфантилен. И друг его Вицин тоже.

Короче, оба они, не дождавшись господина генерала, отбыли во дворец на ёлку, о чём, вероятно, должны были здорово пожалеть, потому что уже минут через двадцать чуть-чуть разминувшийся с ними Серёжин отец притащил – как я и предсказывала – мини-пига Тибальта.

Тибальт был красивой и взрослой свиньёй величиною с кошку. Его покрытая серой щетиной спина выгибалась дугой, огромные розовые уши свисали до полу, а крошечные чёрные глазки смотрели с дружелюбной иронией.

Ну, а стоит он, как подержанная иномарка.

Наверное, лишнее уточнять, что неожиданное появление Тибика в нашем большом неуютном доме вызвало настоящий фурор. Почти все домашние: и мажордом, и кухарка, и обе лентяйки-горничные, и даже  мой личный охранник Пётр, заменивший оказавшегося в госпитале Василия, ну и, естественно, мы с так называемым «мужем» – короче, все мы набились в Серёжину комнату, где цокал копытцами неотразимый Тибальт, от смущения, впрочем, практически сразу забившийся в угол.

И вот в самый разгар сотрясавшего комнату, как бы выразились классики, «мощного сюсюканья» вдруг раздался звонок на личный мобильник мужа.

Всю нашу идеально вымуштрованную обслугу тут же как ветром сдуло, а Генрих поднёс трубку к уху и сухо сказал:

– Я вас слушаю. Ты что, – произнёс он после маленькой паузы, – совсем охуел, ****ь, в атаке? Какое «спуститься»? Ты помнишь, кто я, а кто ты? Что? Даже так? Хрен с тобой, поднимайся. Скажешь кодовое слово «коксовый алмаз» и тебя пропустят.

Прошло минут пять и за дверью послышалось осторожное покашливание. После этого дверь чуть-чуть приоткрылась и в проёме возникло лицо.

Лицо хорошо мне знакомое.

Это был Ромка Красавчик в алмазных «гвоздиках».


                ГЛАВА ШЕСТАЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 31 декабря 2012 года


                I

Да, это был точно он. Всё тот же роскошный зелёный костюм. Всё тот же квадратный значок «Лиги Севера». Всё тот же выглядывающий из кармана «Паркер» и крошечные серёжки от Тиффани. Лишь на ногах вместо прежних кроссовок из кожи питона были чёрные (под цвет галстука) полуботинки от Гуччи.

Мы с ним встретились взглядами.

Я так до сих пор, если честно, не поняла: то ли Ромка был чемпионом мира по самообладанию, то ли он вправду меня не узнал – но его идеально выбритое лицо не дрогнуло ни единой жилкой.

Стоявший чуть-чуть позади меня Генрих приказал ему выйти в соседнюю комнату.  О чём они там разговаривали, для меня навсегда осталось загадкой, но где-то минут через пять фон Бюллов вернулся, с размаху сел в кресло и, хищно потирая руки, произнёс:

– Ну всё, блин, пошло и поехало! 

А потом оглушительно хлопнул в ладоши и этим хлопком зажёг висевшее в Серёжиной комнате чудо-техники – огромную сверхсовременную плазму. На плазме тут же возникла дикторша… ну, вы все её знаете: пожилая матрёшка с пластилиновым лбом и ботоксными губками – и тут же отчеканила ледяным голоском с безупречной дикцией: та-та-та, бу-бу-бу, ква-ква-ква. Произносимые этой матрёшкой слова до моего сознания не доходили, ведь я до сих пор видела идеально выбритое лицо своего насильника, подобострастно заглядывающего в глаза моему мужу.


                II

– Что это был за человек? – наконец спросила я Генриха.

– Зайка, это работа, – поморщился муж, – и ты в это дело не лезь, пожалуйста. 

– Нет, дорогой, для меня это важно. Так что это за тёмная личность?

– С каких  это пор, – удивился Генрих, – тебя стала интересовать моя служебная деятельность?

– С таких! Так что это за тёмная личность? Соучастник твоих однополых оргий?

– О, мама миа! – широко улыбнулся мой собеседник. – Первая за четырнадцать лет сцена ревности. Что ж… это даёт тебе кое-какие права, и я, что могу, расскажу. Ну, во-первых, эта, как ты изволила выразиться, «тёмная личность», несмотря на свою относительную ухоженность, принадлежит к счастливому братству гетеросексуалов и «соучастником моих сексуальных оргий» не может являться по определению. А, во-вторых, он мой тайный агент по делам, о которых тебе знать не положено. Кстати, оба моих заместителя о них тоже ничего не знают. Ну что, ты довольна?

– Более или менее.

– Ты что, с ним раньше где-то встречалась?

– Н-н-нет… – чуть замешкалась я, – ну сам-то подумай, Генрих, что между нами может быть общего?

– Да-да, конечно, – муж пристально посмотрел на меня. – А этот крендель в серёжках не имеет никакого отношения к тому странному случаю с Васей? 

– С чего ты решил? – покраснела я. – Само собой, не имеет. Я же что раз тебе говорила: мы шли ночью по улице и какая-то сволочь бросила из-за угла большой камень и попала Василию прямо в затылок. Бедный Вася упал, а я затащила его в кафе и вызвала скорую. Когда Василий выйдет из комы, он сам тебе всё подтвердит.

– Ладно, Аня, поверим, – Генрих прислушался к бубнежу дикторши и просиял.  – Вот это да, наикрутейший крутняк! Началось в деревне утро!!!

После этого он попытался хлопками усилить звук плазмы, но, потерпевши фиаско, сделал это по-дедовски – пультом.

– НАШ СОБСТВЕННЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ СООБЩАЕТ, – на всю комнату проорала дикторша, – ЧТО ДЛЯ ПЕРЕГОВОРОВ С ТЕРРОРИСТАМИ В СИНИЙ ДВОРЕЦ ПРИБЫЛ ЛИЧНО РЕЙХСМАРШАЛ ЧИХ. НАПОМИНАЕМ, ЧТО БОЕВИКАМИ ТАК НАЗЫВАЕМОЙ «ЛИГИ СЕВЕРА» ВЗЯТЫ В ЗАЛОЖНИКИ СВЫШЕ ТЫСЯЧИ ЗРИТЕЛЕЙ И УЧАСТНИКОВ ДЕТСКОГО ПРАЗДНИКА В СИНЕМ ДВОРЦЕ. СЛУШАЙТЕ ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ РЕЙХСМАРШАЛА ЧИХА.

На экране появилось проспиртованное лицо рейхсмаршала.

– Да сделай ты звук потише! – попросила я Генриха, всё ещё до конца не осознав услышанное.

Генрих, уже больше не полагаясь на хлопки, поорудовал пультом и уменьшил звук вдвое.

– Ты, Аня, помнишь, – с каким-то странным воодушевлением продолжил он, – этот случай с гимназией в Ошской пятине? Помнишь, как все журналюги нам тыкали в нос: а если бы там были ваши дети? Так вот, сейчас там НАШИ ДЕТИ, но наша рука не дрогнет!

– Как ты можешь об этом сейчас говорить так спокойно?! – побледнев от омерзения, прошептала я.

– То есть? – не понял Генрих.

– Как ты можешь так говорить о нашем Серёженьке?

– А причём здесь Серёга? Ведь он же, – встревожился Генрих, – ведь он же… пошёл… В ДЕЛЬФИНАРИЙ?!!! Я же купил для него три билета.

– Нет, они с Вициным пошли в Синий на ёлку.

– НЕПРАВДА! – завизжал Генрих. – ЭТО – НЕПРАВДА!!! Я же купил для него три билета.

И он набрал на мобильнике номер Серёжи.

– Не отвечает! – выкрикнул муж.

Потом он вызвонил Роберта, а потом спросил у меня и лихорадочно настрочил номер Вицина. Все три номера были вне зоны доступа.

– ****ый в рот, – еле слышно прошептал Генрих и снова сел в кресло. – Ёбаный в рот – повторил он после полуминутной паузы, а потом резко вскочил и сказал. – Всё. Звоню Президенту.

Муж нажал на мобиле ещё пару кнопок и заорал:

– Фридрих! Всё отменяется. У меня там сынулька. Какое благо, какого, ****ь, государства? У меня там Серёжка, ты понял? И мне больше не нужно место Чиха. Мне нихуя вообще больше не нужно. Отменяй операцию!

Здесь лихорадочно прыгавшие пальцы Генриха, вероятно, случайно нажали «громкую связь», потому что роскошный басок Президента вдруг заполнил всю комнату и приказал:

– ГЕНРИХ, ПОДБЕРИ СОПЛИ! ОПЕРАЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ, ДАЙ КОМАНДУ.

– Я не могу, у меня там сынулька, – выкрикнул Генрих и вдруг завизжал. – А-а-а-а!!!

– ГЕНРИХ, ПОДБЕРИ СОПЛИ! КОМАНДУЙ.

– Я не могу, у меня там сы-ы-ынулька!

– ОТСТАВИТЬ ИСТЕРИКУ! КОМАНДУЙ.

– Я не мо-о-огу!!!

– КОМАНДУЙ, ****Ь!

И здесь фон Бюллов, на пару секунд перестав визжать, вынул ещё одну трубку и прохрипел в её динамик:

– Крайний, вы слышите меня, Крайний? Операция «Розенкрейцер». Вариант номер два.

После чего рухнул на пол и обмочился.



                ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ
                Место действия – Андрианаполь
                Время действия – 30-31 декабря 2020 года


                I

Всё же – при всех его недостатках и странностях – все мы в неоплатном долгу перед дядей Зиновием. Ведь если бы не завещанная им половина дачи, мы б некогда не смогли б возвратиться в свой город. А так мне не только с лихвою хватило на неплохую двухкомнатную в пяти минутах ходьбы от Марфо-Посадской, но даже осталось бабло на ремонт, меблировку и мелкие шалости.

Конечно, немножечко тесно втроём, ну да ладно – бывало и хуже.  Сегодня у нас, кстати, первые опосля переезда гости. Вернее – гость. Это мой бывший охранник Василий. Миновавшее без малого десятилетие его почти что не изменило: он всё такой же могучий и немногословный. Правда, носит очки и ходит с палочкой.

(Последствия той злополучной травмы).

Василий – единственный (кроме дяди) человек из моей прошлой жизни, с которым я сохранила хоть какие-то отношения. Всех прочих я вычеркнула. Наверное, это глупо (Серёжу не воскресишь), но это единственное, что я для него могу сделать.

К чести бывшего мужа разводу он не препятствовал и попыток меня возвратить не предпринимал. Он мог бы меня раздавить одним шевелением пальца, но – неизвестно за что – помиловал.

Респект тебе, Генрих Первый.

(Кстати, Генрих Второй ничего о Первом не знает и до сих думает, что я была замужем за журналистом).


                II

В данный момент Вася с Геной, сидя на кухне, втихаря от меня глушат водку. Пить спиртное обоим запрещено категорически, но… boys will be boys, и я специально немного задерживаюсь у себя в комнате, чтобы дать им спокойно принять пару рюмок.

Boys will be boys («Мальчишки – всегда мальчишки»).

Мужчины иначе не могут.

Но… хорошенького, господа, понемножку. Нарочито громко ступая, я иду к своим пьяницам, вынуждая из спрятать бутылку. По пути я миную конурку Тибальта, откуда привычно воняет мочой. У Тибика – старческое недержание.

Мы с этим миримся. Правда, грубый Василий почти всегда шутит: «Когда же мы пустим свинью на шашлык?» – но ему (одному во всём мире) так острить можно. А вот Генка на Тибика чуть ли не молится. 

Итак, миновав конуру (погружённый в какое-то очень интересное сновидение Тибик во сне чуть повизгивает и перебирает копытцами), я проникаю к мальчишкам на кухню.

Оба курят «L&M». Этого делать им тоже нельзя, но всё же не так категорически, как принимать рюмку. И я делаю вид, что ничего не заметила.

Окутанные клубами табачного дыма Генрих с Василием яростно спорят:  можно ли применить высокий «маваши гери» в реальной уличной схватке или же его следует отнести к чисто киношным и показушным фокусам. Василий за этот японский удар стоит буквально стеною, а Генрих – переполнен скепсисом. Правда, в виду многочисленных травм и преклонного возраста, продемонстрировать «гери» на практике оба бойца не могут и вынужденно ограничиваются чисто словесными аргументами.

Бескомпромиссность их спора от этого лишь возрастает.

…И здесь вдруг из маленькой комнаты раздаётся до боли знакомое хныканье, и я опрометью бегу к младенцу.

Это – девочка.

Девочка.

Бог услышал мои молитвы.


                III

Поздно ночью, когда Василий уже не только успел раскланиваться, но и без четверти два отзвонился, что доехал нормально, Генрих Золотозубый уже, как всегда, не мытьём, так катаньем добился своей порции низменных удовольствий, после чего отвернулся к стенке и захрапел, я (мне что-то в ночь не спалось) выбежала в ночнушке на кухню и включила свой ноутбук.

Да, у меня теперь есть личный ноут! Ещё каких-то полгода назад я и мечтать не могла об эдакой роскоши, но после нежданного дядюшкиного наследства в нас вдруг началась не жизнь, а малина.

Итак, я включила свой ноут и с головою нырнула во Всемирную Сеть. Поначалу я просто прыгала с сайта на сайт, нигде не задерживаясь больше минуты: посмотрела полуминутный кусочек 29-ой серии «Приключений капитана Лорингеля», оставила пару колких комментов на форуме «Девки на диете», потом попала на форум «Хочу всё знать!» (он же «Башня для ботанов») и полистала дискуссию о существовании Атлантиды, а в конце оказалась на личной страничке Никиты.

Никита давно уже не поёт в ночных клубах и не снимается в говносериалах. Никита стал сетевым менестрелем и, несмотря на полмиллиона подписчиков, теперь вечно сидит без копейки. Но белобрысая стерва его, как ни странно, не бросила.

Респект бывшей стерве.

Попавшаяся мне в ту ночь Никитина песенка была сильно из новых, и я раньше её ни единого раза не слышала.

Текст же песенки был такой.

(Привожу его так, как вывешивает у себя на страничке все свои стихотворные тексты сам Никитос: без заглавных букв, без знаков препинания и даже без грамматических согласований. Поначалу мне это казалось чудачеством, но сейчас я просекла фишку и действительно думаю, что так будет лучше).

Итак мой бывший возлюбленный пел:

                вдоль стены стены высокой в сумерках совы
                ходит пётр дозором проверяет засовы 
                ходит пётр с ангелами летучим отрядом
                на бедре ключ золотой борода окладом

                тверда райская стена только стража твёрже
                бережёт сон праведников и явь их тоже
                оглядел пётр божий мир и закатную тучку
                видит дитя перед ним протянуло ручку

                видно ищет мать-отца да найдёт нескоро
                троекратно обошло вокруг стены-забора
                только с севера с юга ли всё никого там
                и подошло в третий раз к жемчужным воротам

                не горюй дитя говорит пётр не печалься
                пойдём глядеть мать-отца кто б не повстречался
                спросим хоть ночь лети напролёт хоть вторая
                берёт дитя на руки и ходу из рая

                вот идёт пётр по миру и в калитки стучится
                ищет отца-мать дитяти где свет ни случится
                четвёртый год ходит слёз в бороде не прячет
                на плече у петра мёртвое дитя плачет

                и  где упадёт слеза что младенца что старца
                прорастает земля цветком из чистого кварца
                светло насквозь горит пламенем камень ли луг ли
                а сорвёшь только пепел в ладони да угли

                все голоса в сумерках то ли совы кычут
                то ли дети кричат во сне мать-отца кличут
.                вой ветер-ураган райская стена гнётся
                кличет господь сторожа а он не вернётся

К концу этой песни мне впервые за восемь лет удалось заплакать.

                Санкт-Петербург, 3 сентября 2012 года.

Р.  S. Заключительные стихи принадлежат перу Алексея Цветкова  (1947 – 2022)