Старые- старые сказки

Обычный вечер. Ребёнка (или сразу нескольких) укладывают спать.
Папа с мамой, или бабушка с дедушкой — с самыми добрыми намерениями — открывают книжку и начинают читать.

Формально — семейная идиллия... По факту — домашний кинотеатр ужасов, только без возрастного ограничения и с голосом любимой бабушки. Или пересказ преступлений без срока давности.

«Давным-давно, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве…» — с этих слов всё и начинается.

А по сути — фольклорный эквивалент фразы из следственного досье: «в интересах следствия имена и место не разглашаются».
По сути — не сказка, а аккуратный заход следователя, который не может назвать реальные факты.

Потому что если сказать, где и когда — получится уголовное дело, а не сказка.
То есть — начало подкаста: «Сегодня мы расскажем историю, в которой никто не сел, но все пострадали»

Дальше папа с мамой спокойно, уютно, тёплым голосом углубляются в депрессивно-криминальное, а иногда откровенно садистское повествование — самый базовый стандартный набор для детской литературы: про то, как кого-то напугали, убили, съели,  бросили, преследовали или угрожали.

И всё это — перед сном или во сне — ребёнку, исследуя и формируя его пластичное подсознание.

Наверное, потому что днём такое объяснять неловко. Особенно если дитё вдруг спросит: а зачем они всё это делают?

И тут главное: абсолютно неважно, какой страны, какого маститого автора и какую именно сказку выбрать. Если это не какие-то современные гуманистические писатели типа Джанни Родари — то всё, приехали.

Весь цвет мировой детской литературы, если под «детской» понимать «дети как-нибудь переживут»: Андерсен, Шарль Перро, братья Гримм, русские народные сказки, английские fairy tales, Питер Пэн, Карлсон.

Это всё не детская литература. Это жесточайший фольклорный хоррор, оформленный под вечернее чтение и просто прочитанный спокойным доброжелательным голосом. С выражением.

Возьмём самую простую и привычную сказку — любую, желательно ту, которую знают все, чтобы потом не говорили, что это редкий случай. «Красную Шапочку».

Это сказка о ребёнке, которого взрослая добрая любящая женщина отправляет одного через тёмный, дремучий лес. Из средств защиты — ничего, что могло бы помочь: корзинка с пирожками и ярко-красный плащ. Причём плащ такой, чтобы ребёнка было видно издалека и чтобы, даже если она спряталась, её всё равно было видно. По современным меркам — не сказка, а кейс для органов опеки, и это буквально первые строчки.

И сейчас разговор даже не о самых ранних версиях — не о тех, где волк укокошил полдеревни, а Красная Шапочка сварила его в котле со смолой. Это был фольклорный оригинал, без цензуры и без заботы о детской психике.

Шарль Перро, надо отдать ему должное, был очень мягким человеком. Он взял это происшествие, облагородил его, красиво описал и закончил всё лёгким преследованием каннибализма. Там всего лишь стандартный набор: немного каннибализма, убийство и убийцу в итоге наградили. В контексте эпохи — почти нежность. Он просто отрезал самые жёсткие версии, потому что всё-таки думал о детях, настолько, насколько вообще можно было думать о детях в XVII веке.
Он взял криминальное дело и присвоил ему условные названия: Красная Шапочка, Волк, Бабушка, Дровосек. Стер реальные имена, стер населённые пункты, стер происхождение и оставил универсальную формулу — «давным-давно».

И это сработало. Несколько веков люди читают это детям на ночь, искренне считают это нормой и ставят детские утренники — про добрую маму, про несчастную бабушку и про девочку, которая прошла все круги ада, отбиваясь от приставаний волка по дороге через лес.

И это не исключение. Это базовая модель сказки вообще.

Берём братьев Гримм. Там начинается феерический хоррор телесного направления, и создаётся ощущение, что сказки писались в перерывах между казнями, а сами братья подрабатывали штатными писарями у криминального следователя.

«Гензель и Гретель». Добрые родители — добрые, подчёркиваю — оставляют двоих детей в лесу, потому что тяжело жить. Дети должны как-нибудь подрасти сами, реально как цветы в саду: вы тут прорастите, я потом приду, полью, если что. Ребёнок последний хлеб не ест — он его крошит, и добрая сказка только начинается.
Дальше без сюрпризов: голод, потеря ориентации, хлебные крошки склевали птицы и ведьмин домик. Тут можно было бы написать что-нибудь другое, но нет — авторы строго придерживаются стиля следственных документов и ни разу не грешат против правды. Появляется добрая тётя с чёткой специализацией и наклонностями: условное имя — ведьма, живёт в лесу, запекает маленьких детей, чтобы, разумеется, их съесть.
Это уже не волк — это бабушка, у которой что-то против сыроедения.
Вообще у Гримм всегда бьют, жгут, запекают, убивают, преследуют и расчленяют — в произвольном порядке, иногда всё сразу, иногда по чуть-чуть. Почти нет сказок без телесного насилия и ни одной — без жестокости.

Андерсен — это вообще отдельная статья.

Вот две самые узнаваемые, чтобы два раза не вставать.

«Русалочка». Формально — романтическая сказка, по факту — психологический триллер про самоуничтожение во имя чужого одобрения. Девочка добровольно отказывается от себя — от голоса, тела и идентичности — ради мужчины, который её не выбирает, не узнаёт и технически вообще не в курсе, что она ради него что-то делала. В итоге у неё остаётся только одно: каждый шаг — физическая боль, она ходит как по ножам постоянно, каждый день, и это не испытание, а её счастливая новая жизнь глазами доброго сказочника. Финал прост: принц женится на другой, героиня умирает, но умирает правильно — полностью уничтожив себя ради отношений, которых даже не было, она получает в награду моральное удовлетворение от того, что никому не мешала. В мире Андерсена, если ты страдал достаточно долго и тихо, это уже считается хорошим концом.

«Девочка со спичками» — это вообще не сказка, а социальный отчёт. Ребёнок бедный, голодный, на морозе и никому не нужный, играет с огнём, но сказка не про то, как опасно детям играть с огнём. Она зажигает спички, чтобы согреться, поесть в воображении и увидеть бабушку, каждая спичка — короткий эпизод счастья, который тут же гаснет. Финал понятен: девочка умирает не от огня и не от пожара, а просто замерзает — красиво. Сказка на ночь как доклад о том, как общество умеет ничего не делать, а потом чувствовать эмоции.

Если у Гримм тебя убивают быстро, чаще физически и иногда даже с моралью, то у Андерсена тебя ломают медленно, обязательно красиво и так, чтобы никто не чувствовал себя виноватым. Он не расчленяет тела — он расчленяет надежду. Иногда кажется, что по Андерсену плачет отдел социальной помощи: он бы там отлично прижился, сидел бы таким тихоней в очереди, опрашивал старушек, тётенек и дяденек, у которых не сложилась жизнь, и методично записывал — документально, без просвета.

И почему-то именно это мы и называем детской литературой — наверное, это полезно для развития.

А теперь — по фольклору. Любая фольклорная история, скорее всего, начиналась с того, что в соседней деревне что-то произошло, а теперь это культурное наследие с иллюстрациями «как не надо делать». Без имён, чтобы никто никого не узнал. Истории пересказывались честно — между собой, а потом и детям, потому что надо же что-то рассказать, чтобы ребёнок заснул, а то тихо, а в тишине думается и рождаются лишние вопросы.

Со временем сказки укорачивали, чистили и структурировали, но функция осталась, особенно в русском фольклоре. Русская сказка — это воспитание в процессе засыпания, встроенное прямо в сон, без возможности возразить, где-то между колыбельной и угрозой.

«Баю-баюшки-баю, придёт серенький волчок и укусит за бочок».
Очень нежно и очень педагогично, скорее всего потому, что семеро по лавкам и поворачивались по свистку, а чтобы крайний на лавке теснее прижимался и не упал, вот такой добрый волчок и приходил — укусить. Спи спокойно, детка.

В русском фольклоре всегда есть элемент перевоспитания, чаще всего силой. Криминал там тоже есть, но он встроен в систему не как катастрофа, а как метод и переходный этап в рамках традиций: воровство, насилие, манипуляция, обман, похищения и убийства.

И лень, доведённая до идеала, — главный козырь и добродетель русского фольклора. Мораль простая: зад поднимать не обязательно, само всё придёт и ещё уговаривать будет, чтобы взяли. Лень здесь не недостаток, а инвестиция — единственная стратегия, которая стабильно работает.

Богатырь пролежал тридцать лет на печи — здоровый, молодой, сильный, и это само по себе подвиг. Потом встал, всех победил и, скорее всего, снова лёг.

«По щучьему велению» — лентяй, который ничего не делает, идеальный кандидат для сказки: случайно поймал рыбу, отпустил и получил всё — деньги, власть и жену, ничего не делая. Идеальная карьерная траектория, и никакого образования не нужно. Главное — правильно поговорить с рыбой. Остальное приложится.

«Конёк-Горбунок» — наивный дурак, который ничего не понимает, но действует строго по инструкции жанра: пошёл, сделал, помолодел, разбогател и победил. Спасибо, что хотя бы коня дали. В других версиях обычно ограничиваются волком, щукой или голосами в голове.

Всё это не редкие примеры и не подборка, а просто первое, что попалось под руку. Любая сказка наугад — вероятность промахнуться стремится к нулю. В лучшем случае вас научат ничего не делать, ждать, терпеть и надеяться на случай, в худшем — объяснят, почему это вообще нормально. И если вдруг кажется, что это преувеличение, то на самом деле это даже немножечко преуменьшение.

Мы выросли. Мы выжили. А теперь продолжаем традицию.

Декабрь 2025.