Калина на снегу

  Запорошенное белоснежным снегом поле, где-то на краю своего безмерного однообразия, смыкалось с чёрным небом, и звёзд на нём не было. Могучая колыбель мироздания проносилась, словно маятник гигантских часов, над её головой. Кого она укачивает в этом ледяном мраке? Здесь так пусто… Тшщ, тшщщ… не нарушай тишины, тшшш, тшшш, не просыпайся, не просыпайся.

  Какие алые ягоды здесь разбросаны. Словно калина на девственном снегу. Тшщ, то капли алые… Не просыпайся…

  Она неподвижно сидела на стуле и смотрела, как кровь, капля за каплей, словно весенняя капель, падала на ослепительную белизну кафеля, принимая причудливые очертания, сливаясь в алые ручейки и устремляясь в зазоры между плитками, словно находя незримый сток.

— Что у тебя случилось?! — резкий, напуганный и такой родной мужской голос вывел её из оцепенения. — Что с тобой? У тебя же кровь! Да что ж ты сидишь, молчишь? Почему не позвала? Посмотри, сколько натекло!
— Бокал разбился… в руке. Прости…
— Да за что же «прости»? Давай сюда руку, надо перевязать.

  Она наблюдала, как его пальцы, неуклюжие в своей мужской неловкости, обращаются с белизной бинта, и как на этой стерильной поверхности медленно проступает пятно — алое, влажное, пульсирующее. И в глубине её существа, под самым сердцем, что-то слабо и отчётливо дрогнуло, словно кто-то дотронулся до шёлковой струны, протянутой от этого внезапно расцветшего цветка скорби к самой сокровенной оси её бытия.

— Тшщщ, больно?
— Да, немного, — она попыталась улыбнуться.

  Она смотрела на его лицо — паутинки морщинок у глаз, сильные скулы, лёгкая проседь на висках. Как давно она на него не смотрела так, так, чтобы запомнить… Всё бегом, бегом, суета… Одно мгновение гонится за другим и сливается в один мигающий, словно надломленный семафор, – который то включается, то выключается, – свет-тьма, день-ночь… И так всё привычно, он тут, и кажется, что и не было по-другому, и не будет.

— Ну, вот и всё, перевязал. Теперь бы врачу показать.
— Не нужно. Заживёт.
— Если не зашить, шрам останется.
— Ну и пусть. Пусть остаётся…
— С чего бы это такие желания? Ладно, иди полежи, я уберусь здесь.
  Она не стала спорить, медленно поднялась и вышла.

  За окном падал снег. Природа поражала своим невозмутимым равнодушием. В этот миг она была безмятежна и засыпала снегом чёрную землю, крыши, деревья. И ей стало казаться, что и в её собственной, внутренней вселенной пошёл снег, погребая под холодной пеленой всё, что когда-то дышало, чувствовало, любило. Тшщ, не кричи, не смей, не буди спящих, спи…

  И жизнь шла по накатанным рельсам. Двое их детей ходили в школу, он — на работу, а она… Она видела этот мир отражённым в их глазах, и подчас ей казалось, что её и нет, что её собственное «я» растворилось, уступив место функции. Она просыпалась и засыпала с одной-единственной мыслью: что приготовить на завтра. Её вселенная онемела, колыбель мироздания затихла под снежным саваном.

  Этот день ей хотелось наполнить чем-то ярким, ей нужно было что-то непривычное. За окном сияло солнце, воздух был по-весеннему ясен и прозрачен. Она сбегала в магазин, купила детям обновки, ему — ботинки, старые были безнадёжно сношены. Но именно шляпка — вот это то, что ей было надо; она не знала, зачем и с чем она будет её носить, но она была такая красивая и ярко-красная, с широкими полями, что ей очень захотелось её купить. Она не могла припомнить, когда последний раз позволяла себе такую роскошь. Надела её прямо в магазине и не снимала всю дорогу домой. Дома, в прихожей, стояли его ботинки, висела куртка.

  Он сидел на кухне.
— Ты чего так рано сегодня? Всё в порядке?
  Он молчал.
— Ты чего молчишь? Я тебе ботинки купила, пойдём, померишь.
— Ботинки! Ботинки?! — он резко вскочил, тряся перед её лицом смятым листком. — Ботинки!? Это что?!

  Она не могла разобрать, что за бумага в его руке, но таким — в лице его было столько непонимания и боли, — она его не видела никогда.

— Да что такое?

 В ответ он швырнул ей в лицо листок.

  Бумага плавно, почти невесомо, опустилась на кафель надписью вверху: «Направление на аборт». Узнала она его мгновенно — три месяца назад она вглядывалась в эти казённые буквы, тщетно пытаясь разжечь в себе хоть искру чувства. Но внутри была лишь пустота, гулкая, бездонная тишина, и только одинокий, навязчивый ритм, пульсирующий в висках: «Это меня убьёт…».
— Ты сделала это? Зачем ты это сделала?
— Откуда ты узнал?
— Подруга твоя рассказала.
— Ты не должен был узнать! Тебе не надо было этого знать!
— Почему? Это не мой ребёнок был?
— Твой, — она выпалила это слово, и что-то внутри содрогнулось. Как будто она только сейчас поняла: был ещё и он. У него тоже было право. Почему эта простая мысль не посетила её тогда? Неужели она так отчаянно не желала этого ребёнка, что боялась, что её переубедят? Или не хотела делить тяжесть вины, чтобы та принадлежала ей и только ей?.. А может, его попросту не существовало в её сжавшемся до точки мире? Может, всё, что она когда-то к нему чувствовала, было погребено под многолетними сугробами, как и сама способность любить — детей, жизнь…
  Лишь сейчас она с ужасом осознала: каждое утро она просыпалась с одной-единственной мыслью — не дожить до вечера.

— Тогда почему? — вырвал он её из раздумий.

  Она отчаянно пыталась нащупать в себе хоть что-то — угрызения совести, раскаяние, — но натыкалась лишь на немую, ледяную пустоту.

— Это был мой ребёнок! А ты… ты лишила его даже шанса! Ботинки? А, я смотрю, ты и о себе не забыла! — он ворвался из коридора на кухню и швырнул на пол её новую, красную шляпку.

  Она замерла и с ужасом смотрела на шляпку, которая упала прямо у её ног. Всё стало сливаться в одно большое красное пятно. Пятно на белой больничной простыне — единственное, что она увидела тогда. Она закричала: «Нет, не делайте этого, я передумала!» — но чей-то грубый голос пришпорил её:

— Чего орёшь! Поздно спохватилась. Всё уже. Лежи теперь, щас доктор придёт, посмотрит тебя.

Клавка говорила:
— Ой, ну брось, чего ты? Ну куда тебе ещё одного? Вон и так жизни в тебе никакой, добьёт он тебя. Да и пора бы для себя пожить, а не в это ярмо снова впрягаться. Я, вон, два уже сделала, муж не знает — и ладно.

  А она ничего тогда не чувствовала, лишь бессмысленно мотала головой, соглашаясь, уступая.

  Муж сидел за столом, сжав голову в ладонях, и уже ни о чём не спрашивал. А она не могла оторвать взгляд от красного пятна шляпки; ей казалось, что оно растёт, расползается, подползает к ней всё ближе. И вот сейчас оно дотронется до её ног. Она вздрогнула. Яркая, слепящая вспышка озарила маятник раскачивающейся колыбели, и крик — тот самый, детский, нерождённый плач, что она так тщательно, так старательно усыпляла в себе, — заполнил собою всю её вселенную. Она так боялась его разбудить, что усыпила в себе всё живое. Но теперь его уже не унять. Рёв, пронзительный и неумолимый, проникал в каждую пору, в каждый закуток её сознания, сотрясал его, раскалывал, выворачивая наружу всё потаённое. Всё, что ещё теплилось, сгорало заживо в погребальном огне бьющейся в предсмертной агонии вселенной. Она упала на колени и завыла, раскачиваясь, словно маятник.