Колодец

  Катюшка Скворцова на войну попала в сорок третьем. Росточком невеликая, волосы цвета меди, глазищи изумрудные, нос пуговкой. После детдома и школы училась в Рязани в педагогическом институте на втором курсе, математику детишкам преподавать мечтала. А тут война. Пошли студентки в военкомат добровольцами записываться, а им военком, трое суток не спавший, объяснил громко-невежливо, что без сопливых есть кому Родину защищать. Надо будет, позовут, дескать. Так и отправил. Девчонки повозмущались, да делать нечего, восвояси отправились. Правда, в тылу дел нашлось выше головы. Через пару дней весь пединститут на рытье окопов мобилизовали, до осени линию обороны строили. Потом в городе госпитали открылись, опять девочки пригодились.  Так и пошло. Днем учеба, ночью дежурства.
На другой год Катюшка собралась на третий курс переходить, а тут ее вызывают в райком комсомола. В райкоме инструктор Вася Никодимов говорит: «Катерина, тебя из института рекомендовали, ты отличница, активистка, иди-ка, с  тобой товарищ один встретиться хочет».

Отвел  в дальний коридорчик, в маленькую такую комнатушку, а там дядечка ни молодой, ни старый, виски седые, глаза молодые, в военной форме без знаков различия. Поговорила с ним Катюшка, рассказала, что математик, что детдомовская, что на фронт в сорок первом просилась.  Слушает дядечка, чаем с баранками угощает. Вопросы несложные задает. Катерина отвечает.  Да только кажется ей, что все про нее дядечка и так знает, а спрашивает  для порядка. Просто смотрит, слушает и собственное мнение складывает. В конце разговора предложил Родине послужить, она и согласилась.

Через месяц оказалась Катюшка курсантом хитрой школы военных связистов-шифровальщиков далеко за Волгой.  Учили ее вместе с другими девочками-мальчиками  радиоделу, шифровке-дешифровке, стрельбе из всего, что стреляет, боевому самбо, немецкому языку, ну и еще всяко-разному. Хорошо учили, качественно.  Катерина в институте была отличница,  и тут не оплошала. Результаты - в числе лучших.
Полгода спустя получила Катюшка петлицы младшего лейтенанта войск связи, и была откомандирована в разведуправление Черноморского флота.

На флоте в это время десанты на Новороссийск и Керчь готовили. В  разведуправлении усталый майор Катеринины документы прочитал и сказал: «Вовремя вы, товарищ младший лейтенант прибыли. Здесь как раз командир бригады морской пехоты подполковник Воронов находится. Ему шифровальщик нужен».
 Подполковник Воронов окинул младшего лейтенанта Скворцову взглядом, вздохнул и спросил: «Тебе лет-то сколько, дочка?» «Двадцать два». «Эх, дома бы тебе сидеть, мороженное пломбир, крем-брюле кушать… Родители живы?» «Детдомовская я, товарищ подполковник». Так и познакомились.

В бригаду прибыли, подполковник командира разведроты Никифорова вызвал и сказал: «Вот младший лейтенант Скворцова, радист и шифровальщик, беречь как свои глаза!»
Старший лейтенант роста гвардейского, косая сажень в плечах, ладонь к козырьку: «Есть беречь!» Улыбается балбес белозубый, взял, да и обнял Катерину за плечи: «Сбережем, а как же!»

Посмотрела Катюшка на него снизу вверх, эдак серьезно, улыбнулась ласково, погладила его ладонь на своем плече, взяла за средний палец и резко вывернула на излом. Сел старлей на каблуки, шипит от боли и смеется - наш человек, берем.
У командира бригады глаза, как блюдца, только  и смог сказать: «Ну, ты даешь, Катерина…». Катюшка глазами невинными хлопает: «Детдомовская я, товарищ подполковник, сама себя беречь приучена».

 Родных у Катюшки никогда не было, а тут появилось полсотни братьев из разведроты, батя подполковник и влюбленный балбес старший лейтенант Никифоров. Если какому дуралею пришла бы в голову мысль обидеть Катюшку, тут бы ему и гроб сосновый. Затоптали бы разведчики, в пыль перетерли. Да только дурных не находилось с разведкой ссориться.

Пришел приказ, загрузилась бригада на корабли и катера, глухой ночью ушла в десант.

 К вражескому берегу разведрота на катерах первой скользнула, в рукопашной задавила береговую охрану и обслугу артиллерийской батареи. Пошла бригада на высадку. Захватила плацдарм, закрепилась.

К утру фашист опомнился, освирепел, атаками с земли и с воздуха навалился, хочет десант в море сбросить. А морской пехоте нипочем, держится крепко, кладет фашиста, как снопы в урожай, в контратаки ходит, уже и не понять, кто наступает, кто обороняется.

Так первый день прошел. Катюшка в штабе бригады обосновалась, рядом с «батей». Связь с большой землей держит. Страшно ей до коликов, а виду не показывает. Подполковник иной раз глянет на нее, только диву дается, держится девчоночка, мужикам не уступает. Бомбы, снаряды рядом рвутся, стрельба непрерывная, шальные пули-осколки летают, а эта пигалица сидит у рации, работает, как ни в чем ни бывало. Подполковник улыбается, Катюшку ободряет: «Ничего, Катерина, не дрейфь, завтра наши здесь две дивизии пехотные высаживать будут, немчуре совсем кисло станет, до Тамани покатятся!»

Только что-то в штабах высоких поменялось. Не высадились дивизии ни завтра, ни через неделю. Пришел приказ: «Держаться, связать боем противника, отвлечь на себя как можно больше сил». В подкрепление пришел пехотный полк да отдельный батальон морской пехоты. По ночам под огнем понемножку боеприпасы, продовольствие стали подбрасывать на катерах, раненых вывозить.

Немец на плацдарм навалился тучей. Дерутся наши один к двадцати. Днем и ночью. Были скалы черные от морской воды, стали красными от крови. Берег разрывы перепахали, камни от огня текут, а моряки держатся. «Полундра!» - кричат, в тельниках рваных в штыковые ходят.

Полтора месяца дралась бригада на плацдарме. Две немецкие дивизии забрала на себя. "Черной смертью" фашисты морскую пехоту не зря назвали.

Пришел приказ на прорыв. Собрали командиры всех, кто оружие держать может, раненых забрали, штурмовые группы на исходные встали. Взлетела ракета сигнальная, пошла бригада. Прорывались тяжело. Только и спасло, не ожидал противник кинжального удара. Но опомнился быстро, ударил с флангов и вдогон. Подполковник Воронов в заслон разведроту, последний свой резерв, поставил. Обнял Никифорова, «держись сынок, будьте живы».

Подошла Катерина к командиру бригады: «Разрешите с разведчиками остаться. Все равно батареи сели, рация не работает, пользы от меня никакой».
- Кругом, младший лейтенант, за штабом бригады, бегом, марш! – отрезал подполковник.

Катюшка повернулась через левое плечо, отошла на десять шагов в темноте и за камушек присела. Знала, что под трибунал за невыполнение приказа ей идти, а своих бросить не смогла. Ушел подполковник, разведчики в темноте оборону заняли, она и вышла. Никифоров заругался было, а Катя в ответ: «Володя, мне без вас никак. Я с вами!»

Вздохнул Володя и оставил. Галету последнюю отдал, шоколадку трофейную, водой из своей фляги напоил, а тут и немец пожаловал. Четыре часа разведчики отход бригады прикрывали. Ничего про тот бой Катюшка вспомнить потом не могла, помнилось только - автомат в руках бьется, а в голове «патронов бы хватило, да дожить бы до рассвета».

Дожили. Как светать начало, немец откатился. Осталось от разведроты восемь человек. Трое тяжелораненых. Старший лейтенант Никифоров посмотрел на бойцов, полтора месяца впроголодь, да ночь боя лютого, не поймешь, как и продержались. На злости и упрямстве, не иначе. Говорит: «Старшина, раненных перевязать, понесем на себе, через десять минут уходим». А сержант Егоров, в грудь раненный, командира прервал: «Не вытащите вы нас по скалам, немец опомнится, все пропадем. Командир, ты наш закон знаешь. В разведке нет больных и раненных, есть только живые и мертвые. Мы живые, значит воюем. Оставьте по паре магазинов на брата и гранату на всех. Полчаса продержимся, вы на километр уйдете. Все одно на том свете свидимся, а вы с гадами за нас поквитаетесь».

Шла Катерина за Володей Никифоровым сцепив зубы. Шаталась от голода и усталости, спотыкалась о камни, тащила на себе рацию, никому не отдала,  и автомат, порохом провонявший, слезы непослушные кулачком зло стирала, слушала скупые очереди и одиночные выстрелы. Потом бахнула вдалеке граната и затихло все. Только где-то стучал пулемет, взлетали в бледном рассветном небе за горой ракеты.
Через два часа остановились отдышаться.

- Семеныч, сухари и патроны поровну раскинь, - Никифоров старшине говорит.
- А чего тут кидать, всего запаса - по паре сухарей, да три магазина на всех.
Катерина носом хлюпнула – у меня в мешке еще два диска целых, и две гранаты.
Семеныч смеется: «Ну, тогда воюем, держись фриц, до Берлина погоним! Как же ты тяжесть такую на себе прешь?»

- Мы рязанские, черноземом кормленные, - первый раз за полтора месяца и улыбнулась.

К полудню догнали бригаду. Воронов Катерину увидел, чуть не прибил, она по стойке смирно встала, зелеными глазищами честно посмотрела и сказала, что в темноте заблудилась, а потом стрельбу услышала и к разведчикам вышла. Воронов только рукой махнул, сказал: «Дура, думал, сгинула с рацией и шифроблокнотом».
- Никак нет, - говорит, - все в целости.

Пошла морская пехота по немецкому тылу. Только до своих дойти не удалось. Окружили моряков у горы Митридат, и еще десять дней дралась бригада в кольце, пока не началось наше наступление, и подошла помощь.

Осталась от бригады треть. От разведроты  - старший лейтенант Никифоров, старшина Семеныч, да Катерина. "Батю" подполковника осколком ранило, отправили его в госпиталь, в глубокий тыл.

Вывели бригаду на отдых и пополнение. Катюшка медаль «За отвагу» получила. Никифоров капитаном стал. Катюшке в любви признался, женится предложил. Катерина посмотрела ему в глаза и сказала: «Хороший ты, Володя, спасибо тебе, только не до любви, выжгло все в душе за два месяца, пепел один остался, после войны поговорим». А он ей в ответ: «Ты меня знаешь, морская пехота не сдается!» Вот и объяснились.

Вся бригада знала, любит капитан Никифоров младшего лейтенанта Скворцову трепетно, а она его нет. «Ледяной барышней» за глаза прозвали.

Больше года Катерина провоевала. В десантных операциях флота шесть раз участвовала, к немцам в тыл с разведчиками не раз ходила, с мужиками на равных. Лейтенантские погоны получила, два ордена, а любовь к ней так и не пришла. Когда Тамань освободили, пообещала Володе, что замуж за него выйдет. Он обрадовался, а потом сказал, если не любит, то через силу не надо. Он подождет.

 Третий Украинский  пошел в наступление. Освободили Крым, взяли Севастополь, вышли на границу с Румынией.  Только при форсировании Днестровского лимана погиб Володя Никифоров. Недобитый майор румынский стрелял Катерине в спину, а Володя закрыл ее собой. Катюшка майора того автоматной очередью зачеркнула, да Никифорову не помогла. Умер капитан мгновенно, даже не вздохнул.
Пусто стало лейтенанту Скворцовой и жить, и воевать. Не любила вроде капитана, а не стало его, поняла – нет дороже человека.

Прошли с боями Румынию, пришли в Болгарию. Разнесли вдребезги немецкую группировку, и вроде, война кончилась. Встречают болгары Красную Армию цветами, «братушками» называют. Объявила Болгария войну Германии, встала бригада побережье и порты охранять.

Катюшку командиром взвода спецсвязи в разведуправлении штаба армии  назначили, оказалась у нее в подчинении дюжина девочек-шифровальщиц и старшина Семеныч из разведроты ее родной, к девчонкам для порядка прикомандированный. От разведроты той  только они с Катериной и остались, вот старшину себе и затребовала. Командование возражать не стало.

Хорошо в Болгарии. Война бушует, а здесь тепло, не стреляют. Разведка, конечно, без дела не сидит никогда, взвод лейтенанта Скворцовой круглосуточно работает.
Как-то шла Катерина на ночное дежурство в штаб, а навстречу майор крепко выпивший, начальник службы тыла. Привязался, не отогнать. Видела она его в штабе мельком, гладкий, упитанный кабан, глазки наглые, все вокруг телефонисток крутился, шоколадками кормил. Может, и обошлось бы, да майор жаром кабанячьим разгорелся, перегаром водочным дышит, облапил ее в охапку, на ухо гадость какую-то липкую про любовь шепчет.

Плеснула Катюшке ярость в голову белым пламенем, в глазах черно. Только и запомнила, хряснула у майора голень под ее сапогом, дальше провал.
Очнулась, старшина Семеныч сгреб ее в охапку, руки-ноги намертво прижал, вокруг патруль топчется, майор мешком в стороне валяется. Подумала спокойно: «Убила, что-ли?»

Дело скверное получилось, трибуналом запахло. У майора перелом ноги, челюсть набок и сотрясение мозга. Повезло, начальник особого отдела из ее бригады оказался и мужик настоящий. В десантах бывал, своими глазами видел, как Катюшка с моряками в рукопашную у горы Митридат ходила, когда немец к санбату прорывался. Сам в том санбате с осколком в ноге лежал, из «ТТ» отстреливался.

Когда майор в госпитале опамятовался, особист к нему в палату пришел: «Дурень, ты бы на ордена, на медаль «Отвагу» посмотрел. Скворцова год в морской пехоте отвоевала. Счастье твое старшина рядом оказался, патрули говорят, она тебя убить чуток не успела. Что сказал ей?»

Мычит майор, челюсть не шевелится. Ушел особист, а в майора контрразведка «СМЕРШ» вцепилась – зачем он на командира взвода шифровальщиц напал, какие такие тайны узнать хотел, а она защищала? Спасибо штрафбатом не кончилось. Уехал майор старшим лейтенантом в действующую армию, вместо теплого места зама по тылу командиром маршевой роты.

Катерина получила десять суток домашнего ареста, чтоб руки не распускала. Сидит в комнатушке, в окошко смотрит. Во дворике старушка болгарка по хозяйству возится, Катюшке молочка козьего приносит. А ей то молочко в горло не идет.

Ночью лежит Катюшка на лавке носом в беленую стенку, не спит, думает: «Пропащая моя голова. Зачем на свете живу? Стрелять умею, да на ключе стучать. Вот еще кости ломать могу дуракам всяким. За что меня Володя любил? А я никого не люблю и, видно, не полюблю. Все война отрезала, душу сожгла. Родных – никого, дома своего нет, возвращаться некуда. Мамы, и той не помню. Никому не нужна. Как осенний лист на ветру». И такая тоска ее взяла, если бы пистолет не отняли – точно застрелилась бы. Вспомнила, во дворе колодец. Решила – утоплюсь.
 Послушала, тихо. Заснул часовой. Скользнула Катерина тенью на улицу. Луна белым светом двор заливает, колодец чернеет. Пошла к колодцу, а ей навстречу из тени женщина выходит. Белым покровом накрыта до пят. Глянула Катюшка ей в лицо и онемела. Никогда такой красоты не видала.

- Иди ко мне, девушка, не бойся,- улыбается женщина добро.
- Я не боюсь…
- Знаю, знаю, ты храбрая, воюешь, как воин.
- Какой я воин, девчонка сопливая.
Улыбнулась женщина, по голове Катюшку погладила и говорит: «Заплутала ты, деточка, на войне. С любовью разминулась. Только война кончится, а тебе жить и любить».
Заплакала Катюшка: «Кого любить, Володя погиб…»
- Подожди, девочка, колодец этот непростой, загляни, поговори с Володей своим!

Заглянула Катюшка в колодец. Черно. Только звездочка синяя в черноте поблескивает, месяц лодочкой золотой покачивается. Вдруг, снизу, со дна словно лампой посветили. Переливается вода золотым сиянием, алмазными искрами поблескивает. Захватило у Катюшки дух, даже дышать перестала. Кажется ей, смотрит в освещенное окошко. И подходит к окошку с той стороны Володя Никифоров. Такой же, как был, улыбка белозубая, только одет чудно, кольчуга на нем, панцирь пластинчатый, как у богатыря былинного, а у ворота кольчуги кусочек тельняшки виден – морская душа полоской синеет, а на поясе меч в ножнах.

-  Здравствуй, Катя, - говорит.
- Здравствуй, Володя, какой ты красивый. А я к тебе собралась…
- Дура ты, Катюшка, у всякого свой срок, торопить его нельзя. У тебя там еще много дел, жизнь длинная и счастливая, живи и радуйся. 
- Рано ты ушел, плохо мне без тебя.
- За меня не переживай, всякий кто за Родину погиб честно за други своя, в небесное воинство к архистратигу Михаилу попадает. У нас тут Враг такой, что Гитлер против него босота портовая,  а ничего, справляемся с Божьей помощью. А у тебя все хорошо будет, это я тебе авторитетно говорю. Пора мне. Прощай, Катюшка, живи долго.

Повернулся и ушел. Погас свет под водой. Только месяц золотом на воде переливается.

Повернулась Катерина от колодца, слезы в глазах ладошкой вытирает. Рядом женщина стоит, в глаза ей смотрит. Не знала Катерина матери, а тут поняла – мамин взгляд.

- Ну вот, видишь, все хорошо.
- Кто вы? – спрашивает Катюшка.
- Меня по-разному зовут, здесь - Святой Петкой, у тебя дома - Параскевой Пятницей. Слыхала? 
- Слыхала, в детдоме повариха баба Люба икону показывала. Только вы еще красивее.
- Глупенькая ты, будь счастлива. Войны всегда заканчиваются миром. Живи и люби. А я рядом буду, - Катюшку по голове погладила, улыбнулась ласково, двумя руками за голову взяла и в лоб легонько поцеловала. Отступила на шаг и в темноте пропала.
Вернулась Катерина к себе в комнатушку. Тихо, только часовой в темноте храпит, губами во сне причмокивает.  Улыбается лейтенант Скворцова в темноте, никогда не была такой счастливой.

Через несколько дней, как Катерина из-под ареста вышла, в разведуправление нового переводчика прислали. Старшего  лейтенанта Алешу Комарова. Он в московском университете немецкий язык преподавал перед войной, на четырех языках свободно разговаривал. Посмотрели они с Катериной друг на друга и пропали, влюбились без памяти.
 
Два месяца спустя в штабе армии свадьбу сыграли. Скоро и война кончилась. Катюшка с мужем в Москву уехала. Институт закончила,  диссертацию написала, стала в университете математику преподавать. Мужа любила, двух дочек, хорошо жила.
Иногда, раза два в год, за ней приезжал автомобиль с морским офицером. В разведуправлении флота капитан третьего ранга в отставке доцент Комарова пользовалась большим авторитетом в некоторых узкоспециальных вопросах. Муж, человек умный и сугубо штатский, в конце войны в разведке послуживший, дурных вопросов про боевые ордена в мирное время ей не задавал. Про икону Параскевы Пятницы в дальней комнате тоже.