Нет наказания сильнее...

Назойливое зудение уже давно билось на краю сознания. Телефон звонил безостановочно.
Берта вынырнула из глубокой задумчивости, резко потянулась к трубке и попыталась ответить.

— Алло? — слово прозвучало хриплым карканьем после долгого молчания. Она прокашлялась. — Алло?

— Берта? — женский визгливый голос полоснул по ушам.

Отодвинув трубку, Берта подняла голову и огляделась. Летнее солнце бросало последние алые лучи сквозь мутные узкие оконца, укладываясь на ночь.
«Окна надо помыть… — уныло мелькнуло в голове. — Цвет потрясающий, поймать бы… Какой короткий здесь закат. Жаль…»

Узкая прямоугольная комната, заставленная верстаками с гипсом и воском, мольбертами с незаконченными работами, захламлённая смятыми тюбиками, поломанными кистями и испачканными краской лоскутами тряпья, вызвала бы немалое удивление у случайного посетителя.
На выбеленных стенах и в простенках между тремя вытянутыми к высокому потолку зарешечёнными окнами не висело ни одной картины — лишь кое-где побелку пятнали мазки и брызги краски.

Но случайные люди сюда не попадали. Удивляться было некому. Хозяйку студии её беспорядочное обиталище вполне устраивало.

— Берта, ты меня слышишь? Послушай, тебе придётся завтра прийти ко мне в офис: подписать несколько документов и встретиться с нужными людьми. Я и так слишком долго тянула с этим… Пришлось вызвать их всех на завтрашнее утро. Ты слышишь?

Голос доносился из трубки, и Берте пришлось поднести её ближе к уху. Звонила адвокат — та самая, что занималась её денежными делами. За большие деньги, но очень толково: позволила Берте почти полностью оградить себя от внешнего мира.

— Да, слышу. Я приду к десяти.

Короткий ответ. Звяк положенной трубки. Тяжёлый вздох.

Берта отошла от верстака, приспособленного под письменный стол и заваленного нераспечатанными конвертами, нужными и ненужными документами, блокнотами с эскизами и прочей макулатурой. Телефон косо стоял на бумажном завале, длинный провод терялся в шелестящем ворохе.

У стены, между дверью и «письменным столом», притулился умывальный шкафчик с раковиной и краном. Стену над ним украшала четвёрка белых кафельных плиток. На полке стояли электрический кофейник, банка чёрного кофе и сиротливая серебряная ложечка.

Берта поискала глазами чашку. Звонок застал её у стола — она зачем-то подошла туда и о чём-то задумалась. Сейчас уже не вспомнить.
Чашка стояла у мольберта, у самого дальнего от двери окна. В сумраке угасающего дня рисунок был почти неразличим.

Да, свет.

Она направилась к выключателю у двери. Электрическое освещение включалось только оттуда. Сколько раз она клялась себе перебороть лень и вызвать электрика — и каждый раз откладывала.
Свет вспыхнул. Лампы залили комнату «дневным светом». По её требованию их установили вперемешку — жёлтые и голубые. Рассеянные оттенки смешивались, и освещение не было ни резким, ни искусственным.

«Вот только про выключатели забыла…» — в который раз укорила она себя.

«Только чашку возьму… Смотреть не буду…»

С этой мыслью Берта пошла к мольберту.

Берта рисовала по наитию. Часто абстрактные, её работы были выплеском подсознания — разум не участвовал в смешении красок, рука вела кисть бездумно. Художница полностью отключалась от реальности: погружалась в вязкие размышления, тонула в реках памяти, вины и обид, нечаянных радостей и жестоких разочарований.

Иногда она тянула работу не одну неделю — предпочитала возвращаться к ней спустя время и продолжать в другом настроении. По словам адвокатши и агента, многие полотна от этого только выигрывали. Берту, впрочем, мало волновало, как продаются её картины и что о ней говорят. На продажу она отдавала лишь то, что не задевало ничего в душе: мимолётные ассоциации, наслоения воспоминаний и отдалённых ощущений — больше не саднящие, уже отмершие в рисунок.

С другими работами всё было иначе.

Дорогу к чашке преграждали два верстака. Располневшее тело Берты задевало застывшие гипсовые и восковые формы; неудавшиеся пробы покачивались от толчков.

«Сколько времени они здесь стоят? — подумала она. — Надо дать Саре убрать и тут. Испортить всё равно нечего…»

Мысль неприятно кольнула. В её — только её — единственном личном пространстве будет распоряжаться кто-то другой.
«Пусть пока стоят…»

Как она ни старалась, взгляд всё же упал на незаконченное полотно — слишком неловко был поставлен мольберт.

На багровом фоне проёма с жёлто-оранжевыми и алыми всполохами замерла скорченная худенькая фигурка ребёнка. В одной маленькой ручонке — игрушечный мишка без лапы. Другой рукой ребёнок прикрывал голову; в сжатых пальцах — оторванная мишкина лапа.

Над проёмом клубилась напряжённая буро-чёрная мгла. В ней угадывались два огромных разинутых рта. От их беззвучного, жестокого крика мгла содрогалась и всё плотнее нависала над скрючившимся малышом.

— Опять… — волна жаркого ужаса поднялась из груди Берты. — Не надо. Пожалуйста…

Она схватила резец с верстака и начала кромсать холст.

«Не надо. Хватит. Не надо…»

В голове стучала острая боль. Резец выпал из руки. Дыхание рвалось из сведённого спазмом горла, тело сотрясала истерика. Берта закрыла лицо ладонями, пытаясь удержаться, унять дрожь.

Постепенно дыхание выровнялось. Она опустила руки — ладони были красные и мокрые. Она попыталась ощутить боль порезов, но снаружи ничего не болело.

«Краска и слёзы… — потерла она пальцы. — Это только краска и слёзы…»

Берта устало выключила свет и затворила за собой дверь мастерской.

Скудно обставленная гостиная встретила её сумраком и прохладой. Где-то в коридоре горела дежурная лампа — Сара всегда оставляла свет. Эта женщина была настоящей находкой для Берты. Сара занималась всем: покупками, оплатой счетов, уборкой, готовкой. Худощавая, строгая, немногословная — она успевала следить за всем.

Адвокатша привела её к Берте. Домработница была одинокой и неплохо устроилась в гостевой комнате.

Берта проводила в студии весь день, а Саре было некогда изводить хозяйку разговорами. Они почти не общались. В самом начале домработница пыталась выяснить предпочтения Берты, но быстро поняла: единственным её предпочтением было полное одиночество.

Когда художница выходила из мастерской, Сара уже запиралась у себя — читала или смотрела телевизор, оставляя для Берты небольшой ночник в коридоре.

Берта ощущала тянущий голод, но на кухню не пошла. Истерика окончательно вымотала её и лишила аппетита.

«Спать. Сейчас же спать».

Грузная усталая женщина из последних сил, на дрожащих ногах, добралась до спальни и неловко, боком, повалилась на кровать. Нашарила рукой пузырёк на тумбе, вслепую отсчитала три таблетки из рассыпавшейся горки и проглотила их без воды.

Через пять долгих минут на кровати застыло бесформенное тело в неряшливой одежде с пятнами краски. Лишь натужное дыхание свидетельствовало, что в нём ещё теплится жизнь.

***


Препараты ненадолго спасали Берту от бессонницы. Как обычно, она проснулась на рассвете и сразу же тяжело поднялась с кровати. Стянула с себя испачканную краской хламиду и вошла в душевую.

Подставила голову под горячую воду, замерла, расслабляясь. Намыливая волосы, заметила, как они отросли: беспорядочно спадали почти до середины спины. Она быстро смыла пену, схватила ножницы с полки над умывальником и одним движением срезала лишние пряди. Теперь волосы едва касались плеч.

Обрезки она подняла и бросила в мусорную корзину.

Заметив краску на руках, Берта принялась оттирать её специальным средством. Руки у неё были скорее землепашца, чем художницы: въевшаяся тёмная кайма вокруг неровных, обломанных ногтей; огрубевшая кожа, складки; красноватая сыпь на фалангах и тыльной стороне ладоней. Она обрезала ногти, тщательно отмыла руки — и вдруг решила смазать их кремом.

Кремы стояли на туалетном столике в спальне. Она пользовалась ими редко, но Сара неизменно заменяла тюбики с истёкшим сроком годности.

Берта достала из шкафа первый попавшийся костюм. Им оказался комплект из тщательно отглаженной длинной чёрной юбки и серой лёгкой блузы с коротким рукавом и чёрным, в тон юбке, воротничком. Туфли стояли под вешалкой — чёрные мокасины плотно облегли ноги.

Костюм её устраивал. Впрочем, устроил бы любой другой. Ей было всё равно.

Она подошла к туалетному столику, нагнулась за кремом — и взгляд упал на зеркало. Неровные, пегие от седины волосы обрамляли лицо, не утратившее остатков былой привлекательности. Машинально отметила набрякшие мешки под глазами, бледность, нездоровая отёчность.

Её это никогда не волновало. А теперь — тем более.

Берта отвернулась, забыв про крем, и вышла из спальни.

На кухне уже хозяйничала Сара — и пришлось поздороваться. Безразлично жуя свежие булочки и запивая их крепким кофе, Берта попросила вызвать такси к девяти тридцати.

У двери она нервно переминалась с ноги на ногу. Каждый выход за порог сопровождался иррациональным страхом. Она чувствовала себя посетительницей чужой планеты. Люди казались странными, чуждыми существами; природа и строения, напротив, поражали красотой и органичностью.

Машина просигналила у входа. Берта глубоко вздохнула и ринулась к задней двери такси. Протянула водителю визитку адвоката и скорчилась на сиденье.

Дорога заняла около двадцати минут. Берта напряжённо разглядывала в окно непрерывно меняющиеся окрестности.

Такси остановилось у высокого современного здания из бетона и стекла. Толстая и неповоротливая пассажирка удивила водителя скоростью, с которой выскочила из машины, пересекла выложенную плитами подъездную площадь, взлетела по ступеням и ворвалась в лобби, едва не сбив швейцара.

Таксист пожал плечами, расправил банкноты, скрученные в тугой комок, и удивился снова: двести процентов. Спрашивать было некого. Он пробормотал благодарность и уехал.

Берта поднималась в лифте одна — и была почти счастлива. Лестницу ей, с её весом и одышкой, не осилить, а лифт оказался пуст. Ни одного пассажира, несмотря на деловое утро. Не нужно прятаться, не нужно искать угол.

Нужный этаж.

Она вдохнула, расправила плечи и впервые шагнула в приёмную адвокатской конторы.

И тут же снова стушевалась под любопытным взглядом секретарши.

— Мне назначено… — хрипло прошептала Берта.

Секретарша кивнула и с видимым усилием отвела взгляд. Берта прошла к самому дальнему креслу ожидания в углу и уселась на самый край дорогого кожаного сиденья.

Приёмная была отделана со вкусом. Неправильной формы комната освещалась светом из огромного окна во всю стену, приглушённого плотным венецианским занавесом. Такой же занавес прикрывал стеклянные стены и двери входа напротив. Остальные стены были окрашены в спокойный кремовый цвет.

Стол секретаря из тёмного дерева гармонировал с дверными косяками и массивным кофейным столиком у окна, окружённым четырьмя мягкими кожаными креслами. Стёкла трёх дверей, ведущих из приёмной, были тёмными и непрозрачными.

На стенах висели картины.

В одной из них Берта узнала свою работу и безразлично скользнула по ней взглядом.

Стараясь занимать как можно меньше места, она сжала руки и съёжилась. Взгляд упёрся в среднюю дверь из трёх — и застыл.

Она умела долго ждать.

***

Тонкие ухоженные пальцы выбивали только им известный ритм по обложке синей пухлой папки. Очень привлекательный молодой темноволосый мужчина, сидя за единственным в комнате столом, пристально смотрел на невысокую пухленькую женщину напротив — довольно миловидную, но с уже заметными признаками увядания.

Его одежда, обувь, дорогие часы на левом запястье, запах хорошего парфюма — всё говорило о материальном благополучии.

Она была одета в эксклюзивный костюм-двойку, лаковые туфельки на высоком каблуке подчёркивали ухоженность. Благодаря тщательной заботе признаки возраста почти не бросались в глаза. Шею скрывал высокий воротник блузы под пиджаком, глаза — полутёмные очки в модной оправе. Рыжеватые волосы были аккуратно уложены.

Мягкие пухлые руки, до белизны сжатые в кулачки, лежали на скромно сведённых коленях.

Он продолжал постукивать по папке. Тихая дробь и едва слышное дыхание заполняли вакуум тишины. Напряжение, заданное началом беседы, сгущалось.

— Психушка, да? — он приподнял бровь, не отводя взгляда. — Восемь лет психушки?

— Три года. А потом я узнала и перевела её в частную клинику. — Женщина пожала плечами. — Там нашли к ней подход. Благодаря рисованию она стала безопасной.

— И даже прибыльной для тебя, м-м? — уголки его губ дрогнули в подобии усмешки.

— О какой прибыли ты говоришь? Я ничего с этого не имею. Абсолютно ничего! — она задохнулась от возмущения.

— У меня другие сведения. — Он легко похлопал ладонью по папке. — Я долго шёл к этому, но теперь вполне состоятелен. И возможностей у меня достаточно.

Он открыл обложку и начал перебирать документы.

— Здесь выписки из анамнеза городской психиатрической лечебницы. Они тоже не зря едят свой хлеб — и там есть добросовестные врачи. Психика этой женщины нарушена с детства: неполная семья, жестокие побои. Дальнейшая жизнь — закономерно проблемная, с комплексами, приобретёнными в ранние годы.

Он перелистнул страницу.

— Два брака. Оба несчастливые. Единственный сын, Левушка, пропал без вести в пятнадцать лет. Детство ребёнка было тяжёлым: постоянные ссоры родителей, крики. Отчим наказывал жёстко, а она оставалась в стороне, считая такой способ воспитания единственно верным.

Он говорил ровно, почти без интонаций.

— Когда она одновременно потеряла сына и мужа, попыталась покончить с собой, обвиняя во всём себя. Госпитализация. Три года — скорее существования, чем лечения, — в городской психбольнице. По ходатайству лица, пожелавшего остаться неизвестным, её перевели в частную клинику.

Он на мгновение поднял глаза.

— Там хорошие специалисты занялись реабилитацией. Правильно подобранный курс терапии и уход вернули её к жизни. Один из психиатров нашёл способ ограничить тягу к самоуничтожению. Вот его записка: пациентка может вести самостоятельный образ жизни. Так?

Женщина кивнула, сохраняя достоинство.

Он взял следующий документ.

— Здесь договор о покупке дома в пригороде, где эта женщина проживает сейчас. Оформлен на имя Б. Герман. А вот договор найма между сиделкой С. Наумовой и той же Б. Герман. Любопытно — на какие средства?

Он переложил бумаги.

— Эксклюзивный контракт с галереей АООО «Арт». Комиссия — сорок процентов с продаж художественных работ Б. Герман. Так?

Женщина поёжилась.

— Да. На тот момент это было единственным предложением. Её работы тогда никто не покупал.

— И контракт до сих пор в силе?

— Да… Мы благодарны галерее за долговременное и плодотворное сотрудничество…

Он усмехнулся, но промолчал, продолжая листать папку.

— Работы продаются за неплохие деньги. Она не голодает. Всё необходимое у неё есть, — добавила она поспешно.

— А у тебя? — он посмотрел ей в глаза.

Она отвела взгляд.

— И у меня.

Он вынул из папки плотную скреплённую пачку и разложил бумаги на столе двумя стопками.

— А теперь ближе к делу. Вот исполнительный ордер: на счёт Б. Берман переведена крупная сумма по воле завещателя. Здесь — доля недвижимого имущества. А вот документ о приобретении ещё одного дома, на улице Сахарова.

Он придвинул бумаги ближе.

— Здесь список акционеров АООО «Арт». Сорок один процент — фамилия Берман. Так что из всего этого подлинный только договор найма Сары?

Он похлопал по левой стопке.

— Или здесь всё — фальшивки?

Женщина побледнела. Румяна выступили неуместными красными пятнами. Она часто дышала; испарина проступила сквозь слой тонального крема.

Наконец, резко встав, она шагнула к двери.

— Куда? — его тонкие красивые пальцы сомкнулись на её запястье. Хватка была жёсткой и болезненной.

Она поморщилась и попыталась вырвать руку.

— В полицию? — усмешка скользнула по его губам. — Сдаваться?

Женщина молчала, тяжело дыша.

Он встал и усадил её обратно в кресло, не обходя стола и не выпуская запястья. Сцепленные руки оказались на столешнице.

Он говорил спокойно:

— Ты лживая жадная сучка, Бэллочка. Ты спала с её мужем, потом совратила её сына. Ты довела мужа до инфаркта, а сыну помогла подделать документы и скрыться из страны. Ты почти убила её, а потом ещё и обокрала. Тебе всё мало?

Он посмотрел на неё почти участливо:

— Так куда же ты собралась, милая?

— За документами! — почти прошипела Бэлла. — За доказательствами!

Она резко вдохнула.

— Я не знала о ней ничего. Мы никогда не были знакомы, и я не знала, что стала причиной её несчастий. Моей целью был её муж! Мы вместе занимались делами, но он всегда оставлял меня за бортом!

Она уже почти кричала.

— А Левушка… Сначала я хотела отомстить его отцу. А потом была готова достать Луну с неба. Я любила его!

Она сжала кулаки.

— Когда я узнала, какое горе причинила ей, было уже поздно. Её закрыли в психушку и признали недееспособной. Сын так и не объявился, наследство вот-вот могло уйти. Мне удалось спасти его…

Кулаки бессильно разжались. Бэлла подперла голову свободной рукой. Вторая так и лежала на столе — зажатая в его хватке. Сидеть было неудобно, пригнувшись.

— Я не потратила на себя ни копейки из её денег. Они лежали на отдельном счёте. Все использованные средства ушли только на неё. Там почти ничего не осталось. Дорогая клиника, серьёзные специалисты — почти пять лет. И инфляция…

Она горько усмехнулась.

— Когда я видела, как утекают деньги, мне хотелось плакать. Я стала искать другие способы пополнить счёт. Сдавала недвижимость. А когда Берта начала рисовать, я предложила те работы, что удалось спасти от её вандализма, нескольким знакомым.

Она замолчала на секунду.

— Сначала это было страшно. Только жуткие извращенцы могли покупать такие картины — они вопили болью сумасшедшего. И их покупали. Среди моих знакомых извращенцев хватало…

Она устало усмехнулась.

— Потом она стала иногда писать более спокойные работы. Мне удалось заключить с ней договор и открыть галерею. Тогда мы впервые познакомились лично. Картины продавались неплохо.

Она подняла глаза.

— Когда Берту выпустили, ей некуда было идти. Все квартиры были заняты жильцами, да и она не пошла бы на съёмную квартиру в многоквартирном доме. Она боится людей. Спокойна только в тишине и полном одиночестве.

— На деньги от продажи картин я купила ей дом — в рассрочку. Наняла Сару. Дом пришлось оформлять дважды: рассрочку — на себя, а на неё фиктивно — единым платежом. Рассрочка бы её напугала.

Она говорила уже тише.

— Я часто общаюсь с её личным врачом. Держу его в курсе, получаю рецепты. Она соглашается иметь дело только со мной и с Сарой. По всем расходам есть документация. Я всё сохранила. Для неё… и для тебя.

Она замолчала.

— Мне жаль, Левушка. Если бы я могла всё исправить…

— Левушки больше нет. И ты знаешь это прекрасно. Твоя заслуга.

Он отпустил её запястье и растёр онемевшие пальцы. На лице появилось по-детски растерянное выражение.

— Прости… Я не знал, что всё так сложится. Я больше так не мог. Я ненавидел их обоих.

Лицо Бэллы исказилось. Она протянула к нему руку — та повисла в воздухе и бессильно опустилась на стол.

— Если бы я знала… если бы могла всё исправить…

Она помолчала.

— Как ты жил?

— По-разному. В последнее время — нормально. Немного получилось, как видишь…

Он глубоко вдохнул, сдерживая эмоции. Посмотрел на часы, встал из-за стола и подошёл к двери.

— Это комната для подглядывания?

Он с любопытством огляделся. Небольшое помещение без окон со стеклянной дверью, прозрачной только с внутренней стороны, было меблировано лишь столом с пластиковым покрытием и двумя удобными креслами.

— Для мини-совещаний с клиентами, — ответила Бэлла.

Она смотрела на него, не скрывая взгляда.

Он хмыкнул и снова повернулся к двери.

— Она сейчас придёт. Я хочу её увидеть.

Бэлла подошла к нему сзади, осторожно положила ладонь на плечо.

— Нет. Нельзя. Ты не знаешь, как она отреагирует. Может быть рецидив. Я советовалась с врачом — он сказал, что к этому нужно готовить постепенно.

Она почувствовала, как напряглась его спина.

— Я уезжаю через неделю.

— Ты приедешь ещё. Мы подготовим её. Всё будет хорошо.

Он молчал.

— Ты же сможешь ещё приехать?

— Надеюсь… Я больше никого не хочу терять, Бэлла.

Она кивнула.

— Всё будет хорошо, Левушка.


***


Он смотрел, как полная, сильно постаревшая женщина проходит мимо него через приёмную и стеснительно садится на самый край удобного кресла.

Сгорбившись, застыв в неловкой позе, она подняла взгляд — полный глубокой тоски.

Он приложил ладонь к стеклу.

И губы сами, беззвучно, произнесли давно забытое слово:

«Мама».

#Ранняя проза- Июнь 2010