Леший

В конце лета 1942 года оберштурмфюрер СС Курт Боген неподвижно сидел под густой елкой в глухом смоленском лесу, третий час смотрел на большую поляну перед собой, и напряженно вслушивался в привычные лесные звуки.  Плотный мелкий дождь усыпляюще шумел, серой пеленой сыпался на лес, размазывая контуры веток и листьев в ста метрах, на  другом конце поляны, делая их почти неразличимыми, однако ничего подозрительного пока не было видно и не слышно.
 
Густые еловые лапы почти не пропускали дождевые капли, под елкой было вполне комфортно, только над ухом противно зудели здоровенные комары. Таких комаров он не видел раньше ни в родной Вестфалии, ни в Польше, ни в проклятой Белоруссии.  Рыжие и жесткие, они кусались, как собаки. Под ладонью шуршали кусочками оберточной бумаги, не размазываясь, оставались живыми. Парни из его команды смеялись, называли их «рыжими цаплями» и были уверены, что эти русские комары способны сожрать любого до костей за ночь.

Однако, сейчас Боген не обращал на комаров никакого внимания. Насекомые густо кружились перед носом, разочаровано гудели, но не кусались. Лицо и руки, держащие автомат,  надежно защищала специальная мазь из лосиного дерьма, перетертой еловой хвои и пахучих трав. Рецепт мази – фамильный секрет его семьи, потомственных лесничих и егерей. Мазь отпугивает комаров, прячет запах охотника, сидящего в засаде,  делает неразличимым  лицо среди листвы, солнечных пятен и теней. 
От страданий же брезгливости отец отучил бравого оберштурмфюрера еще в глубоком детстве, объяснив раз и навсегда, что в природе нет ничего безобразного. Хочешь добыть зверя в лесу, слейся с лесом, стань невидимым и пахни, как лес.  Чем ты намазан для достижения результата, не имеет значения, а вода все отмывает.

Сейчас охота гораздо интереснее. Боген с командой охотился на людей. Впрочем, русских партизан, недочеловеков по расовой теории фюрера, людьми он не считал. Спецкоманда, собранная из бывших егерей, охотников и просто браконьеров, воевала в лесах уже второй год и не имела поражений. Когда ягдкоманда Богена вставала на след, у партизан не оставалось шансов. О похождениях его парней  в Югославии и Польше в охранных частях СС ходили легенды. Команду называли  «браконьеры Богена», начальство осыпало наградами, солдаты из других частей мечтали попасть в их число. 

Впрочем, как оказалось, в Европе воевалось  легче. Когда команда вслед за вермахтом вошла в Белоруссию, леса оказались густо насыщены отступающими русскими солдатами и у Богена сложилось неприятное ощущение, что выстрелить может каждый куст.

Команда понесла первые потери нарвавшись на русского лейтенанта пограничника, видимо фанатика. Он подловил двух  парней из спецкоманды на лесной тропе и срезал наповал  выстрелами из нагана. Пограничника долго преследовали, он умело уходил, прекрасно ориентируясь в лесу. Наконец, тяжелораненого лейтенанта удалось окружить, но вместо сдачи в плен он подорвал себя и трех егерей гранатой. После этого случая «браконьеры» уже никого в плен в лесу брать не пытались. Предпочитали стрелять метров с пятидесяти и по возможности из засады.

Вот и сейчас, спустя  год, оберштурмфюрер сидел  в засаде с четверкой егерей и ждал, когда остальной десяток стрелков ягдкоманды  выгонит группу партизанских подрывников, замеченных на подходе  к железной дороге.  Партизан зажали перекрестным огнем  в трех километрах от засады и заставили отступать меж двух озер, по краю болота и перелеску, к большой поляне. За поляной Боген и разместил засаду. Загонщики выгонят дичь на номера, все как на охоте.

Вдали застучали выстрелы. Боген, не торопясь, достал из нагрудного кармана камуфлированной куртки манок, вырезанный из ивовой ветки, пронзительно свистнул лесной пичугой. Притаившиеся снайпер, два пулеметчика и  автоматчик приготовились к бою. Боген поднял автомат.

Через несколько томительных минут ветки дрогнули, и на открытое пространство спокойно, размеренным шагом вышел высоченный бородатый мужик в брезентовом плаще и кепке, а за ним десяток партизан, мутных фигур в пелене дождя. Подождав, когда группа отошла шагов на двадцать от лесной чащобы, Боген прицелился в последнего, самого ближнего к кустам партизана.

- Ты, дерьмом-то лосиным пошто намазался? – с интересом спросил кто-то негромко над правым ухом по-русски.
Боген крутанул головой, за плечом на корточках сидел мужик с косматой бородой в зеленом плаще и драной кепке, как две капли похожий на вышедшего из леса с партизанами.

Не рассуждая,  оберштурмфюрер перекатился через голову и, развернувшись, выпустил очередь туда, где только что сидел русский мужик. Мужика на месте не оказалось, очередь ушла в пустоту. Зато партизаны заметили акробатические прыжки под елкой и врезали в десять автоматов. Богену стало не до мужика, пули железным ураганом завыли над головой,  кромсая деревья, с чавканьем вонзались в мокрую землю, комья липкой грязи и крошево сбитых веток завалили его с ног до головы.

Егеря в засаде опомнились и, защищая командира, ударили по стоящим в рост партизанам.   Те залегли, огрызаясь заметно поредевшим огнем.

Боген тут же воспользовался передышкой, мячиком откатился в сторону, залег и ударил прицельной короткой очередью. На поляне кто-то вскрикнул. Оберштурмфюрер коротко оглянулся. Русский переводчик, не обращая внимания на бой, сидел под небольшой горкой в полной безопасности и мирно, как показалось немцу, беседовал с мужиком с огромной черной бородой, тем самым, с дальнего конца поляны, из-за которого вся операция пошла прахом.

Видимо, просто похож, все эти русские мерзавцы на одну дикую рожу. За пять-семь секунд он не мог оказаться за спиной у засады, разве на крыльях. Крыльев, конечно, нет, только мокрый брезентовый плащ, да драная кепка. Мужик что-то дожевывал и пил эту невозможную мутную русскую самогонку – «перфатч» прямо из горлышка бутылки.

 «Мерзавцы, после боя все зубы повышибаю и повешу обоих», - в бешенстве подумал оберштурмфюрер, но отвлекаться нельзя. Партизаны  на поляне, прикрывая друг друга плотным автоматным огнем, пытались отойти в чащу.

Боген снова открыл огонь.  Слева очень удачно гулкой скороговоркой простучали три выстрела русской снайперской самозарядки шарфюрера Вилли Гопнера. Один партизан завалился набок, остальные залегли и слажено открыли огонь.

«У них хорошая выучка и много автоматов,-  подумал  Боген, - но на открытой поляне шансов нет». Он поменял магазин и короткими очередями повел огонь. В такт выстрелам ему явно слышалось «соловей, соловей пташечка, канареечка жалобно поет» и чье-то как бы притоптывание за спиной.  Когда оберштурмфюрер, не знавший русского языка, понял, что это звучит у него в голове, он так удивился, что прекратил огонь и изумленно прислушался. Но голос и топтание умолкли. Боген тряхнул головой и стал выцеливать автоматные вспышки на поляне. Сбоку ударил пулемет, словно метлой смел последнего партизана, и бой кончился.

Переводчик спецкоманды, бывший учитель немецкого языка Осип Митрофанович Князев, тщательно соблюдал инструкции господина оберштурмфюрера – сидеть в укрытии тихо, как мышь, дышать через раз под страхом расстрела на месте и ждать, когда приведут пленных. Перед тем, как началась стрельба, он все же потихоньку пополз в горку, посмотреть одним глазком, как господа немцы причешут красных.

- Митрофаныч, куды пополз-то, - сиплым шепотом сказал кто-то за спиной, - иди сюды, выпьем-закусим.

Переводчик дернулся от неожиданности и обернулся. На пеньке сидел здоровенный мужик с разбойничьей рожей и по-хозяйски копался в его вещмешке. Достал полбуханки хлеба, шмат сала и бутылку мутного самогона. Удовлетворенно хрюкнул, в три укуса сожрал хлеб с салом, выдернул бумажную пробку, запрокинув голову, вылил в бородатую пасть содержимое бутылки и ласково уставился на переводчика.
За кустами грохотал бой, летели листья, выли пули, а Князев, застыв с открытым ртом, смотрел на незнакомца.

- Самогонку-то, Авдотья Аверьянова гнала? Вот, ужо, наведаюсь я к ней. На махорке дурнопляс настаивает, баловница. Опосля башка трешшить. Ай, ты привычный? Оно понятно, своих продавать, не то самогон на махре хлестать будешь, а и скипидар на курином помете не проберет. Убиенные-то, по ночам не захаживают?
Стрельба неожиданно стихла. Прекратился дождь. С поляны несло горелым порохом. Мужик засобирался.

- Ну, бывай, Осип. Душевный ты мужик, даром, что Иуда. А, дай-ка я тебя обниму напоследок.

Мужик встал и протянул к переводчику руки. Помертвев, Осип Митрофанович увидел, как из пальцев ему навстречу полезли здоровенные когти. Руки, лицо мужика стали мгновенно прорастать медвежьей шерстью, из весело улыбающегося рта вылезли клыки в палец длиной.

Осип Митрофанович квакнул раздавленной жабой.

Чудище остановилось в шаге, недовольно повело носом, разочаровано развело лапищи с когтями, и рыкнуло обиженным басом: «Ну вот, ты это что ж? Никак медвежьей болезнью хвораешь? А я к тебе по-свойски… Ф-фу, сгинь, чтоб глаза мои тебя не видали!»

Переводчик взвизгнул и кабаньим подранком на четвереньках вломился в ельник, за которым только что отгремел бой.
Боген пристально осматривал поляну. Никто не шевелился. Он подал знак, автоматчик,  короткими перебежками поспешил туда, где лежали партизаны. Вдруг он остановился, а затем не пригибаясь, бросился вперед, и начал ворочать что-то лежащее на траве.

- Герр оберштурмфюрер, сюда, скорее! –  донеслось с поляны.

Боген побежал через поляну и остановился, словно громом пораженный.  Перед ним на траве лежали все его десять егерей, изрешеченные пулями. «Этого не может быть, я ясно видел русского  мужика и партизан», - отчаянно билась в голове мысль. Сзади с топотом подбежали пулеметчики со снайпером и тоже застыли в оцепенении.
Затрещали кусты и,  мимо стоящей пятерки немцев, гигантскими скачками на четвереньках с визгом промчался переводчик, оставляя после себя шлейф зловония. Немцы, онемев, круглыми глазами смотрели, как он скрылся в  чаще.

- Вона чего получилось-то, - сочувственно сказал кто-то, - своих побили.
Пятеро в камуфляже резко обернулись, ощетинившись стволами. Бородатый русский в замызганном брезентовом плаще смирно теребил в руках кепку. Рожа у мужик скорбная, но глаза поглядывают издевательски, и в бороде чудится усмешка.

«Швайне!», - взвыл оберштурмфюрер и нажал на курок. Автомат дернулся короткой очередью и, добив магазин, подавился. Мужик как-то легонько скользнул в сторону, пули свистнули мимо.  Боген отшвырнул автомат, выхватил «Люгер» и высадил обойму вслед убегающему, егеря поддержали командира огнем, вопя от ярости.

Огненные трассы словно кто-то увел выше и в сторону. Брезентовая спина в десяти шагах скрылась за кустами. Егеря с воем бросились в погоню, стреляя вдогонку.
 
Порыжевший плащ мелькал за деревьями, патроны скоро кончились. В ярости преследователи швыряли почти бесполезные в лесу гранаты, но неуловимый партизан пропадал из вида за мгновенье до взрыва, а потом бежал дальше.

Наконец, после долгой беготни, сил не осталось, русский скрылся.  Вымахнув на поросший редким ельником пригорок, егеря рухнули, пропихивая, раскаленный воздух в сплющенные легкие. Отдышавшись, Боген осмотрелся. Вокруг стеной стоял лес. Мужика, конечно, не видно. «К черту, - сказал оберштурмфюрер, - возвращаемся». Прекрасно обученные солдаты, словно опомнившись от наваждения, без лишних слов  скользнули в лес. Сориентировавшись по солнцу, егеря быстро двинулись к месту неудачного боя.  Через два часа, к своему изумлению, они вышли к тому же ельнику на пригорке.

На пригорке, среди елок, подперев лохматую башку кулачищем, сидел знакомый им мужик с бородой. Только ростом  вровень с вековыми соснами.
У оберштурмфюрера что-то оборвалось внутри. Солдаты сбились вокруг него в кучу и, задрав, головы жалобно смотрели на великана.

-Тоже мне, охотнички. Стрелки из вас, как из собачьего хвоста сито. Впятером в одного попасть не можете. Следопыты… Какие вы на хрен следопыты, в трех соснах заплутали, кругами ходите, – хриплым басом презрительно рявкнул мужик.

- Mein Gott, Wald-K;nig. Мой бог, лесной царь, – в ужасе сказал Боген.
- Дык, какой там царь, – громом захохотал великан, - это у вас в Германии цари. А мы так, по пенькам, да кочкам. Ну да, недосуг мне тута с вами лясы точить. Проваливайте с глаз моих. Можа куда и доберетесь. Вона, прихвостня своего, Митрофаныча, догоняйте. Чуете, дерьмецом тянет, со следа не собьетесь. Поспешайте, стемнеет скоро. По ночам у нас в лесах - жуть.  Иной раз  сам пугаюсь.

Великан исчез, немцы в ужасе бросились в лес.

В конце октября 2012 года в дальнее охотхозяйство на Смоленщине приехали три приятеля из Москвы, отдохнуть - поохотиться. Один - врач, другой - банкир, третий - полковник в отставке. Егерь пожилой, Василь Егорыч, баньку им стопил, а по утру, до света, в лес повел.  Хорошо в лесу в октябре. Тихо, лист золотой, багряный. И стрелять-то неохота,  как в храме шуметь. Только ветерок макушки сосен тронул и принес откуда-то, еле слышное: «Hilfe, hilfe, mein Gott…».
Встали охотники, прислушиваются. Врач говорит: «Егорыч, вроде зовет кто-то?» Банкир удивился: «Иностранцы, что-ли заплутали?» «Послышалось!» - уверенно сказал полковник. Василий Егорыч снял кепку, потер лысину и сказал: «Батя мой, царство ему небесное, партизанил в этих местах, подрывником был. Так вот он говорил, в сорок втором лешак от их группы карателей увел. С тех пор и водит, из лесу выйти не дает».

- Сказки это, - сказал полковник.
- Суеверия, - кивнул врач.
- А может, и нет, - усомнился банкир.
- Оно, конечно, сказки, - подтвердил Василий Егорыч, - пошли дальше, ребята.