Сорок лет. Вереск

 
Михаил Иванович, бывший старший егерь известного охотхозяйства в верховьях Волги, жил на покое в леспромхозовском поселке Красный Луч. Там у него был свой дом, при нем огород, большой сад, прочее хозяйство и даже несколько ульев. В прежние годы они с женой и двумя дочерьми круглый год проживали на кордоне, затерянном среди еловых и сосновых боров Валдайской возвышенности. Дочки выросли и разъехались в разные концы необъятного Союза, жена вот уже десять лет как скончалась. Михаил Иванович перебрался в Красный Луч, работал еще некоторое время, но потом был вынужден по состоянию здоровья выйти на пенсию. Удобное автобусное сообщение с райцентром, а там и железнодорожная станция. Кати хоть в Москву, хоть в Ленинград или еще куда. Вроде и дел по хозяйству хватает, скучать некогда, но иногда вдруг такая тоска накатит, хоть… Что хоть? Вешайся? Нет уж, увольте, не дождетесь. В кабак иди? Нет кабаков в передовом социалистическом поселке. Самогона бутыль прикупить? Да не больно охоч был Михаил Иванович до лихого зелья. Не привык как-то, несмотря на то, что работа к этому вроде располагала.
Впрочем, тоска обычно накатывала в декабре-январе, потом начинались предвесенние и весенние хлопоты по хозяйству. То в Москву едет, то в райцентр, магазины обходит, сверяясь с длинным списком.

Сейчас главные огородные и садовые работы позади, можно немного перевести дух. На улице тепло, солнце скрыто за легкой дымкой, слегка припекает, но не жарит. Комары появятся ближе к вечеру, когда ветер утихнет. Можно немного посидеть в беседке, чаю попить.
Из дома донеслась телефонная трель. Хорошо, что с выходом Михаила Ивановича на пенсию, кабель телефонный не обрезали, номер не отобрали. Иногда дочки звонили. Или он им – интересовался, как дела, как здоровье, как внуки? Бывало, кто-то из старых друзей объявлялся. То в гости звали, на юбилей, то сами напрашивались на рыбалку или по грибы-ягоды, но чаще, к сожалению, про похороны сообщали… Годы, годы…
Михаил Иванович гостей с удовольствием принимал. Комнаты в задней части дома всё равно пустуют, а кто-то и на сеновале предпочитал расположиться. Летом, в жару, разумеется.
Звонили из конторы леспромхоза. Просили об услуге: в командировку из Ленинграда прибывают три барышни. Точнее – доктор наук и две ее помощницы, для проведения изысканий в связи с организацией то ли заповедника, то ли заказника, то ли национального парка. В Доме колхозника, как по-старинке называли  небольшую леспромхозовскую гостиницу, свободны были только многоместные номера на пять-шесть человек. Двухкомнатный “люкс” должен был освободиться через неделю. Так вот, не мог бы уважаемый Михаил Иванович… на недельку приютить вышеупомянутых дам. Всем же известно, что в его доме имеются свободные помещения. Михаил Иванович хотел было возмутиться, жилье, мол, его личное, не казенное. И распоряжаться оным Михаил Иванович может по собственному усмотрению. Ну, да ладно. Откажет он им сейчас, а они в свою очередь с дровами будут затягивать, осины привезут или еще какую неприятность сотворят. Деревня. Всё на отношениях строится.
Договорились, что в среду к одиннадцати утра он подойдет к конторе. Ну, а там уж как получится. Если жилички не понравятся, можно будет сослаться на срочный ремонт или на провалившиеся полы.
 
Ирина Матвеевна, Танюша и Катерина в растерянности стояли у странного здания – не то клуб, не то барская усадьба из кинофильма пятидесятых годов. Деревянные колонны у двустворчатых застекленных дверей, широченное крыльцо, две скамейки с урнами по бокам. Противопожарный щит напротив Доски Почета. Оба объекта – красного цвета с зеленой каймой. Побеленная бетонная ваза с какими-то чахлыми цветочками. Катя оглянулась в поисках статуи пионера с горном. Ах, это из другой оперы!
С самого начала всё складывалось как-то неудачно. За день до отъезда в экспедицию-командировку Катерина рухнула у своей парадной, несла стеклотару, чтобы сдать в пункт приема, не заметила выбоины в асфальте. Банки остались целы в отличие от коленок. Брюки прилипали к сочащимся сукровицей коркам, отрывали их, бинты сползали вниз. Надо было бы забинтовать поплотнее, повязку пластырем закрепить или вообще в юбке ехать. Еще и жара почти тридцать градусов. Ночь в сидячем поезде, час на автостанции, два часа в трясущемся ЛиАЗе, “скотовозе”, как его в сердцах обозвала Ирина Матвеевна. А теперь непонятно, где они станут жить. Разумеется, съезд передовиков-животноводов или полеводов. Или слёт юных лесничих. Не понос - так золотуха. Танюша уже была готова пустить слезу, Ирина Матвеевна щелкала зажигалкой, пытаясь раскурить очередную сигарету. Три набитых рюкзака и чемодан с оборудованием дремали на скамейке. На крыльцо выскочила секретарь директора леспромхоза, невысокая полная женщина с рыжими кудряшками шестимесячной завивки. За ней вывалился какой-то кошмарный дикий старик. Сивые космы свисали на лицо, изрытое морщинами всевозможных размеров и направлений, словно потрескавшаяся в сухую погоду глинистая почва. Костюм, в юность свою явно бывший зеленого цвета, а сейчас невнятного, опять же глинистого. В завершение картины серый пуховой платок, перетягивавший фигуру пополам. Дед кряхтел, периодически хватаясь за поясницу. Боком спустился вниз, остановился, разглядывая команду Ирины Матвеевны глазами всё того же серо-зеленого цвета. Неопрятная щетина, местами седая, местами почти черная. “И во рту, наверное, два зуба, как у бабы-яги!” – вдруг пришло в голову Кате. Ей стало противно и немного страшно. Старик попытался обернуться к секретарю, охнул и снова схватился за поясницу.
–  Эти, что ли?
Голос у него был, неожиданно для Катерины, звучный и уверенный.  И зубы все на месте.
– Эти, эти, – часто закивала женщина-секретарь, – они на недельку только или даже меньше, Михваныч.
–  Хорошо, договорились. Вы про дрова-то не забудьте!
– Как можно?! Через пару деньков прицеп швырка вам привезут. Поколоть-то сможете? А то я смотрю, спиной опять маетесь?
–  Поколем-поколем, не волнуйтесь, главное, привезите, не затягивайте.
Женщина повернулась к приехавшим:
– Ступайте за Михаилом Ивановичем. Чемодан оставьте пока, Витя прибежит, попрошу его – доставит в целости и сохранности.

В задней части дома бывшего егеря было две комнатушки: одна совсем крохотная и другая – чуть побольше. Там даже удалось разместить две кровати. Ирина Матвеевна заняла маленькую, Танюша и Катя, соответственно – вторую. “Двухкомнатный люкс” – как его обозначила начальница.
– Ну, что, жить есть где. А вот заниматься обработкой собранного материала… Во-первых, нужен нормальных стол, бинокулярку установить, штатив, реактивы, папки гербарные. Во-вторых, заниматься всем этим в жилых помещениях категорически запрещается. Может быть, в конторе нам как-то помогут?
Ирина вернулась через полчаса. Ничего не вышло. В одной из двух, предназначавшихся им под лабораторию, комнат живут шабашники из Молдавии, ремонтирующие клуб, в другой сложены их инструменты и дефицитные материалы. Чтобы не растащили.  Уселась на перилах крыльца, зажгла сигарету.
– Завтра надо выходить на работу – прикидочный маршрут по долине Окуневки. Главный лесничий сказал, что по нашим картам мы можем уверенно ходить, у него примерно такие же. Ну, вернемся, и что дальше? Надо у хозяина нашего спросить, может, чего посоветует?
Проблема была решена на удивление легко – им разрешили расположиться в пустующей мастерской над гаражом, рядом с сеновалом. Поскольку открытый огонь они в своей работе не предполагали использовать, опасности для сена не было никакой.
Три дня ходили по намеченным Ириной Матвеевной маршрутам. Если возвращались не поздно – занимались камералкой. Подписывали образцы, заполняли гербарные папки. Делали подробные заметки о различных участках, которые они обследовали. На выходные прогноз погоды был неутешительным. Дожди, грозы, сильный ветер. Руководительница предложила девушкам съездить в город, если есть к кому, помыться, постирать бельишко, просто отдохнуть.

За прошедшие несколько дней постоялицы привыкли к своему хозяину, но сказать: “подружились” – было бы уже натяжкой.
Михаил Иванович мучился от боли в спине, натирался вонючими мазями, завязывал поясницу шерстяным платком, но боль не проходила.
– Надо в Москву собираться, ничего не поделаешь. Вернусь во вторник или, если повезет раньше управиться, – то в понедельник. Хозяйничайте тут сами, надеюсь, справитесь. Столовая наша в субботу и воскресенье не работает, готовьте на кухне, не смущайтесь.
Танюшка и Катя планировали в субботу утром отправиться вместе к подруге Катиной матери, жившей неподалеку от Центрального вокзала. Надо было успеть на ранний автобус, идущий до станции. А там на электричках или на проходящих дальних. Михаил Иванович утверждал, что в общий вагон билет всегда можно купить, а иногда даже и в плацкарт. Но в пятницу, возвращаясь с маршрута, Танюшка потянула голеностоп. Не сильно. Но ехать куда-то ей сразу расхотелось. Катя решила поездку не отменять. Тетя Даша была уже предупреждена по телефону и с радостью ждала дочку подруги.
Катя уехала в город одна. Обстоятельства сложились так, что она вернулась в поселок только в понедельник днем. Зато смогла выполнить поручение, данное ей начальницей с формулировкой: “Надо очень, если не выйдет, придется на неделю откладывать, а это совсем некстати”.
Пока Катя ехала на поезде, за окнами шел нескончаемый дождь. Однако, когда она вылезла из автобуса на автостанции поселка, небо уже почти очистилось. Еще из переулка девушка услышала возбужденные голоса, доносившиеся из-за дома. Женский и мужской. Но слов было не разобрать. Завернув за дом, Катя остановилась в растерянности. Открывшаяся ее глазам мизансцена была совершенно непонятной. Катя даже огляделась, в ту ли калитку зашла?
Перед сараем какой-то неизвестный мужчина колол дрова. Бритая башка блестела от пота. Вылинявшая футболка, драные штаны, похоже, что от стройотрядовской формы. Мужик резко взмахивал топором, поленья разлетались в разные стороны. Вокруг бегала Ирина Матвеевна и возбужденно что-то говорила. Мужик отмахивался и лаконично отвечал. В стороне стояла Танюша. Дождавшись, момента, когда тот отходил за очередным чурбачком, проворно собирала наколотые дровишки и кидала их в стоявшую рядом тачку.
“Знакомый деда? А чего Ирина наша кудахчет?” – непочтительно подумала Катя. В этот момент Танюша заметила ее, выпрямилась, помахала рукой. Мужчина обернулся, вытирая пот со лба. “Не старый еще, гладко выбрит, симпатичный, похож на кого-то… Брат, что ли, к хозяину нагрянул?”
– Катерина! Что вы стоите? Идите, не бойтесь, не зашибу. Я уже на сегодня закончил.
– Ой, Михаил Иваныч! Я вас не узнала, подумала… – Катя смутилась и замолчала.
– Что воры пришли и решили дрова хозяйские поколоть, чтобы увозить сподручнее было? – на полном серьезе произнес хозяин.
Катя с облегчением рассмеялась – не сердится на ее неловкое замечание.
Михаил Иванович всадил топор в колоду, Ирина Матвеевна стала теснить хозяина в сторону дома, заботливо, но все же сердито выговаривая:
–  Ну, разве так можно?! Пару дней назад едва ходили, а вернулись и сразу за дрова взялись. Вам надо себя поберечь.
Михаил Иванович отмахнулся:
– Пустое! Спина в норме. Поправил мне ее врач. А кроме того, кто дрова колоть станет? Вы лично, Ирина Прекрасная, умеете?
– Нуу… – замялась начальница.
– Я умею. И колоть, и поленницу складывать, – не выдержала Катя, – ну, не так мощно, конечно, сил у меня поменьше.
Михаил Иванович обернулся, поднял брови и вытаращил глаза:
– Вот еще чудеса несказанные! Барышня на моем дворе колоть дрова собирается! Нет уж, увольте, я как-нибудь сам.
– Ну и зря! Мне дровами заниматься приятнее, чем посуду мыть или обед готовить.
–  Ладно, девушки, пойдемте чай пить. Я из городу сыра и колбасы привез.
– Да не надо, у нас всё есть! – засмущалась Ирина Матвеевна, но Михаил Иванович подхватил ее под руку и увлек за собой в дом.
–  Я сейчас умоюсь и переоденусь, а вы пока чайник поставьте, пожалуйста.
Катя пошла с Таней в их комнатенку, надо было вещи отнести и тоже переодеться. За чаем хозяин напропалую ухаживал за своими жиличками. Или гостьями, так лучше, наверное, сказать. Говорил комплименты, шутил, предлагал еще бутербродик сделать или варенья в розеточку положить.
Ирина Матвеевна благожелательно принимала знаки внимания. Иногда, на правах старшей, вновь принималась укорять Михаила Ивановича за легкомысленное отношение к своему здоровью. Тот посмеивался в ответ, лихим гусарским жестом подкручивал несуществующие усы. Танюша постоянно прыскала, Катя с удовольствием наблюдала за ними всеми, попутно пытаясь решить, что ее беспокоит в этой веселой суете.
Может, то, что ей всегда категорически не нравились лысые мужчины? Ну, лично у нее таких знакомых и не имелось. Оставались исторические персонажи: Котовский, герой Гражданской войны, кто-то из маршалов Отечественной. И Никита Хрущев в этой же компании. Впрочем, прядь волос поперек лысины тоже не очень. А тут она вдруг поняла, что бритая башка – очень даже симпатично? сексуально? – фи! – завлекательно?  Да просто нормально, ничуть не страшно и даже не противно. Но ведь не по этому поводу она беспокоится? А по какому? Может, потому что она непростительно оплошала, называя про себя Михаила Ивановича то стариком, то дедом. Сколько ему может быть? Слегка за шестьдесят? Ее матери в следующем году шестьдесят исполнится, отец старше мамы на четыре года. Ей же не приходит в голову называть папу стариком. Ну, так и выглядит он прекрасно – завкафедрой, положение обязывает. Хороший костюм, очки в дорогой зарубежной оправе. Волосы, конечно, слегка поредели, но всегда аккуратно подстрижен. А маму кто бы посмел старухой назвать?! Она, Катя, такой бы скандал по этому поводу закатила!
Родители всегда учили ее уважать чужой возраст, не судить свысока по внешним приметам. Если человек интересен, какая разница, сколько ему лет, десять, тридцать или шестьдесят.
Или Катя опасалась, что еще немного, и она влюбится в Михаила Ивановича? Как в омут головой. И что потом ей с этим делать? Сорок лет разницы. Абсолютно бесперспективно, если так можно выразиться.
Что интересно – ее нисколько не пугало безответное чувство. “Мне было довольно видеть тебя, встречать улыбку твою,” – пела Новелла Матвеева. Был у Кати случай – очень нравился женатый аспирант с соседней кафедры. Но заводить шашни с несвободным было в их семье строжайшим табу. Да и не в семье дело, а в самой Кате. В ее установках. Нет – значит нет. Ни взглядом, ни словом не дать понять, как ей нравится Андрей Юрьевич. Весь пятый курс был для нее наполнен радостью и болью. Радость от случайных встреч в курилке или в факультетском буфете. Ревность, когда она видела его, болтающим со студентками с его кафедры, и невозможность приблизиться и встрять в разговор как ни в чем не бывало. И про гвоздь, который остался после плаща – это она вполне понимала и разделяла. Ей бы тоже было этого довольно. Но учеба закончилась, и девушка сказала себе: “Баста! Даже и этих редких встреч больше не будет. Пора завязывать!” Осталась светлая печаль. Хороший был год!  А курить Катя бросила.

В гостиницу поселковую они так и не перебрались. Разве можно сравнить немного безалаберный уют жилого дома с казенным порядком “Дома колхозника”? Конечно, гостиница скрывала свое убогое происхождение за звучным именем: “Лесная быль”. Ирина Матвеевна как-то припомнила, что в Ленинграде есть магазин с таким названием. Там продают пернатую дичь, мясо лося и кабана, орехи, мед, сушеные травы и прочие редкости-дикости. А в гостинице радости вагон: комната на три кровати, три тумбочки, стол посередине с пожелтевшим графином. Платяной шкаф да кресло в уголке. Правда, туалет в конце коридора, а не в конце огорода.
Мыться приноровились в поселковой бане, после работы обливались за сараем нагревшейся за день водой или ходили купаться на пруд. Даже несколько раз ночью выбрались вместе с ребятами-таксаторами, обмерявшими окрестные леса. Правда, на это решились только Танюша и Катя, Ирина Матвеевна отказалась. Накупавшись до одури, до звона в ушах, сидели у костра. Жарили на прутиках хлебушек, пели под гитару. Кате даже показалось, что один из таксаторов, Серега, поглядывает на нее с интересом. Приятно, нечего скрывать.
Иногда по субботам или воскресеньям Ирина Матвеевна бралась за приготовление обеда. Оккупировала хозяйскую кухню, девушки были у нее на подхвате. Михаил Иванович не допускался до окончания священнодействия.
Потом сидели все вчетвером за парадным столом в самой большой комнате дома. Катя усаживалась на излюбленное место в уголке, спиной к стенке “ждановского” шкафа, оттуда она задумчиво поглядывала в сторону окна, на самом деле боковым зрением наблюдала за Михаил Ивановичем, сидевшим напротив.
Верно говорят: красота в глазах смотрящего. Катя теперь даже не могла представить, что в первые дни внешность хозяина представлялась ей отталкивающей. Хотя, конечно, сейчас он выглядит моложе, бодрее что ли, веселее. С удовольствием рассказывает, как ездил в свое время в экспедиции по всему Советскому Союзу.
Кате очень хотелось спросить, воевал ли он в Отечественную. По возрасту вполне мог. Но она боялась, что вопрос прозвучит намеком на “древность” хозяина. Вроде, как малыш интересуется: “Дед, а ты динозавров застал?” Хотел бы – сам рассказал. Про войну.
Снова зарядили дожди. В пионерлагере, помнится, они пели песню: “Солнца не будет, жди-не жди. Третью неделю льют дожди, третью неделю наш маршрут с теплой погодой врозь…” Или что-то в этом духе. Когда Катя напела эти строки коллегам, Ирина Матвеевна возмутилась:
– Сплюнь три раза, постучи по дереву! Этого нам только не хватало! И так весь график к чертям полетел из-за этих дождей. Хорошо еще, что нам есть, чем в лаборатории заняться. В городе меньше мороки будет. И когда, наконец, эти дожди прекратятся? В прогнозе вроде писали, что в середине недели наступит улучшение погоды.
– Не верю я всем этим прогнозам, обещают-обещают, а по-прежнему льет без продыху.
– Сказали бы честно – солнце выйдет, когда рак на горе свистнет.
Наверное, рак на горе не свистнул, и четверг тоже был дождливым. Михал Иванович решил порадовать своих барышень кабачковыми оладьями. В парнике их уже порядочно наросло. Услыхав об этом, Танюше скривилась. Ирина Матвеевна рассердилась:
– Ты даже еще не попробовала, а морду уже перекосила. Не хочешь – не надо, нам больше достанется.
Пахло необычно: немного яблоками, немного корицей. Катя стояла, прислонившись к косяку при входе в кухню. Смотрела, как ловко хозяин переворачивает подрумянившиеся оладушки., мурлыкая при этом какой-то марш. Вдруг взглянул на девушку, рассмеялся:
– На что можно смотреть бесконечно – как вода течет, как огонь горит и как другие…
–  Работают! – подхватила Катя.
–  Да, Катерок, именно это я и имел в виду.
Катя фыркнула – так ее еще никто не называл. Еще бы пароходиком окрестили… Хотя… с другой стороны, пожалуй, мило получилось. Катя-Катерок.
Горка золотистых оладий постепенно росла.
– Давайте, я немного попеку, – предложила Катя, заметив, что хозяин снова потирает поясницу.
– Да пожалуйста!  А я тогда присяду, спина пусть отдохнет, – Михаил Иванович поморщился и осторожно опустился на табурет. Теста оставалось на донышке кастрюли. Еще штук восемь, ну, десять – максимум.
Ну, вот и все. Катя доскребла остатки, выложила на сковороду, залила пустую кастрюлю водой, чтобы отмывать было легче. Вытерла руки.
– Спасибо, милая! – Михаил Иванович тихонько пожал Катину кисть, она в этот момент вешала полотенце на гвоздик.
– Да не за что! Подумаешь! Я один раз в экспедиции на дровяной плите блины на двадцать человек пекла, вот то была работа. А здесь – что? Ерундистика, одним словом.
–  Ну, все-таки, выручила старика.
–  Какой же вы старик?! – вырвалось у Кати, она нахмурилась, опустила голову.
– Мужчина в самом расцвете сил! – самодовольно, подражая Карлсону, проговорил Михаил Иванович.
Катя покраснела, повернулась к выходу из кухни.
– Пойду, переоденусь к ужину, вечернее платье на дне рюкзака истомилось, бедное, надо хоть разок выгулять.

Это был их последний общий ужин. Через пару дней Ирине Матвеевне принесли телефонограмму. Руководство предлагало поскорее свернуть работы и вернуться в город, готовить материалы для всесоюзной конференции.
В следующие два дня пробежались по основным участкам, упаковали образцы, выпросив пустые коробки из-под печенья и макарон в поселковом магазине. Оборудование снова уложили в чемодан. За всем этим должен был в конце месяца заехать лаборант Игорь.
– Три верблюдицы – еще не караван! – пошутила Ирина Матвеевна, когда рюкзаки и самые некрупные коробки громоздились уже на крыльце.
Вдруг Катя ойкнула и помчалась обратно в дом – забыла что-то.
–  Ну, что же ты? Опоздаем на автобус, – возмутилась начальница.
Катя выскочила на крыльцо, держа в руках небольшую керамическую вазочку с причудливо закрученной веткой вереска и пытаясь вытащить ее наружу. Вереск растопырил свои побеги и не хотел вылезать. Катя растерянно смотрела на коллег, на Михаила Ивановича.
–  Бери с вазочкой, – предложил он.
– Катерина, оставь! У нас ни одной руки свободной нет. А тут еще ты с этим кустом.
Слезы подступили к глазам, но Катя сдержалась. Повернулась к Ирине Матвеевне, кивнула, словно уронила голову, сделала шаг обратно – к крыльцу.
–  Михал Иваныч, пусть он у вас останется, на память. Или выкинете потом.
Влезла в лямки рюкзака, подпрыгнула, чтобы он удобнее лег на спину, и первой зашагала к калитке.
–  До свидания, барышни! Приезжайте в следующем году.
–  Посмотрим, как начальство распорядится.

Катя сидела у окна вагона. Серые капли с зелеными боками ползли по серому стеклу. “И не осень, а только… но лета нисколько не жаль…” – бормотала Танюша, рисуя рожицы на запотевшем стекле.
Катя ругала себя последними словами: “На память!.. Ветку сухую. Осчастливила, право слово. Еще бы открытку, как в садике, нарисовала”. Потом тон внутреннего диалога снизился. “Если бы мы не так срочно собирались и уезжали, я бы чего получше придумала. Только вот кому эта память обо мне, о нас нужна? Как козе баян, как корове седло (или это о другом?), как рыбке зонтик, как стулу пятая нога. Куда-то, мать, тебя заносит… И пусть навек останется хотя бы в глубине, на задворках памяти, песня обо мне. Ну, и что с того, что он на сорок лет старше? Душа возраста не имеет. Но неужели ты думаешь, что Михал Иванычу до тебя вообще есть дело? Он Ирину Матвеевну обхаживал, Танюшу комплиментами осыпал. А в мою сторону зыркнет и отвернется. И вот откуда у меня такая странная лексика, спрашивается? Понятия не имею”.
Вдруг Ирина Матвеевна встрепенулась.
–  А вы знаете, девочки, что наш хозяин не так прост, как пытался казаться?
–  В каком смысле? – недоумевающе поинтересовалась Танюша.
– В Красном Луче он не очень давно живет. В бытность свою старшим или главным?.. егерем большого района он вступил в конфликт со своим непосредственным начальством и по партийной линии тоже. Хотели эти шишки на его территории охоту не в сезон устроить. Михайла – так его в конторе зовут, мне это как раз там и рассказали, – он – на дыбы.  Не позволю, я охранять поставлен!  Его и уговаривали, и грозили. Нет! – и весь разговор… А потом нашли его всего покалеченного в овраге рядом с мотоциклом. Типа – не справился с управлением на опасном повороте. Народ поговаривал, что там проволоку натянули. Дело минутное: натянуть, а потом быстро убрать. И концы в воду. Возможно, избили еще вдобавок. Ну, врачи починили. Восстанавливался, правда, порядочно. Всё равно собирался на работу выходить. Но видно, позвонили, поднажали. На медиков, на управление. Короче, у вас, мол, инвалидность, отдыхайте с почетом на пенсии. И выпроводили в шестьдесят ровно. Тем летом это было. А, нет, позапрошлым.
Девчата, потрясенные до глубины души, молчали, переваривая обрушившуюся на них информацию.
Танюша прижала ладони к щекам:
– Ой-ой-ой, бедненький, надо было ему отступить, не связываться. А охоту-то провели в итоге?
– Да, только в другом районе. Там охотоведы не такие принципиальные оказались. Договорились.
Катя сидела, повернувшись всем корпусом к окну, не хотела, чтобы по ее лицу Ирина Матвеевна что-то поняла.

Прошло десять лет. На исходе сентября Екатерина Львовна оказалась в дальнем углу Тверской области. Пару лет назад Калинину вернули историческое название, область, соответственно, тоже переименовали. Уже в самом конце своей командировки Екатерина Львовна вдруг поняла, что она работает недалеко от поселка Красный Луч, в котором ей довелось побывать в молодости.
Нахлынули воспоминания. Одна из первых ее экспедиций, Ирина Матвеевна, Танюша…  Давненько она с ними не созванивалась. Михаил Иванович… Десять лет, много… Но ведь… ведь он, может, еще живет там?
Конечно, Катерина прекрасно знала старую истину: “...Никогда не возвращайся в прежние места. Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищешь, ни тебе, ни мне”. Но спешить ей некуда. Муж и дети еще не вернулись из Краснодара, где гостили у родственников. Сентябрь в Краснодаре – чудесное время!
Можно выйти из электрички на пару остановок раньше, дойти до автостанции. Автобус до Красного Луча. Раньше они ходили каждый час. Вещей у нее немного, основной багаж уже отправлен в город на институтском “газике”.
…Да ладно, чего я боюсь? Всё давно в прошлом. Старая любовь не ржавеет? Но здесь иной случай. Да, я была немного влюблена. Переболела. Я же – трезвомыслящий, глубоко разумный человек. Чего бояться? Увидеть дряхлого старика с клюкой? Ну, зачем ты так, Катерина?
Навернулись слезы.
… Вот чушь какая! Подумаешь, никуда не поеду. Больно надо. Домой, домой, в горячую ванну!  Катя стала вспоминать, что ей в первую очередь надо будет сделать в городе, не замечая того, что руки ее укладывают книгу в рюкзак, проверяют, всё ли на месте в карманах, вскидывают рюкзак на плечо, а ноги сами идут к тамбуру.
“Станция Бр-брбр, следующая станция Ту…фиими. Просим не задерживаться на входе и выходе”.
Знакомое красно-белое здание вокзала, старые липы на бульваре еще не думают желтеть. До автостанции десять минуть неторопливого хода. 
…И вообще, совсем не обязательно к кому-нибудь заходить. Просто побродить по поселку, постоять на плотине над прудом. Ну, можно, конечно, через калитку заглянуть. Если вообще заречная часть поселка еще жива.
 Автобус, кажется, все тот же дряхлый ЛиАЗ, гремящий и скрипящий на каждом ухабе.
“На фига я рюкзак-то с собой  потащила. Надо было его в камере хранения на вокзале оставить. Ну, уж чего теперь сокрушаться”.
Поселок показался Екатерине Львовне совсем не изменившимся. Даже лужа на главной площади всё тех же гигантских размеров. Правда, ни одной свиньи в ней не лежит почему-то.
Здание конторы, улочка, спускающаяся к речке, переулок направо. Знакомая калитка, старые яблони, дом за ними едва угадывается.
…Немного постою и пойду обратно, автобус через сорок минут на станцию пойдет. Под яблоней какая-то женщина склонилась над ведром с яблоками, перебирает их. Зайти, спросить? Зачем? Какой в этом смысл?
 Катерина переминалась у калитки, не решаясь ни уйти, ни окликнуть хозяйку. Где-то за спиной, на улице залаяла собака. Женщина подняла голову, отвела прядь волос со лба. Выпрямилась, пошла к калитке.
“Поздно. Надо сразу было уходить”, – малодушно подумала Екатерина Львовна.
– Добрый день! Вы, наверное, за яблоками? Проходите, – хозяйка распахнула калитку.
– Нет, я не за яблоками, – проговорила Катерина глухим голосом в спину уходящей хозяйке.
Та обернулась, остановилась с недоумением:
–  Что вы сказали? Я не расслышала.
– Говорю – я не за яблоками. Просто я здесь, в этом доме когда-то бывала. Десять лет назад. Мы здесь с коллегами жили почти два месяца, в командировку прислали нас. И так получилось, что мы здесь, у Михаила Ивановича две комнаты снимали. Нам сначала в гостинице места не нашлось, а секретарь директора… – за этими многословными объяснениями Екатерина Львовна пыталась скрыть неизвестно откуда взявшуюся и все нараставшую тревогу. – А Михаил Иванович здесь больше не живет? Переехал?
Женщина покачала головой:
– Нет, не живет. Да вы проходите, рюкзак снимайте. Хотите чаю?
Катерина помотала головой.
–  Да вы не стесняйтесь, я дочка Михаила Ивановича – Люся.
–  А я  – Катя, – неловко представилась гостья.
–  Катя… Вот оно как…– непонятно протянула Люся.
–  Что-то не так? – снова почувствовала тревогу Екатерина Львовна.
–  Нет, всё в порядке. Ну, что мы встали? В дом пойдемте!

Словно не было этих десяти лет. Все осталось на прежних местах. Да нет, вот – телевизор новый. Не видать ни пчелиных рамок, ни горы старых журналов, ни кучи инструментов всякого непонятного назначения.
–  Проходите же! Садитесь, пожалуйста, на диван. Чайник мигом закипит, я пироги вчера пекла, с яблоками. Может, вам умыться надо? Рукомойник в сенях. Всё, как было… при папе.
Чай пили молча. Почему-то никто не решался заговорить. Наконец, Катерина прервала молчание:
– Я здесь всё хорошо помню. Дом такой необычный. Ну, мне так тогда показалось… Сначала. А потом привыкла. Я раньше в деревенских домах никогда не жила.
Люся кивнула:
– А мы выросли в совсем глухой деревне. Даже не в самой деревне, а на кордоне, почти в лесу. У меня сестра старшая есть, Надежда. Она там так и живет, в Ручьевке. Уезжала, потом вернулась. А я вот здесь уже четыре года. Когда папа заболел, я сюда переехала.
–  Заболел? А сейчас… – Катя не знала, как продолжить вопрос, боясь произнести окончательное слово, после которого всё мгновенно и непоправимо изменится.
–  Папы больше нет, он умер два года назад.
–  Но он же еще…
–  Да, он нестарым был. Семьдесят с хвостиком. Наверное, вы знали, что он несколько лет не работал?
–  Да, нам рассказывали ту историю.
– Потом, через пару лет, начальство районное и местное поснимали. Со скандалом. Нового директора прислали. Тот уговорил отца вернуться на прежнюю должность, с которой его в свое время ушли. Папа крепкий мужик был, всю войну прошел без единой царапины. Правда, после аварии здоровье уже послабее было. Хворал иногда – спину прихватит или желудок. Да вроде ничего такого. А потом простудился сильно. Они в конце ноября то ли спасали кого-то, то ли задерживали. Он не любил о себе рассказывать. Простуду на ногах перенес. Врач потом говорил, что воспаление легких, похоже, пропустили. Ну и… Он не жаловался никогда. А потом уже поздно было. Он последний месяц дома жил, ходил потихоньку, прощался. С поселком, с людьми. Слег потом. Мы с ним много говорили. Он про вашу экспедицию мне рассказывал. Начальница, говорил, строгая была, деловая такая. Жить всех учила. Нет, вы не подумайте ничего такого, это он шутил так. И две девчонки, так он говорил. Танюша, пигалица такая, голосок тонкий, звонкий. Доверчивая, как ребенок. Ей что-нибудь расскажешь, она глаза распахнет, верит всему. И вот вы, Катя. Он один раз так смешно сказал: “Катерок”.
Екатерина Львовна сглотнула, откашлялась, но так ничего не сказала, кивнула только.
– Вспоминал вас в последние дни часто. Она, говорил, так на меня смотрела задумчиво, словно что-то хотела спросить, но не решалась. И я, мол, тоже… Вспоминал вас, вздыхал. Я ничего не поняла.  Вы с ним? Нет?
Катерина покачала головой:
–  Нет, – Люсе она отвечала или себе? –  Мне очень жаль. Я думала: зайти-не зайти. Узнать, или пусть останется в памяти, как оно было тогда? И можно думать, что всё по-прежнему. Ничего не случилось. А теперь…
Катя выдавливала из себя какие-то бессвязные куски предложений, не то пытаясь оправдаться, не то – объяснить Люсе что-то, что она сама не понимала.
– Я всегда буду его помнить таким, тем… в то лето. А у вас нет его фотографии? Хоть какой…
Люся подумала:
–  Нет, он не любил фотографироваться. Даже с мамой и нами буквально две штуки, да и те в Ручьевке остались.
Катя повернулась к окну. Знакомый сарай, гараж, мастерская. Как она подходила в тот день… Незнакомый мужчина откладывает топор, выпрямляется, проводит рукой по бритой башке, улыбается. Эх…
Люся за ее спиной перебирала какие-то вещи. Переставляла, постукивая, что-то на комоде.
–  Катя!
Катерина обернулась.
– Знаете, отец очень бережно хранил вот это. Когда уже не вставал, попросил переставить ее так, чтобы ему видно было.
Люся держала в руках немного кособокую керамическую вазочку с какой-то сухой веткой.
–  Вам это о чем-то говорит? Или это просто…
Катерина помотала головой, потом кивнула, на зная, что сказать. Не может быть! Неужели это та самая ветка вереска?
–  Можно взглянуть?
Люся протянула ей вазочку.
…Да, именно она. Катя хорошо помнила, как удивилась, увидев эти, сплетенные в замысловатый узел побеги. Как хотела забрать ее с собой в город, но не смогла извлечь из сосуда, побоялась повредить то или другое. Как оставила, отдала Михал Иванычу со словами: “Возьмите себе на память!” Как ей потом было неловко, когда в поезде она вспоминала этот момент. …Тоже, нашла себе памятный подарок. Полон лес вереска. И все-таки… Десять лет простоял он в доме Михал Иваныча.
–  Да, конечно, это мы в бору нашли, смешная веточка, неожиданная. С собой забрать уже рук не хватило. Мы думали, что через год снова сюда приедем. Не вышло. Жаль…
…Что я несу? Кому это интересно? Люсе, что ли?
Защипало в носу. Вот уж совсем некстати. Просто она вернулась в то лето. Михал Иваныч на ступеньках крыльца, неловко держащий вазочку. Ирина Матвеевна придерживает калитку, Танюша поправляет лямку рюкзака. Сама она обернулась, смотрит, старается запомнить, запечатлеть в памяти навсегда. Может, где-то существует параллельное пространство, где всё еще длятся эти мгновения. Застыли. И если удастся туда перенестись, она посмотрит на всех со стороны.
 Катя нерешительно протянула вереск обратно Люсе. Та печально покачала головой.
– Если хотите, оставьте себе. Скорее всего, нам дом продавать придется. Мы с сестрой так думаем. Всё равно здесь никто не живет. Вы меня случайно застали.
–  Спасибо. Я пойду, автобус скоро. До свидания.
Катя вышла в переулок, побрела в сторону шоссе.
“У плотины скамейки были, посижу маленько. Что-то мне не очень…”

Катя сидела в тени старой ивы, росшей на самом берегу. Смотрела на воду, отражавшую дома другого берега. Рыба всплескивала в тростниках, пускала круги по воде. Мелкие волны набегали на берег. Кто-то копошился в кустах, наверное, воробьи устраивались на ночлег. Катя вспоминала себя десять лет назад. Какой она была? Два года, как окончила университет. Казалось, самое главное, самое важное впереди. Да, конечно, удачное замужество, сын через год в первый класс пойдет. Интересная работа, не совсем по специальности, но неважно. Начальник чудесный. …Поселок Красный Луч. Командировка, точнее – экспедиция. Хорошо здесь было, но давно в прошлом.  А тут – всколыхнулось.
Катя задумчиво покачивала вазочку в руке. А стоит ли тащить ее в город? Выбросить? Вроде, неудобно. ”Не нужно ездить в прошлое, как я…” – вертелись в голове строчки из какого-то стихотворения. Вдруг Катерина ощутила пальцами какую-то неровность в нижней части вазочка. Пригляделась. Там, оказывается, были выдавлены листья, цветы. Катя впервые обратила внимание на эти изображения. Старая, наверное, вазочка и не заводская. Что-то еще написано, похоже, обычным карандашом. Автограф мастера-гончара? Странно. Катя пригляделась – вдоль нижней кромки резким, размашистым почерком: “Сорок лет…”
…И вот только не надо себе врать!

Минут пять Катерина сидела, неподвижно глядя перед собой. Гладь пруда странно расплывалась перед глазами.
…Ну, и плачу, ну, и подумаешь!.. Имею я право изредка поплакать? Трудное было лето, устала, вот и всё. Но вот только не надо себе врать! Вот, если бы… Нет, всё равно ничего бы не изменилось. Было бы только горше и больней.
Катерина спустилась вниз к урезу воды, поплескала в лицо тепловатой прудовой водички.
На другом берегу автобус уже стоял у здания почты. Надо поспешать. Катерина еще раз обвела взглядом ивы над прудом, домики в яблоневых садах. Вот и еще одна страница перевернута. Может, не нужно было ей сюда приезжать? Тогда бы… Что тогда? Нет, всё верно.
Катерина посмотрела на свой вереск, тихонько обтрясла крохотные сухие листики и цветочки. Так она, пожалуй, сможет его довезти.