Короткие военные

****

Рядовой 6-го Финлядского полка Еремей Пахомов натирал воском пол на квартире его благородия ротного командира штабс-капитана Петрова-Елкина.

В соседней комнате барыня играла на рояле и надрывалась канарейка в клетке.
От усердия и духоты Еремей умаялся и взмок, а от рояля с канарейкой в голове гудело и звенело.

«Табачком бы разжиться, да каши похлебать»,- думал Пахомов. «А тут, тудыть его разэдак, пол три, да от канарейки страдай! А в деревне-то сейчас благодать, тишина, лист не шевелится…»

Задумался Еремей, заулыбался, даже паркет тереть бросил. Дом тятин по-над речкой вспомнил, маманю с сестренкой, а тут его громом шибануло – в голове грянуло: «Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов!»

Испугался Еремей, закрестился : «Матушка Пресвятая Богородица, спаси и помилуй! Какая такая гипотенуза? Почему квадрат катетов?» Ан больше и ничего. Только духота, барыня на рояле играет, да канарейка в клетке надрывается.

Чудны дела твои, Господи!



****

Штабс-капитан Петров-Елкин сидел в ротной канцелярии и проверял расход мыла, портянок и сапожной ваксы. Перед ним навытяжку стоял фельдфебель Павличенко, фиолетовый от натуги, с выпученными глазами и трясущимися усищами.

- Ва-аше благородие, господин штабс-капитан, - время от времени гудел фельдфебель.
- М-аа-лчать, скотина, - вяло отмахивался шелковым платочком от духоты и мух ротный.
- Ва-аше благородие, Христом Богом…, - канючил фельдфебель.
- М-аа-лчать, - отзывался штабс-капитан.
«Мда, - оторвался наконец от бумаг Петров-Елкин, - все у тебя, подлеца, в порядке, комар носа не подточит».
- Ваше благородие, - расцвел в улыбке каптенармус.
- М-аа-лчать, скотина, а рапсодию Листа слышал?! – рявкнул штабс-капитан.
- Ва-ва-ваш бродь,  да я… да не в жисть… да мне… да упаси Господи…

-То-то, смотри у меня, знаю вас, сволочей! - грозил кулаком ротный.


****

Поручик Сокольцев лежал под одеялом со штабс-капитаншей Петровой-Елкиной в номерах купца Синюхина, смотрел в потолок и курил папиросу.

- Серж, вы прелесть, - томно и жарко шептала в ухо поручику Петрова –Елкина.

«Сегодня в опере «Волшебную флейту» дают, какого черта меня понесло со штабс-капитаншей?»- размышлял Сокольцев.

Поручик был меломан.   



****

Капельмейстер Скворцов проиграл штабс-капитану Петрову-Елкину 5 рублей в карты и пил с ним водку под квашенную капусту с ледком.

- М-м, прелесть, - мычал капельмейстер, - а ведь ты, Петр Иванович, если б моего валета не убил, то не выиграл бы.

- Да как же я бы его не убил, когда мне дама треф пришла?

- Так ведь она должна была уже выйти, как же это я опростоволосился?

Петров-Елкин выпил рюмку, со смаком захрустел капустой и подумал: «Не ощущаешь ты, Николай Сергеевич, гармонии в преферансе. Это тебе не тромбонами командовать».


****

Прапорщик Снегирев чистил казенный наган-самовзвод и мрачно размышлял, если поручик Сокольцев еще раз его в собрании Ленькой назовет, он его вызовет. Что еще за хамство? Он ему не какой-то там штатский сукин сын. Да. И очень просто. И стреляться будут на шести шагах. А если поручик откажется, то тогда он трус, и ему, мерзавцу, в полку никто и руки не подаст. И поделом. Такой, право, подлец. Хотя, стреляет отменно. В прошлый раз на стрельбах лучше всех отстрелялся. Его и ротный хвалил. Ведь и застрелить может. А ведь и застрелит. Чего ему? Мальчишка, скажет, дурак. Возьмет и застрелит. Нарочно.

Прапорщик бросил недочищенный наган на стол, подошел к окну и стал смотреть, как через двор к корыту идет хозяйская свинья с поросенками.


****

Командир 2 батальона подполковник Сургучев справлял именины.

Господин полковой командир полковник Семихватов подарил ему серебряный с золотом набор под водку – флягу с чарками, нижние чины преподнесли табакерку с дарственной надписью, а господа баталионные офицеры решили пошутить, и подарили вскладчину ручной пулемет Льюиса.

Вот подполковник каждый вечер напьется водки из начальственного подарка, нанюхается табаку из табакерки, выйдет к полуночи с пулеметом в поле, и палит до вторых петухов.

И спать никому не дает, и собак в округе всех перебил, и жена плачет, и сам на левое ухо оглох.

Такая, право, дурость.


****

Полковой командир его высокоблагородие полковник Семихватов давал ежегодный бал поводу тезоименства Его Императорского Величества.

Перед началом полковой священник отец Иоанн отслужил торжественный молебен, господин полковник сказал речь, а полковой оркестр под управлением капельмейстера Скворцова исполнил «Боже, царя храни» так великолепно, что полковой командир прослезился. После полковник подозвал к себе Скворцова, сказал: «Спасибо, голубчик!» - троекратно облобызал и вновь прослезился.

Позже, на балу господа офицеры шумно поздравляли капельмейстера шустовским коньяком и шампанским.

- Я, что-ж, господа, - прижимал руки к сердцу растроганный Скворцов, - я ничего-с, благодарю, сердечно благодарю. Это все музыка-с, возвышенное явление.

- Орфей, истинный Бог, Орфей, - шумели офицеры и наливали шампанского с шустовским.

Около полуночи капельмейстер сидел почему-то на дворе у вдовы отставного штабс-капитана Свешнева возле собачьей будки, тесно обнявшись с косматым волкодавом.

- Музыка, - проникновенно говорил Скворцов, - субстанция эфимерная и неуловимая, но она возвышает души человеческие и поднимает их до высот необозримых!

Волкодав коротко помахивал хвостом, позванивал железной цепью и с сопением внимательно слушал капельмейстера.


****

Эсерка Капитолина Кружилина по заданию ячейки вела агитационную работу с поручиком Сокольцевым для привлечения его в борьбу.

- Поймите, Сергей Петрович, - щебетала Капитолина, прогуливаясь с поручиком по бульвару, - как все неравнодушные к судьбам простых крестьян мы просто обязаны вести борьбу за свободу Отечества.

- Помилуйте, душечка, как можно быть равнодушным, - соглашался поручик, приглядываясь к милому завитку волос над розовым ушком эсерки.

- Бросьте, Сергей Петрович, ну, что еще за душечка, мы же с вами товарищи.

- Ну, разумеется, Капочка, товарищи. Борьба – дело святое. Не желаете ли в ресторацию купца Синюхина заглянуть? Полагаю, о столь серьезных вещах на улице говорить неприлично.

- Мы непременно должны вести агитацию в массах, - продолжала Капитолина в ресторане.

- Непременно, агитацию,- соглашался Сокольцев, - токайского? Чуть-чуть. Или шартрезу? Рекомендую.

- Ну, хорошо, токайского, но я не пью. Так вот, агитация в массах…

- Разумеется, не пьете, как можно-с?! Человек, токайского даме, пирожных, мне рюмку водки!

- Революционная работа в деревне осложняется ужасающей отсталостью и необразованностью народа. Мы просто обязаны нести образование и просвещение в массы.

- Разумеется, образование, как можно-с, необразованным? Человек, еще токайского и шартрезу!

- Но, мы не можем не думать о вооруженной борьбе. Сатрапы должны бороться собственной тени!
- Разумеется, должны бояться. Человек, еще ликеру даме, рюмку водки и свободный нумер наверху!

- А вы милый, - час спустя в постели шептала Капитолина в ухо поручику, - вы понимаете платформу партии…

«Надо ее в оперу сводить, там как раз «Жизнь за царя» дают»: размышлял лениво поручик и поглаживал эсерку ниже поясницы.





****

Князь Караберидзе переведен был из гвардии в пехотный полк за то, что на пари прогарцевал верхом смертельно пьяным по Невскому проспекту с шашкой наголо. Из одежды князь при этом имел лишь папаху и кавалерийские сапоги со шпорами.

Покрытый курчавой шерстью, с аршинными усами, князь произвел столь изрядное впечатление на публику, что две барышни в нежном возрасте упали в обморок, а престарелая графиня Б. получила душевное расстройство.

Гнев в высших сферах был велик, усилия родни князя, предпринятые для смягчения его участи, дали мало пользы, и перевод из гвардии в пехотный полк можно было расценить, как милость.

По приезду в полк Караберидзе представился полковому командиру, заперся у себя на квартире и пил две недели, на улицу не выходил и с господами офицерами не знался.

Выйдя на третьей неделе из квартиры, князь устроил скандал в ресторане со штатскими, стрелял в потолок из револьвера, рубил шашкой мебель, перебил зеркала, запивал ямайский ром шампанским и громко кричал по-французски с грузинским акцентом.

После, бросив шашку, сидел на полу, обхватив голову, раскачивался и говорил: «Пропадаю, господа, пропадаю…» Был доставлен домой на извозчике и уложен денщиком спать. «Столичная штучка», - пожали плечами господа офицеры.

Утром князь, мучимый похмельем, но безупречно выбритый и одетый по форме, явился в ресторан, возместил хозяину ущерб, вернулся домой, зарядил наган и стал стреляться.
 
Наган дал семь осечек кряду, и князь заряжал его заново, когда к нему явились полковой священник отец Иоанн и пожилой доктор штабс-капитан Лукин.

- Ну, это вы чересчур, батенька, - спокойно молвил доктор, выставляя из своего саквояжа три оловянных стаканчика и полуштоф перцовой.

- Истинно, погорячились, - басом молвил отец Иоанн, забирая у князя револьвер и пряча его в подряснике, - не гневите Бога, князюшка, все в воле Его святой, он вас семь раз от смерти отвел, так уж восьмой ни к чему, всем свой срок придет вовремя.

- Выпейте-ка лекарство, ваше сиятельство, - говорил при этом доктор и подносил князю стаканчик, - и мы с батюшкой, за ваше здоровье.

Князь принял стаканчик, поднес ко рту, но выпить не смог, побледнел, затрясся и рухнул, рыдая в кресло,  дергаясь и крича обрывками фраз. Доктор с батюшкой поили его с рук перцовкой, князь брызгал сквозь зубы водкой и плакал.

Через два часа, за третьим полуштофом,  князь вместе с доктором и батюшкой пели «Сулико» и «Ой, ты степь широкая». Затем Лукин с отцом Иоанном уложили князя спать и ушли. «Большой души человек», - говорил доктор. «Агнец божий», - вторил священник.

После этого князь утих. Исправно занимался с солдатами, купил у аптекаря подзорную трубу и смотрел по ночам на звезды. Часто по вечерам к нему заходили доктор со священником, и они втроем долго беседовали о непостижимости мироздания и бренности бытия.

****

Фельдшер Уклейкин ставил банки его благородию поручику Прилипалову.

- Вот скажи-ка, голубчик, - поинтересовался поручик, - как эта банка действует?

- Разумею, ваше благородие, болезнь через дурную кровь оттягивает.

- Интересно, откуда это у меня дурная кровь может быть? Что-то ты, братец, врешь!

- Никак нет, господин поручик, дурная кровь она у любого человека присутствует. Вот я по себе знаю. Мне стоит больше двух рюмок выпить, как дурная кровь весь ум в мозгу пробкой закрывает. Такое вытворяю, хоть святых выноси, а отрезвею – не помню ни синь пороха.

-Ну, это, брат, не вовсе не крови дело. Это водка ум мутит.

- Никак нет. Кровь-с. Только она у меня на водку выходит, а у его благородия поручика Сокольцева на музыку. Как услышит музыку, так сразу напевает в такт, глаз у него словно туманом затягивает, и сразу даму какую ни есть поблизости под руку берет и к купцу Синюхину в номера тащит.

- Так уж и любую?

- Истинный крест. Что благородную, что горничную. А потом ко мне за порошками на всякий случай приходит.  Я ему говорю, дескать, поберегли бы вы себя, господин поручик. А он мне, молчи, дурак, искусство выше меня, ничего не могу поделать. Вот я и разумею, в нем музыка дурную кровь разгоняет, а так ничего-с, справный командир.

- Ну и ну! И другие такие есть случаи?

- А как же! Почитай у всех. Господин доктор с отцом Иоанном на шахматах заходятся. Как соберутся играть, так и не могут остановиться. Штоф перцовой уберут на двоих и не заметят. Господин доктор раскраснеются, «шах», - кричат, - «мат!». Да горячатся оба, за рукава друг друга дергают, да хохочут.

А фельдфебель Павличенко из второй роты на жадности дурной кровью исходит. Жалованье получает, аж трясется. Завернет деньги в тряпочку, в карман гимнастерки под пуговку, бережно. До казармы идет рукой за карман держится. Солдат в роте совсем до ручки довел. На ружейном масле, сукин сын, и то экономит. Уж его господин ротный командир и ругали, и наказывали – ничего не помогает. Не может человек ничего из каптерки отдать, хоть тресни. К нему солдат за ваксой сапожной придет – набычится, сопит, дурной кровью весь нальется, да и все. Так и не даст.

- А, что ж, братец, - веселится Прилипалов, - и у господина полковника дурная кровь есть?

- Не могу знать, господин поручик! Его высокоблагородие господин полковник люди солидные, не нашего ума дело-с. Они квас с хреном после бани почитают и водку на зверобое настоенную перед обедом, для здоровья, и все-с.

- Да, ты, брат, дипломат, - кряхтел поручик и терпел медицинские банки на спине.

****

Аптекарь Бертолетов удил в гарнизонном пруду рыбу. Клевало плохо, поэтому Бертолетов от скуки время от времени пил из мензурки неразбавленный медицинский спирт и хрустел огурцами с огорода.
 
После трех мензурок и четырех огурцов аптекарь уснул на жаре, упал в пруд и непременно бы утонул, если бы не проходивший мимо по служебной надобности прапорщик Снегирев.

«Извольте видеть, господа, - рассказывал после в собрании Снегирев, - иду, а из пруда ноги торчат и пузыри по воде. Еле успел. Вынул, а он, каналья, не просыпается, только булькает!»

«Это он от огурцов!», - хохотали офицеры.

****

С фронта в родную деревню Пахомов заявился в конце лета семнадцатого.

Полк по домам потек, а что ж Еремей, рыжий что ли? Господа-товарищи агитировали, кто за войну до победного конца, кто штыки против царя батюшки развернуть, не поймешь ни хрена.
Пахомов и разбираться не стал, темной ночью ушел с поста у полковой кассы. А чтоб налегке ноги не бить, кассу с собой прихватил.

Хоть и немного в кассе было, а все прибыток. Еремей портянки перемотал, шинельку в скатку, винтовочку на плечо, да и айда до дому.

 Опять же, пока добирался, в каком-то городишке галантерейную лавку разворотил, в другом - с солидного барина на улице часы золотые снял, колечки всякие, словом, пока до родной деревни добрался человеком сделался. Не какой-нибудь шпынь, голь перекатная.

С батей вечерком добро нажитое разобрали, в затылках почесали, решили хорошо, но мало. Самогоночки тяпнули, да и пошли с мужиками на деревне перемолвиться.

Ну, а потом всем миром усадьбу барскую сожгли. А добро господское и земельку поделили.

 И все бы ладно, да как белые мухи полетели, прискакал из городу уполномоченный, сказал в Питере революция. Большевики власть взяли.

В деревне комитет бедноты организовался. И стал у хозяев хлеб выгребать. У Еремея с батей тоже.

Еремей спорить не стал, взял свою винтовку фронтовую, отпилил у нее лишнее, да с того обреза комитетских и пострелял. Собрал по деревне полтора десятка мужиков, с новой властью не согласных, посадил на коней, да и покатился по волости добычи да веселья искать, а чего, ныне воля вольная.

Год катался с лишним. Вся губерния от него слезами заливалась. А потом пришел отряд – часть особого назначения с четырьмя пулеметами и трехдюймовой батарей. Ну и зажали Еремея в кудрявой роще. Он было в переговоры, а с ним и говорить не захотели. Развернули трехдюймовки, да беглым огнем врезали. Так вместе рощей и перемешали.
Вот тебе и квадрат с гипотенузой…

****
Снегирев боялся всегда. Больше всего на свете он боялся, что кто-то заподозрит, что он боится. Поэтому, попав в действующую армию в сентябре четырнадцатого, попросился добровольцем в команду пластунов. И провоевал с ними почти три года.

Был ранен, награжден двумя орденами и Аненским оружием за храбрость. В октябре семнадцатого очень боялся, что кто-то подумает, что он боится восставшего народа.

 Поэтому, одел парадную шинель с погонами, прицепил наградную шашку и через половину Питера пришел в штаб Красной гвардии. Патрули матросские, офицеров на улице стрелявшие, молодому подпоручику в лицо смотрели и, молча, пропускали почему-то.

В штабе его командиром роты записали. Воевал краском Снегирев на всех фронтах.

Войну командиром полка в Крыму добивал. И боялся. Больше всего боялся, когда на Литовский вал лез, что от полка его никого не останется. Осталась рота, с ней он и на вал залез, и в рукопашной офицерский батальон штыками опрокинул, и батарею артиллерийскую захватил.
За этот бой получил комполка Снегирев орден «Красного знамени». Потом была академия и служба.

В тридцать восьмом его арестовали. Боялся майор Снегирев. Боялся, что скажут когда-нибудь про него, что он человек без чести. Поэтому ничего не подписал и никого не оговорил, несмотря на выбитые зубы и сломанные ребра. Поэтому, наверное, его в тридцать девятом и выпустили.

Первый раз в жизни ничего не боялся начальник штаба дивизии подполковник Снегирев в августе сорок первого, когда после двух недель гибельных боев под Уманью повел в контратаку всех, кто подняться из окопов смог, и был тяжело ранен осколком снаряда. Так и умер, счастливым.