Предел текучести. Глава 13. Две поллитровки

Ряд два, номер сорок семь. Гараж Костина ничем не отличался от сотен других: покрытый инеем шлакоблок, ржавые ворота с облезшей синей краской, лужа солярки на снегу. Но от него не пахло ни маслом, ни бензином, как от соседей. Чем ближе подходил Степан Степанович, тем сильнее он ощущал сладковато-кислый дух, точно такой же, что и в подвале его дома, только здесь он был гуще, оседлее, словно въевшийся в цементно-шлаковые стены и изъеденный коррозией металл.

Каланча остановился в десяти шагах, переводя дыхание. Колонной встал в легких пар от одышки. Рука сама потянулась к пазухе, где обычно лежала «ксива», но там была лишь холодная, липкая от пота майка. Неожиданно в висках застучало, а картинка перед глазами чуть поплыла и задвоилась: вот гараж, вот снег, а поверх - словно растянулась фотопленка, на которой застыли тени, полупрозрачные, но отчетливые. Степан Степанович потряс головой и протер глаза, но тени не исчезли.

- Чур меня, бл*ть… - пробормотал Калана и, стараясь не обращать внимания на странности, двинулся к гаражным воротам. Ничто сейчас не имело значения, кроме основной цели – допросить Костина и приблизиться к разгадке хоть на миллиметр.

Ворота не были заперты, лишь чуть-чуть прикрыты. Изнутри на синеватый снег испускался желто-гнилостный свет. Степан Степанович осторожно заглянул внутрь. Спиной ко входу стоял высокий, широкоплечий мужик в замасленной телогрейке, несомненно, Михаил Иванович Костин. Вздрогнув от скрипа ворот, мужик медленно повернулся к Каланче. Лицо его было землисто-серым, как у Ольги, а глаза - мутными, с белесой пленкой. Каланча замер. Его живот свело спазмом, а взгляд Костина скользнул по гостю, и в мутных глазах вспыхнула искра какого-то исступленного, нечеловеческого узнавания.
- Пришел, - сказал Костин. Голос его звучал шершаво, как шелест сухих листьев по брусчатке. - Ждали. Долго ждали.

Каланча не слышал слов. Он видел перед собой только эту сизую плоть в человеческой одежде, лишенный жизни взгляд, и что-то в нем надломилось. Все дни страха, наполненные кошмарными видениями, образами мертвецов, этот чертов фолиант, несколько суток плавивший его мозг изнутри, - все вырвалось наружу единым воплем ярости и отчаяния.
- С*ка! - заорал он и бросился вперед, несмотря на внушительную разницу в размерах между собой и Михаилом Ивановичем.

Костин не сдвинулся с места, и когда Каланча врезался в него плечом, они оба рухнули на ледяной бетонный пол гаража рядом с колесами синей «Волги». Степан Степанович, рыча, бил кулаками по лицу, по телу, не чувствуя боли в костяшках. Костин лишь хрипел под ударами, но не пытался оттолкнуть его. Наоборот, его руки обхватили Каланчу, словно пытаясь обнять его, и не позволить ему остановиться.

- Да... - выдыхал Костин, и из его разбитого рта текла густая жидкость цвета нефти. - Так и надо... Потомок... ты должен... пройти через это...

Каланча бил, пока у него не заболели плечи, а дыхание не стало рвать грудь в клочья. Он оторвался, отполз и сел, задыхаясь. Костин лежал на спине, его лицо было превращено в кровавое месиво. Но мутные глаза все так же смотрели на Каланчу с безумным восторгом.

- Потомок... - прошелестел он, и губы, разорванные ударами, сложились в нечто похожее на улыбку. - Боль... это ключ... «Ибо страдание есть огонь, очищающий сверх-сосуд для принятия сути»...

Каланча смотрел на него, и мир вокруг снова поплыл. Стены гаража, полки, заваленные всяким хламом, машина, мешки в углу - все закрутилось в воронку, и в ушах зазвучал металлический скрежет. Он зажмурился, вжал ладони в уши.
- Заткнись! - простонал Степан Степанович.

Когда он открыл глаза, Костин лежал без движения. Глаза, совершенно чистые, но уже неподвижные, закатились, изо рта струйкой вытекала алая кровь. Он точно был мертв. Или был мертв и до этого - Каланча не знал. Он поднялся, пошатываясь. Руки тряслись, в глазах стояла кровавая пелена. Он повернулся и побрел по хрустящему снегу прочь, не оглядываясь.

По пути домой он зашел в гастроном, двигаясь механически и бездумно, словно оглушенный. Очередь призраков у «Елисеевского» рассеялась, будто ее и не было. Каланча глухо попросил у продавщицы две поллитровки «Столичной», хлеба и пачку сигарет, и та молча выставила покупки на прилавок, а после протянула сдачу, и ее лицо показалось Каланче восковым, словно посмертная маска, выставленная в ячейке колумбария. Каланча сунул «Беломор» в карман, схватил булку и бутылки и вышел на мороз.

Пил он уже на ходу, вопреки всем своим принципам, закусывая хлебом. Колкие крошки валились за воротник, водка обжигала горло, но не приносила тепла, а лишь глушила дрожь, превращая мир в привычную, ватную, податливую массу. Степан Степанович дошел до своего дома и спустился в подвал, даже не вспомнив, когда принял это решение.

Темнота встретила его знакомым запахом - гнили, сырости и смерти. Когда глаза привыкли к темноте, Каланча увидел ее - Ольга стояла в углу, практически сливающаяся с чернотой подвала из-за трупных пятен и совершенно неподвижная. Голова ее по-прежнему свисала на грудь. Каланча прислонился к стене, открутил крышку второй бутылки, сделал длинный глоток.
- Ну что, красавица, - хрипло проговорил он. - Опять молчишь? Или мозги сгнили уже?

Он закашлялся, сплюнул. Водка лилась в него, как бензин в бак давно прогнившего автомобиля - наполняла, но не зажигала огня. И тогда - впервые за долгие дни - в его голове прозвучал голос. Слабый, прерывистый, как радиосигнал сквозь помехи.

«Ты слышишь?»

Каланча вздрогнул, чуть не уронив бутылку.
- Оля? Это... ты?

«А кто же еще! Где тебя черти носили все эти дни?»

Каланча криво усмехнулся, поднял бутылку и допил ее до дна. Теперь мир наконец зарябил по-настоящему, сладко и знакомо. И, пьяно заплетающимся языком, Степан Степанович рассказал Ольге обо всем, что с ним приключилось.