Глава 6. Абеляр

- Истинное горе исходит из самого сердца, там зарождается его семя и начинает прорастать, питаясь жизненной силой человека. Сам же горюющий каменеет, теряет прежнюю эмоциональность и живость, потом появляется росток и корнями оплетает сердце и захватывает легкие. Человек будто реже дышит, бледнеет, угасает, становиться молчаливым и медлительным.
Росток растет, пускает корни и, наконец, ветви, через уши и горло выходят наружу, опутывают человека снаружи, ещё больше погружая его в себя. Горюющий становиться скованным и неловким - ветви мешают ему двигаться, так же он начинает хуже слышать и говорить, постепенно реальность становиться для него ложной и второстепенной.
Ветви разрастаются и заключают человека в кокон. В этот момент у больного особенно выделяются глаза, они становятся больше и ярче, так как взгляд их направлен внутрь и не касается мирской грязи. Слух может пропасть почти полностью, человек будет слышать реальный мир будто отголоски на дне океана и таким же неважным и мелким, как эти отголоски, он будет казаться ему.
Человек быстро теряет силы, болезнь высасывает его жизнь, жадно и быстро. “Истинное горе” опасно тем, что может быть не очевидно вначале и развиваться крайне быстро. Родственникам при подозрении нужно незамедлительно обратиться к черному жрецу.
Черный жрец, используя "слезу Богини", проверяет действительно ли в сердце больного заключён росток. При положительной реакции слеза засияет мягким светом и проявит ветви, сделав их видимыми для окружающих.
Жрец должен верно оценить степень распространения - спасти больного можно лишь пока кокон не замкнулся. Аккуратно отодвинув ветви, не повредив их, жрец должен поднести к сердцу больного сосуд Богини, предварительно наполнив его нужным количеством маны. Объем маны должен учитывать степень распространения болезни, расу больного, т.е. его собственный объем маны и восприимчивость к ней,  иначе есть риск ранить сердце человека или оставить корни "Истинного горя" в сердце, что будет сильно затормозит восстановление.
При правильном расчете сосуд без сопротивления пройдет через грудную клетку и захватит сердцевину с корнями. Когда "Истинное горе" ограничено силой сосуда, то жрец должен применять заклинание "Иссушения души" не ниже 3 ступени или 2 степени, в зависимости от степени распространения.
Если жрец не достиг 3 ступени мастерства, то ему следует обратиться к старшему жрецу, или использовать артефакт с корректирующим свойством…”
Я откинулся на сидении и на секунду прикрыл глаза.
“Почему о медицине пишут только на эльфийском?”
Роберта внимательно смотрела в книгу, мы сидели рядом, чтобы она могла спокойно следить за моим переводом. Сейчас она молчит, значит, наконец, довольна работой. А, может, мне так кажется, и она просто устала меня поправлять. Переводить медицинские справочники, совершенно не интересно, и особенно не интересно слушать, как это делает другой.
- Да, думаю, так будет довольно точно. Ты хорошо постарался.
- Звучит неубедительно.
“Мне бы хоть часть твоих талантов, и я бы уже давно стал бы учеником Святейшего”.
Чтобы не встречаться с ней взглядами, я посмотрел в окно. Живой, городской пейзаж давно сменился лесными дорогами, хотя мы осознанно старались избегать оживленных мест и останавливались в таковых только по необходимости. Карета знала дорогу и, следуя нашим пожеланиям, сама выбирала маршрут.
Было что-то пугающее в мирной жизни с ее простым и понятным счастьем. Простые миряне редко придают большое значение религии, они просто следуют основным правилам. Главное для них - это простая жизнь, что приготовить на ужин, как оплатить счета,  они знают, что Богиня принесла им эту жизнь, ее Избранник,  поэтому ее воле и правилам следует подчиняться. Скорее всего они придерживаются именно такой логики.
Неожиданно я вспомнил шутку одного учителя из монастыря Осени, уголки моих губ чуть приподнялись, ведь в каждой шутке есть доля истины.
“Они не понимаю нас, ведь Богиня не просит ничего отдавать, зачем же тогда жертвовать радостями простой жизни и запираться в храме, давать обеты? Поэтому белых жрецов величают безнадежно влюбленными юнцами, как ни крути, а мужчин в храмах больше”.
А ведь любовь и есть то, что испытываешь, когда смотришь на нее, когда видишь ее улыбку… И нет в мире счастливее любви, чем та, что осталась безответной… Она никогда не разочарует тебя, никогда не предаст и не состарится, но навсегда останется в сердце, чистой, глубокой, неузнанной и поэтому навсегда счастливой.
Поэтому эти миряне, простые и ветряные, несколько пугают меня, пускай задача белых жрецов беречь их обычную жизнь, но сами по себе они нас… Совсем не беспокоят. Мне совершенно чужие. Я это уже давно это понял.
- О чем ты думаешь, Абеляр?
Я чуть вздрогнул и взглянул в настороженные глаза Роберты, на меня снова напала хандра, когда хочется лишь смотреть, как солнце клониться к горизонту и ничего не делать… Не самое полезное качество для белого жреца.
- Все хорошо, сестра. Просто подумал, что пора задумать о ночлеге.
- Карета доставит нас к постоялому двору в двух милях отсюда, как раз к ночи.
Будто удовлетворив любопытство, Роберта опустила глаза и пересела на противоположное место, забрав с собой справочник и спрятав его в сумку.
- Темнеет, уже нет смысла переводить…
Между нами снова установилось молчание, немного, но это напрягало. Правда не меня, а ее… Не знаю почему, но Роберта иногда старалась быть слишком дружелюбной, хотя смысла в подобной привязанности совершенно не было. Да и о чем нам можно было говорить? Задание мы обсудили, перевод сделан… Личное? К чему?  Мы не настолько доверяем друг другу, чтобы касаться этого.
В тишине мы смотрели в окно, на закат, постепенно уходящий за горизонт.
- Я жила здесь когда-то…
Роберта чуть покраснела, когда произнесла это… Хаа, ей все же хочется поговорить, что ж… Раз она помогла мне.
- Не прямо здесь, но чуть дальше, если сейчас бы мы повернули, то мы направились бы в мою деревню.
- Хмм, ближайшая деревня в том направлении довольно далеко.
- Мы жили там недолго, потом мать уговорила отца переехать, она была слишком энергичной женщиной для такого тихого места. Там я познакомилась с религией, была хорошая школа при приходе. Жрецы были добры, вначале я тоже хотела носить черную рясу…
Отчего-то она густо покраснела, возможно, ей было неловко рассказывать о себе, но зачем тогда делиться этим? Много ли смысла в таких беседах, если решение уже принято и выбор сделан? Я не знал, как реагировать на ее слова, поэтому промолчал.
- А ты как решил стать жрецом?
Так это любопытство… Я внимательно посмотрел на нее, возможно, мой взгляд был слишком строгим, поэтому она так странно уставилась в пол экипажа. Щеки у нее были красные, будто ей стало стыдно за этот вопрос. Какая же морока.
-  У меня все было иначе. В нашу деревню… Или даже хутор. Я был потом во многих деревнях, но то место, где я родился было еще меньше. Всего пару домов и все друг другу родня. Когда мне было двенадцать, к нам пришел странствующий храмовник. Я привязался к нему, а он рассказал мне о мире, куда более интересном, чем тот в котором жил я сам.
- Тебя отпустили так рано?
Как много вопросов…
- Мать умерла во время родов, а с отцом мы так и не нашли общий язык. Поэтому я и пошел за ним. Мы ушли ночью, ведь я знал, что отец никогда не отпустит меня.
- А ты…
- Я никогда не жалел об этом.
- Твой отец…
- Он умер, я написал ему письмо много лет назад, не знаю, просто, чтобы он знал, что я жив, мне ответила соседка. Я опоздал на два года.
Роберта умолкла, видимо, она не ожидала подобной истории, что ж она сама начала это… Будь моя воля, то я бы предпочел вовсе забыть это прошлое. Вновь, будто из ниоткуда возник строгий голос, зовущий домой и на горизонте появилась темная, невысокая и знакомая фигура.
Он всегда будто всегда чувствовал, что я уйду от него, что его судьба, а может, он обещал матери что-то перед смертью, мы очень мало говорили…
Удивительно, но эмоции снова не подавила магия, я чувствовал, как сработали печати, но знакомый голос все равно просачивался и пробирался в мою голову. Забытое и смутное воспоминание все настойчивее пыталось захватить мой разум, что-то сказать ему. Про себя я начал повторять заговор.
   “И ничего не вечно, кроме Тебя,
    И ничего не значимо, кроме Тебя,
    Возьми меня за руку и не дай упасть,
    Я отдаю Тебе свое сердце,
    И на то есть лишь моя воля,
    А Твоей волей,
    Ты не можешь отвергнуть мой дар,
    Ибо Милосердие второе имя твое,
    Прими меня и смотри на меня,
    Пока не кончаться дни мои”.
Постепенно волнение начало уходить и вернулась привычная рассудительность, снова передо мной был лишь ее лик и лишь ее я хотел видеть, лишь перед ней я чувствовал себя в безопасности.
Роберта нервно копошилась в сумке, вскоре она достала оттуда небольшой сборник и поднесла его к лицу так, чтобы ничего, кроме покрасневших ушей разглядеть было нельзя. Название книги немного удивило меня.
- Тебе нравиться поэзия Азалии Рей?
- Да, не все же читать Милона и справочники.
 На этом наша беседа прекратилась, пока карета не остановилась возле постоялого двора. Как только мы увидели его, то оба сразу напряглись, до этого нам везло и мы попадали в довольно приличные места, но это… Таким совершенно не выглядело. Мы оба и наше имущество попадали под право неприкосновенности, но, скажем, наивно полагать, что для всех лимов этот закон имел значение.
И все же, ночевать там и ночевать в дороге было примерно так же опасно, поэтому их двух зол нужно было выбирать меньшее.
- Завяжи волосы и натяни капюшон, сестра.
Без слов, она выполнила указания, теперь, если не присматриваться, то ее можно было принять за хрупкого юношу… Если не присматриваться.
- В глубинке люди суеверны, они убояться оскорбить храмовников, тем более белых…
- А еще они темны и жадны, а мы для них чужаки. Не отходи от меня, будь за мной.
Она смущенно кивнула и мы вышли из кареты. За транспорт можно было не беспокоиться, он тут же отъехал и стал невидимым. Я был недоволен, лучше бы экипаж отступил от указаний и выбрал хорошее место в населенном месте, чем здесь… Глушь посреди дороги и уже снаружи слушаться звуки грязных удовольствий: женские вздохи и стук стаканов. Я снова чувствовал раздражение, если бы гром небесный прямо сейчас сжег это места дотла, то я бы не жалел о жертвах и мгновения.
Дверь жалостливо отворилась и мы вошли в грязный трактир, настолько грязным, что ботинки тут же прилипли к полу. Неряшливое окружение тут же обернулась и принялось изучать нас своими липкими взглядами, я почувствовал, как Роберта подошла ко мне еще ближе, я даже смог почувствовать ее запах… Зачем она использует духи?
С характерным звуком прилипающих к полу ботинок, мы подошли к хозяину трактира. Единственное, что можно было желать - это комнату без вшей и клопов, но скорее всего и это было бы роскошью.
- Два серебряных.
Я прикусил язык, ночь в этом месте не стоила и пары медяков, каких еще два серебряных. Роберта тихонько дернула меня за рукав, мол, заплати и уйдем в комнаты, не важно, какая цена… Бедняжка, им нужно лишь знать есть ли у нас деньги или нет - мы уже влипли.
- К сожалению у нас нет таких средств, мы всего лишь скромные служители, что ж… Тогда всего доброго.
Я повернулся и перед нами уже стояла толпа оборванцев: мужчины с тупыми от пьянства лицами и их женщины, такие же противные и отвратительные, как их кавалеры, даже мысль коснуться их была омерзительна.
Роберта вцепилась в мою руку, очень нелогичное решение с ее стороны, тем более она была сильнее меня… Это всего лишь бродяги, вопрос лишь в том, чтобы не убить их случайно… Не раздавить, хотя в мире от этого станет лишь чище… Сдерживай себя, Абеляр.
Я поднес свободную руку к губам и тихо произнес:
- Som&num.
Все упали… Не понятно от чего, но потеряла сознание и Роберта, видимо, не успела защитить разум… Очень странно для лучшей ученицы, ведь подавить простейший приказ сна можно лишь небольшим усилием воли, которой не обладают лишь такие животные.
Одна женщина осталась стоять, ее шатало, но она стояла. Как же противно быть здесь, от испуга она справила нужду прямо под себя, мерзость. Она в испуге смотрела на меня, готовая закричать.
Они просто спят, завтра, как только мы уедем, все будет хорошо.
Женщина, дрожа, упала в собственную лужу и с открытым ртом улеглась на какого-то храпящего пьяницу, в итоге, магия, пусть и с опозданием, пересилила ее, как не удивительно.
Я поднял Роберту на руки и понес наверх, эти пьяные тупицы проспят до обеда следующего дня, а мы уйдем уже на рассвете с пополненными припасами, конечно, мы оставим деньги, разумные деньги. Все же мы жрецы.
Все комнаты были свободны, я зашел в первую же, положил Роберты на кровать, установил барьер 1 ступени и сел рядом с дверью. Меня тошнило, назойливые воспоминание и темная фигура упорно лезли в голову, я не мог отогнать их заговорами.
- Это все из-за твоих расспросов… Зачем, зачем, ты такая любопытная.
В этот момент я ненавидел ее, а сильнее всех… Себя.