В шаге от рая

Господи Боже мой, удостой меня быть орудием мира Твоего,
Чтобы я вносил любовь туда — где ненависть,
Чтобы я прощал — где обижают,
Чтобы я соединял — где есть ссора,
Чтобы я говорил правду — где господствует заблуждение,
Чтобы я воздвигал веру — где давит сомнение,
Чтобы я возбуждал надежду — где мучает отчаяние,
Чтобы я вносил свет во тьму,
Чтобы я возбуждал радость — где горе живет.

Господи, Боже мой, удостой не чтобы меня утешали, но чтобы я утешал,
Не чтобы меня понимали, но чтобы я других понимал,
Не чтобы меня любили, но чтобы я других любил,
Ибо кто дает — тот получает,
Кто забывает себя — тот обретает,
Кто прощает — тот простится,
Кто умирает — тот просыпается к вечной жизни.

...

Сквозь непрерывный стук крови в ушах и хриплый отзвук дыхания до слуха долетел тихий стон. Через силу разлепила веки, приподняла дрожащую от температуры и слабости голову, тут же уронила ее на подушку. Тяжело повернулась на кровати, пытаясь увидеть сквозь муть в глазах источник стона.

Тело на соседней кровати покрыто кучей пледов и одеял. Пледы и шали запутались бахромой и стали похожи на ком грязного цветного тряпья. Из груды тряпок виднелась лишь голова со свалявшимися светлыми волосами. Заострившееся лицо со впалыми щеками сравнялось белизной с наволочкой. Волосы сбились, и липкая прядка перечеркнула лицо уродливым шрамом. Потрескавшиеся губы вновь исторгли тихий стон, судорога передернула почти прозрачную кожу.

— Сейчас, сейчас... Я уже иду, ну что же ты, дорогая... — сухой шепот вместо нормальной речи. Слова дерут горло. Надо подойти и помочь. Главное — не упасть.

Встала на дрожащие ноги, пришлось присесть и переждать, когда немного меньше станет кружиться голова. Озноб тряс изнутри — тело подергивалось в непроизвольных судорогах, напоминая неслаженный механизм. Оперлась на стул, потащила его с собой, используя вместо ходунков. Присела на соседнюю кровать и чуть не упала ничком. Дотронулась рукой до прохладного лба — тонкая кожа под рукой сморщилась в страдальческой гримасе.

— Сейчас чаю сделаю, потерпи, станет легче... — хриплый шелест из пересохшей глотки. Слышит ли? Ни движения в ответ. Прерывистое дыхание и редкие стоны. Уже два дня.

Дотянуться рукой до чайника не получилось. Уже несколько дней назад, когда стало невмоготу передвигаться по квартире, перенесла на столик у кроватей электрический чайник, ложечку и коробочки с чаем и медом. Воду набирала раз в день, по стеночке — до туалета и обратно. Подползла по кровати до спинки и нажала на кнопку чайника. Воды осталось на дне, надо как-то наполнить...

...

Постоянные слабость и головокружение стали её обычным самочувствием. Сколько врачей было пройдено, но конкретного диагноза всё не было. На семейном совете было решено поехать в Израиль для диагностики и последующего лечения, если так будет нужно. Дети успокаивали — медицина там на высшем уровне. Документы оформили быстро, всё уже подготовлено, но мама вдруг тоже решила ехать.

Единственная дочь Варя, Варенька, сама себя называвшая по привычке Варварой Семёновной, несмотря на немолодой уже возраст, хорошую карьеру и высокий пост — завуч в престижном колледже, оставалась для неё той маленькой девочкой, что не могла когда-то заснуть, не прижавшись к тёплому боку мамы. Варвара Семёновна долго убеждала семидесятилетнюю мать, что переезд и акклиматизация в чужой стране будут тяжелы, но та лишь молча качала головой в ответ.

Две женщины вышли в просторный зал прилёта репатриантов — высокая, статная, чуть полноватая, с коротко стриженными рыжими волосами держала под руку небольшого роста худенькую пожилую даму, светловолосую с проседью. То, что обе они оказались в небольшом общежитии гостиничного типа, стало случайностью. Им некуда было податься, не к кому обратиться. Записанные в бланках как новые репатрианты, они, за неимением знакомых и родственников, мановением чиновничьего пера были посланы в дальний южный город.

Варваре Семёновне было действительно всё равно. Шумная, суматошная страна; приветливые, улыбчивые люди, так громко говорившие, размахивая руками; жаркое, палящее солнце и жёлтая бесплодная земля с редкими клочками зелени — всё это разом поразило её настолько, что почти все её рецепторы отключились, и мир она воспринимала только на ощупь: ручка чемодана, локоть матери, мягкая кожа сидения такси, прохладная крышка прилавка в вестибюле общежития, узкая лестничная клетка, поцарапанная дверь и, наконец, холодный душ.

Очнулась она под душем, с недоумением разглядывая стены душевой. Выглянула в чужую, незнакомую комнату, встретила мамин безмятежный взгляд — и почему-то сразу успокоилась. Впереди цель. Она пройдёт весь путь и вернётся домой.

Шли дни, нужно было пройти весь путь с нуля — учить такой сложный шипящий и рычащий язык, подписывать непонятные бумаги, привыкать к обращению с цветастыми купюрами и пластиковыми картами.

Варвара Семёновна привыкла ко всему подходить основательно. Ей не только нужно получить диагноз и лечение, ей просто необходимо понимать хоть немного то, что сказали бы врачи. Благодаря обучению через некоторое время она уже сносно могла объясниться и понять сказанное. Она не теряла времени зря.

Уже готовы первые анализы, уже пройдены несколько специалистов, к которым направила семейный врач. Доброжелательная женщина стала почти единственным человеком, кроме мамы, с кем общалась Варвара Семёновна. Другие знакомые оставались тенями среди шумной и многоликой толпы. Они едва ли удостаивались кивка при встрече. Незачем заводить друзей, когда перед тобой стоит другая цель и все ресурсы сосредоточены на ней.

Видимо, в одно из посещений поликлиники Варвара Семёновна подхватила какой-то жестокий вирус. Он свалил их с мамой с ног за каких-то два дня, превратив их и так небогатую впечатлениями реальность в жуткое, болезненное, полное провалами тревожное существование.

Вирус постепенно захватил их тела как в каком-то фантастическом фильме. Начавшийся с лёгкой слабости, головной боли и насморка, он потихоньку превратил их в развалины. Вызванный на дом врач прописал парацетамол от головных болей и посоветовал пить много жидкости. Есть почти не хотелось. Первое время ещё хватало сил сварить бульон, а теперь уже только чай. Бутерброды царапали глотку, проглотить застрявший кусок уже никто и не пытался...

Повторившийся стон прервал невесёлые мысли. Сейчас налью кипятка в твою чашку, напою — и лягу. Надо бы и самой хоть пару глотков. Расходившаяся ходуном рука не слушалась, благо не долила до края. Приподнять на подушках лёгкое, так сильно исхудавшее родное существо, подуть на чай:

— Пей, ну пожалуйста, хоть пару глотков! Вот и молодец!
— Как ты? — Полусонный взгляд, трещинки на губах не дают улыбнуться — больно. — Сама-то выпила уже?
— Сейчас попью. Вот тебя напою, а потом и сама. — Успокаивающе похлопала маму по руке. — Ну, ложись. Я сейчас тоже чайку и лягу.

Чай согрел и освежил. Опершееся на подушки тело всё ещё сотрясала редкая дрожь, но голова прояснилась. Резкий звук телефонного звонка застал врасплох, и чай пролился на одеяло. Раздражённо схватила трубку:

— Алло! — После чая голос зазвучал внятно, уже не падая в хриплое карканье. — Да, это я. У нас всё хорошо. — Кашель внезапно вырвался из обшарпанной гортани, почти перекрыв доступ воздуха в лёгкие. — Нет-нет, всё в порядке. Мы тут немного приболели... Нет, не нужно приходить, и тем более ничего приносить — вы можете заразиться. Мы прекрасно справляемся, спасибо. — Заметила недоуменный взгляд с соседней кровати, раздражённо дёрнула плечом и поспешила завершить разговор. — До свидания. Да-да, я уверена. Спасибо.

— Сейчас я сварю бульон. — Будто продолжая разговор по телефону, она твёрдо произнесла в ответ на безмолвный мамин вопрос "почему?". Попытка встать удалась ей сразу. Она добралась до заброшенной на неделю, но всё ещё чистенькой кухни, держась за стену. Даже ноги почти не дрожали.

Достала из сушки кастрюлю, курица лежала в холодильнике, уже размороженная и разделанная. Вода, курица, зажечь газ. Запал начал проходить, и головокружение вернулось. Присела на стул, оперлась руками о крышку стола. Голова опустилась на руки.

Вздрогнула, насторожилась. Что там за шум у входной двери? Мы никого не ждём. У нас никого здесь нет. Может быть, к соседям? Громкий стук в дверь развеял сомнения — это не к соседям, к нам. Но кто? Реклама, опросы? Как же некстати...

— Кто там? — Голос опять подвёл. Вышло нелепое карканье.
— Кто там? — донёсся слабый вскрик из комнаты, — Ты слышишь?
— Слышу, — в комнату: — Да, мама, я посмотрю.

Приоткрыла дверь, намереваясь дать отпор. Увидела улыбающееся лицо... Попыталась возразить, отослать, прогнать. Но сил уже не было. Она медленно опустилась на пол. Сквозь наступающую мглу заметила тревогу, сменившую улыбку...

— Ничего, — начала обычную успокаивающую фразу, — Всё в порядке...

До сознания доносился взволнованный и торопливый женский говорок, перемежающийся мужскими голосами. Слов Варвара Семёновна разобрать не смогла. Она вдруг почувствовала своё тело, но только частично — её подхватили крепкие руки под плечами и за лодыжки.

Сердце ухнуло, когда её резко приподняли, и ещё несколько минут гулко стучало где-то в животе, хотя почти тут же под спиной она ощутила холодную, ровную и жёсткую поверхность. Реальность вдруг снова уплыла под неровное покачивание от неслаженного ритма шагов.

...

Припухшие глаза открывались тяжело. С трудом разлепила веки, тусклый свет едва попадал сквозь занавеси вокруг кровати. От руки тянулись трубки капельницы. Тишину нарушало мерное сопение откуда-то из-за плотной ткани весёленькой расцветки. Варвара Семёновна приподнялась на кровати и огляделась.

Больница.

"Что с мамой?" — мелькнула мысль. Резкий порыв вскочить и бежать пресёкло уже привычное головокружение, пришлось сбавить обороты — поочерёдно спустить с кровати ноги, постепенно приподняться и держаться за стойку капельницы, еле переставляя затёкшие конечности.

Не было времени разглядеть больничную палату и светлый широкий коридор, снующие мимо люди не обращали на неё внимания.

"Мама!" — гнала от себя страшные предположения. Добрела до островка в коридоре — высокой стойки с громкоголосыми медработниками, занятыми повседневной суетой.

— Женщина, почему вы встали?  — обратилась к ней полная черноволосая сестра, тараторя на непонятном иврите. — Вам нельзя! Сейчас придет врач! Давайте ляжем. — Сестра попыталась подхватить Варвару Семёновну под руку.
— Где моя мама? — Резко отшатнулась,не понимая и не в состоянии понять, опёрлась на стойку обеими руками. Как мешает капельница!
— Ваша мама в порядке. — Доброжелательный голос из-за спины вынудил неудобно вывернуть шею. Боялась отпустить прилавок и упасть. — Она чувствует себя неплохо. Её сегодня выпишут.- Немного картаво, но чисто по-русски -  хотя бы это в таком ужасном месте.

Обладательница голоса обошла стойку и встала напротив Варвары Семёновны. Молодая женщина-врач со стетоскопом на шее. Короткая стрижка, очень кудрявые волосы, большие карие глаза. Ни следа косметики, мягкая улыбка.

— Вам нужно пройти в палату и лечь. Не стоит пока ходить. Ваш врач сейчас подойдёт.

Варвара Семёновна настолько растерялась, что с трудом понимала даже русскую речь. Она не сопротивлялась, когда её отвели в палату и помогли улечься на койку. Ролики тихо прошелестели, занавес снова отгородил её ото всех. Мысли метались в голове:

"Мой врач? Зачем? Почему лечь? Что случилось? Как я буду с ним говорить? Как же там мама — она совсем одна, не знает языка..."

Ролики занавеса опять пришли в движение, плотная ткань отодвинулась, и в щель протиснулся нескладный невысокий мужчина в зелёном одеянии медперсонала. Лысая голова обрамлена венчиком кудрявых чёрных волос, очки в крупной оправе на характерном носу. Полные небольшие губы и дневная щетина завершали картину. Он взглянул на пациентку, взял планшет со спинки кровати и бегло пролистал прикреплённые бумаги.

— Я плохо говорю по-русски, — начал он с очень сильным акцентом. — Пришли ваши анализы. Вы здесь одна? — Вдруг спросил он. — У вас есть родственники?
— Есть. Мама. Мне сказали, её сегодня выписывают. — Варвара Семёновна не поняла, к чему этот вопрос, но её волновало другое: — Что со мной, и когда выпишут меня? Я не могу оставить маму одну.
— В какой палате? Здесь? Спасибо большое! Варенька! — От звуков чуть дребезжащего родного голоса всё сжалось внутри.

Мама, ещё более похудевшая, губы всё ещё обветрены и в мелких трещинках, но бодрая, с ясными блестящими глазами, появилась в проёме занавеса.

— Как ты, моя хорошая?
— Всё нормально, мама. Я в полном порядке. Как ты себя чувствуешь?
— Намного лучше. Ты знаешь, мы здесь уже два дня!
— Два дня? — Варвара Семёновна нахмурилась и вопросительно взглянула на врача. — Что произошло?
— Я просмотрел ваши анализы, и вам придётся остаться у нас ещё на день. Нужно провести дополнительные проверки и уточнить диагноз.

Она вдруг заметила, что глаза врача немного косят. "О чём я думаю?" — поймала себя на мысли, собралась и спросила:

— Какой диагноз?

Врач немного помолчал, отвёл взгляд и резко поднялся со стула:

— Пока рано говорить конкретно. Мы всё проверим и будем знать точно. Отдыхайте. Сейчас вам вливают жидкость. Было небольшое обезвоживание. До свидания.
— Доктор, так какой диагноз? — Слова полетели в спину удаляющегося врача. Он не услышал или сделал вид...

...


Мама суетилась у кровати. Принесла суп и немного пюре. И много говорила, делясь с любимой дочерью впечатлениями и ощущениями.

— Ты знаешь, девочка, соседка, такая милая! Пришла попросить соли — и тут ты потеряла сознание. Как ты нас перепугала! Она побежала в вестибюль позвонить в скорую. Тоже недавно приехала в страну. Совсем молоденькая. У неё ребёночек будет. Приходила сюда нас проведать. Через дверь от нас живёт. Ты представляешь, оказывается, в общежитии не все квартиры одинаковые. У неё в комнате ни кухни, ни туалета! Только душ. Как же неудобно, бедняжка...

Под сумбурный словесный поток Варвара Семёновна задремала. Мама тихонько пристроила у кровати раскладное кресло, удобно уселась, накрылась пледом и тоже уснула. Им не пришлось долго спать — громкоголосые медсёстры отцепили капельницу и повели пациентку делать предписанные проверки.

Коридоры, лифты, кабинеты... Где-то приходилось ждать, где-то проходили без очереди. Варвара Семёновна послушно переставляла ноги, одевалась, раздевалась, вставала и ложилась как большая автоматическая кукла. Даже ноющая боль после одной из процедур не помешала её раздумьям.

Почему же врач не сказал о своих подозрениях? Что же с ней происходит? Мысли метались за внешне безмятежным лицом. Из глубокой задумчивости её не вывели даже вопросы ночных сестёр о самочувствии. Она отделалась дежурными фразами. Её, действительно, кроме общей слабости и привычного головокружения, ничего не беспокоило.

Вяло поужинав чем-то мягким и молочным, она провалилась в тяжёлый сон. Мама пристроилась рядом. Ни той, ни другой не пришло в голову, что мама может пойти домой. Ночной обход персонала Варвара Семёновна даже не заметила. Кто-то тихонько проверил температуру и удалился.

Утро началось с визита врачей и медсестёр. Шумная компания двигалась от кровати к кровати, непонятная речь лилась резко и быстро. Слова, вроде бы знакомые, не вызывали никаких ассоциаций. Она тревожно ожидала своей очереди. Мама, уже умытая и причёсанная, стояла у ног.

Врачи подошли и бегло просмотрели бумаги. Вчерашний нескладеха объяснил что-то седому и вальяжному коллеге. Тот рассматривал бумаги и время от времени кивал. В конце визита седой проговорил какую-то фразу, сестричка её записала, и седой поставил свою печать на бланке. Врачи намеревались продолжить обход, и вся компания направилась к следующему пациенту.

Вчерашний врач избегал ищущего, вопросительного взгляда Варвары Семёновны. Не выдержав, наконец, она прямо спросила:

— Что у меня за диагноз, доктор?

Он оглянулся и ответил:

— Вас сегодня выпишут, но я к вам ещё зайду.

Мама обрадовалась — дочь вполне здорова, и они могут пойти домой. Свято веря во всемогущество передовой израильской медицины, она видела в происходящем только положительные моменты.

Доктор навестил их ближе к полудню. Он принёс с собой небольшую пачку документов и устало опустился на стул.

— Вас выпишут. Здесь не принято долго занимать койко-место. Вам предписано амбулаторное лечение. Ваше состояние это позволяет. Да и для вас лучше, если вы будете находиться... Вот направление, посетите этого врача и начните терапию. — Он пытался быть официальным, этот нескладный и уставший человек, но у него плохо получалось. Сочувственно похлопав её по руке, он продолжил: — Всё будет хорошо.

— Мама, ты не могла бы принести мне чаю? — обратилась к замершей в углу матери, улыбнулась ей: — Пить очень хочется.

Мама мелко закивала головой и тут же поспешила выполнить просьбу.

— Что со мной? — Варвара Семёновна внутренне собралась. Это та цель, к которой она стремилась: знать и бороться.

— Лейкоз. — Краткий ответ, как выстрел, пробил всю её оборону, и она будто сдулась — и внешне, и внутренне. К этому она не готова. За что?!!!

— Ваше заболевание проходит в вялотекущей форме. Необходимо пройти курс лечения, и будем надеяться на лучшее... — доносилось до неё из далекого далека.

Оцепеневшая и ушедшая в себя, она выключила почти все органы восприятия. Врач незаметно ушёл, напуганная её молчанием мама пыталась пробиться сквозь возведённые оглушённым сознанием бастионы. Постепенно природный оптимизм и приобретённая целеустремлённость взяли верх — она убедила себя, что новая цель обозначена, нужно завершить начатое...

...

Чужая квартира, временный дом, встретила холодом и беспорядком. Разбросанные вещи, вонь протухшего бульона из кастрюли, пыль на всех поверхностях. При всём старании создать минимальный уют и приличную обстановку, квартирка выглядела приютом нищих.

Разномастная мебель, выцветшие и потёртые драпировки, заменяющие покрывала, битая посуда, трещины, змеящиеся почти на всех предметах, которые они с мамой могли считать личным имуществом. Они не покупали ничего, не вкладывали ни гроша в это недолговременное пристанище. Всё, что не составляло первоначальную обстановку жилища, было подобрано или получено из чьих-то добрых рук хозяйственной мамой.

По возвращении из больницы мама сноровисто взялась наводить порядок. Всё ещё погружённая в тяжёлые мысли, Варвара Семёновна автоматически перекладывала вещи с места на место, не замечая, что носит под мышкой папку со злополучными больничными выписками.

За тонкой дощатой входной дверью кто-то завозился и тихонько поскребся. Мама, занятая на кухне, не услышала ничего. Варвара Семёновна недоумённо пожала плечами и приоткрыла дверь. В плохо освещённом коридоре стояла давешняя девушка, так же широко улыбаясь, как и в прошлый раз. В руках она держала нечто, завернутое в целлофановый пакет.

— Здравствуйте! Я услышала шум, подумала, что вас выписали. Вот, это вам. С возвращением. — Девушка стеснительно протянула Варваре Семёновне пакет и заглянула той за спину. — А как Бабушка? С ней всё в порядке?
— Да, всё хорошо. Спасибо, но этого не нужно! — Варвара Семёновна отодвинула от себя протянутое подношение.
— Что там, Варенька? — Мама выглянула из-за спины и радостно заулыбалась. — Наташенька, здравствуйте! Проходите, проходите, сейчас чайку попьём! Что же ты, Варенька?! — недоумённо в сторону дочери.

Той пришлось нехотя посторониться. Девушка неловко протиснулась в щель между внушительным телом хозяйки и дверным косяком.

— Не волнуйтесь, ничего не надо, я ненадолго. Я просто беспокоилась. Я пойду. — Она почему-то потерянно бормотала.
— Ничего, ничего, проходите, Наташенька. Как вы тут? — Мама забросала гостью вопросами, суетилась с чайником и чашками, гостья скромно присела на колченогий стул.

Варвара Семёновна молча перебирала бумаги. При выписке ей разложили документы по степени важности и сопроводили объяснениями — когда и куда нужно подойти и кому и что предъявить. Незнакомая медсестра отнеслась с пониманием к недостаточному знанию языка — сделала все необходимые звонки, записала пациентку на нужные процедуры и отметила даты и время на отдельном листе.

Сейчас Варвара Семёновна стала переписывать информацию на странички старого, потрёпанного откидного календарика. С удивлением она отметила, что ближайшая процедура должна быть уже на следующей неделе. "Как же скоро здесь всё делается," — уважительно подумала она, — "не теряют времени. Замечательно. Надо успеть посетить семейного врача. Доктор не раз об этом сказал..."

Из раздумий её вывела какая-то фраза мамы. Та сильно увлеклась беседой, поддакивала и охала. Участливое "Да что вы говорите?!" прозвучало на фоне беседы довольно громко и заинтересовало Варвару Семёновну. Она прислушалась к разговору.

— Да как же вы здесь совсем одна-то? — мама серьёзно сопереживала соседке. — Ни родственников, ни знакомых.
— Да ничего, мне уже помогают, не пропаду, — девушка улыбнулась. — Не волнуйтесь, Бабушка...
— И мы всегда поможем, правда, Варенька? — у мамы получилось как-то заискивающе.

Варвара Семёновна неопределённо пожала плечами. Ей сейчас ни до кого не было дела.

— Ну, я пойду. Спасибо за чай. До свидания. — Наташа неловко поднялась, и только сейчас Варвара Семёновна обратила внимание на округлый, выпирающий живот. Растерянно посмотрела на маму. Та уже встала проводить гостью и приветливо щебетала ей что-то вполголоса. Наконец, дверь за гостьей закрылась, и Варвара Семёновна вопросительно взглянула на маму.

— Я же тебе рассказывала в больнице, Варенька! — прозвучало с упрёком. — Наташа — наша соседка. Она совсем одна здесь, ребёночек у неё будет. "Там" не сложилось что-то...

Варвара Семёновна недоверчиво скривила губы после этой фразы. "Знаем мы ваше 'не сложилось'!..."

— Всяко ведь бывает, Варенька, ты же понимаешь. Не всё однозначно... А девочка-то хорошая, видно же! Так что тебе врачи сказали? — Резкий переход темы выбил Варвару Семёновну из колеи. И как сказать: "Мама, у меня рак крови" — без предисловий и подготовки? Самой всё ещё трудно с этим примириться. Она замялась.

— Диагноза я не поняла. Ты же видела, как доктор плохо говорил. Сказали начать амбулаторное лечение. Первая процедура уже на той неделе. Схожу к нашему врачу, может быть, она мне понятнее объяснит...
— А что за процедура? И когда следующая? — наивные вопросы мамы дёргали за кончики нервов. — Нам бы на базар с тобой надо, поиздержались мы совсем...

Мама, при всей кажущейся самостоятельности, почти потеряла зрение. Она могла делать всё, но только в пределах знакомой обстановки и в полутёмной комнате. На улице, при ярком солнечном свете, она судорожно вцеплялась в рукав и нервно дёргалась на звуки проезжающих машин.

Поход на базар её радовал безмерно. Что ещё может развлечь небогатую и обделённую общением старушку? Она долго и тщательно выбирала наощупь овощи и фрукты, научилась рьяно торговаться с весёлыми и острыми на язык торговцами. Те уже давно подцепили русские словечки и метко их вставляли в нужных местах.

Мама настояла на покупке клеёнчатой сумки на колёсиках и с удовольствием наполняла её в базарный день доверху. С базара Варвара Семёновна тащила одной рукой маму — уставшую и довольную, а другой рукой — полную снеди сумку.

Сейчас, при напоминании о предстоящем походе, рука непроизвольно дёрнулась в отрицательном жесте.

Поймав себя на этом, она успокаивающе произнесла:

— Сходим и на базар, и в универмаг, мама, обязательно сходим...

...

Первая процедура химиотерапии не произвела на Варвару Семёновну сильного впечатления. Буднично болтая, сёстры автоматически подключали иглы, поглядывали на экраны мониторов, меняли ёмкости с жидкостью. Врач прописала горсти лекарств разного воздействия. Беспрекословно приняв на веру слова врачей, пациентка чётко выполняла все указания.

Последствия первой процедуры не заставили себя ждать: тело бросало то в жар, то в холод; тошнило, кружилась голова, и лучи яркого южного солнца, казалось, прожигали кожу насквозь.

Последующие сеансы всё сильнее воздействовали на её самочувствие. Она практически не выходила из дома, и все дела и заботы упали на маму. Наташа стала для них спасением: она провожала маму на базар, ходила с ней к оптику и в поликлинику, сопровождала во время похода по всяческим инстанциям.

Общительная и обаятельная девушка стала близкой и родной. Мама не чаяла в ней души. Несмотря на беременность, Наташа обзавелась несколькими поклонниками, и часто долгие вечера двух одиноких женщин скрашивали её весёлые рассказы, когда она в лицах изображала их попытки её соблазнить.

Когда подошло время родов, мама сильно волновалась. Наташа всё никак не могла родить и возвращалась из больницы домой. Врачи не торопились, схватки длились около трёх дней. Привыкшие к естественным родам, обе женщины успокаивали роженицу, рассказывая истории, соответствующие моменту.

Наконец, Наташа разродилась девочкой. Назад в общежитие она уже не вернулась.

"Наша девочка", как называла её мама, деятельно и целеустремлённо устраивала своё будущее во время недолгого проживания среди таких же, никому не нужных, новоявленных граждан гостеприимной страны. Она нашла удобную, недорогую съёмную квартиру и ещё до родов перевезла туда свои вещи. Многие её знакомые постарались принять участие в судьбе одинокой девушки и вскладчину заказали всё необходимое для новорождённого.

Варвара Семёновна только пришла после очередного сеанса "химии". Мамы в квартире не было, что оказалось к лучшему. Дочь по-прежнему не рассказывала матери ничего конкретного. Раздевшись и приняв холодный душ, она посмотрела на себя в зеркало. Похудевшая, осунувшаяся, с красной, воспалённой от пота кожей — жара стояла невыносимая. В последнее время старенький кондиционер бурчал и тарахтел, выбиваясь из последних сил. Жалобы в адрес хозяев общежития не помогали.

Ничего, попыталась она успокоить своё отражение, осталось совсем чуть-чуть, и я смогу съездить к сыну. Там прохладно, там — дом...

Она накинула на себя хлопчатобумажную тонкую нижнюю рубашку и побрела прилечь на свою узкую деревянную кровать, скрипучую и шаткую до того, что пришлось подпереть одну из ножек клинышком. Всё здесь давно одряхлело — промелькнуло в голове, когда кровать протестующе завопила под нелёгким весом уставшей женщины.

Можно было, конечно, перебраться к Наталье. Она часто приходила в гости и досадливо морщилась, оглядывая в который раз неухоженное и заброшенное жилище.

— Переезжайте ко мне. У меня трёхкомнатная квартира — всем хватит места. От моего дома всё близко: рядом магазин, поликлиника, больница, наконец. И я вам чем-то смогу помочь. Зачем вам ютиться в этом клоповнике?! Зимой холодно, летом жарко. Всё трухлявое и потасканное. Вы только скажите, я буду очень рада!

Варвара Семёновна отказывалась раз за разом.

Нет никакого смысла — говорила она себе и маме. Мы здесь ненадолго. Уже совсем скоро мы оставим это позади и уедем. Так зачем что-то менять? Здесь мы ни от кого не зависим, живём спокойно, нам большего не нужно. А там — иди знай, что придёт в голову взбалмошной девчонке.

Мама тихонько кивала, соглашалась. Она очень покладистый человек. Никогда не спорит. Только после визитов Наташи глаза мамы краснели, и тихая надежда тлела где-то в глубине. Маленькую новорождённую назвали Даниелой. Варвара Семёновна улыбнулась. Как же в первый раз мама боялась принять малышку, как она квохтала над ней и восхищалась. А теперь, если Данечку привозят в гости, трепетно охраняет своё право держать её на руках.

...

В скважине дверного замка заскрипел ключ, и мама протиснулась спиной. Дыхание её сбилось, она втащила что-то довольно громоздкое в проём двери. Устало прислонилась к косяку и попыталась отдышаться.

Варвара Семёновна молча разглядывала доставленное. Большая детская коляска заняла полкомнаты. Громкий требовательный плач внезапно разорвал тишину.

— Кушать хочет... — в глазах мамы бились беспокойство и досада. — И мокренькая она давно уже. Не знаю, что делать. Я с ней во дворе на лавочке сидела, боялась тебя побеспокоить...

Варвара Семёновна неловко приподнялась на локте:

— Тебе помочь покормить и сменить подгузник?
— Нет, я её уже кормила. И подгузники меняла... Кончилось всё, только водичка и осталась... — Мама придвинула обшарпанный стул поближе к кроватке и забулькала-заныла на одной ноте: — Гули-гули-гули... Аа-а-а-а-а...

Мерное покачивание коляски и баюканье никак не помогало. Малышка надрывалась и закатывалась плачем.

— И как долго ты с ней уже сидишь? Наталья-то где? — Варваре Семёновне пришлось поднять голос — у малышки лёгкие были неслабы.

— С утра. Аа-а... Наташеньке нужно было по инстанциям бежать, а там, ты же знаешь, инфекции можно подхватить, да и тяжело ребёночку целый день на жаре и в автобусах... Аа-а, аа-а... — мама виновато оправдывалась скороговоркой, успевая протяжно баюкать девочку.

Варвара Семёновна взглянула на часы и недовольно поджала губы. Шесть часов вечера. Что эта разгильдяйка себе думает? Как можно не оставить ребёнку достаточно еды и подгузников на смену? И какие инстанции до этого времени? Всё уже давным-давно закрыто...

Может, что-то случилось? Беспокойство поднялось волной, сумбурные мысли неслись чередой, оставляя за собой всё больше тревоги.

И совсем не дело приносить сюда малышку — я больной человек, доктора меня предупреждали об опасности инфекций. Что же делать... И голова разболелась, как же кричит ребёнок!

— Мама, возьми её на руки, может, так она чуть-чуть успокоится? — пришлось почти крикнуть, когда девочка закатилась в особенно высоком визге.

Мама послушно протянула к малышке руки, осторожно вынула её из коляски и прижала к груди. Ребёнок сразу же прекратил плакать и сонно зачмокал в мягких объятиях старой женщины.

В глазах мамы появилось блаженство, чувство настолько её захватило, что мокрые дорожки побежали по дряблым щекам.

— Как давно я младенчиков не держала... — шептала мама в макушку трёхмесячной девочки. — Столько лет прошло с тех пор... Варенька, Димочка... Димочка, как он там без нас?...

— Всё нормально, мама, мы же с тобой два дня назад письмо читали. Он без нас прекрасно справляется. Работает, девушка у него. Может, у тебя скоро правнуки появятся! — Варвара Семёновна говорила мягко и ласково. Она сама сильно переживала за сына.

Его старая фотография, обработанная фотографом ещё "там", дома, отсвечивала со стены лубочными красками. Неестественно красные скулы и губы, неправдоподобно голубые глаза. Такие же фотографии, меньшего размера, простые, чёрно-белые, обе женщины держали под подушкой. В тайне друг от друга они по ночам целовали гладкую бумагу и желали дорогому человеку спокойной ночи.

Обе делились с плоским, матовым листом своими горестями и печалями. Но письма "туда", в нормальную жизнь, шли весёлые, полные удовлетворения, довольства и покоя. Они писали их сообща. Ответов ждали с нетерпением, жадно впитывали новости, аккуратно подшивали каждое письмо в папку и не раз возвращались к многажды прочитанному.

— Ох, конечно появятся, скорее бы... — Мама опустила голову, вдыхая сладкий младенческий запах.

Не ясно было, что стоит за вздохом — глубокая тоска или яростная надежда увидеть когда-нибудь внука и правнуков.

Они молча задумались, каждая о своём — но в целом об одном и том же. Закончить здесь с необходимым и неотложным, завершить все дела и вернуться к нормальному течению жизни. Выйти, наконец, из вынужденной консервации желаний и чувств. Жить среди любимых и друзей. Просто жить...

...

Робкий стук нарушил тишину, дверь тихонько скрипнула, и в проёме появилось виноватое и вспотевшее лицо Наташи.

— Ой, простите, пожалуйста. Я не рассчитала времени. Надеялась успеть всё за один день. С Данечкой везде не поспеешь, а дел накопилось столько... — скороговорка в полголоса, покаянный взгляд.

Она заметила поджатые губы Варвары Семёновны, измождённый вид Бабушки, подёргивающиеся ручонки дочери после недавней истерики — и замолкла. Поставила у двери тяжёлые сумки, отёрла пот с лица и протянула руки к малышке.

— Спасибо вам большое... — у неё вышло почти беззвучно.
— Она голодная... И подгузник мокрый, — в усталом голосе старушки звучала искренняя забота. — Покормишь?

Девочка услышала знакомый запах матери и запищала в преддверии истерики. Девушка поцеловала её в макушку и удобнее перехватила маленькое тельце.

— Можно? — Наташа просительно обратилась к Варваре Семёновне. Та неопределённо пожала плечами, полулёжа на своём узком сиротском ложе. Ребёнка жалко. Она отвернулась и уставилась в тёмные стёкла давно не мытых окон.
— Корми, конечно.
— Спасибо... — Наташа села на краешек стула, подтянула ногой одну из своих сумок, сноровисто достала одной рукой пачку влажных салфеток, обтерла другую руку и выпростала из-под майки грудь.

"А она расцвела", — подумала Варвара Семёновна, — "и, вообще, довольно сильно изменилась". Где та скромная, весёлая птичка-невеличка с выбеленными по "той" моде волосами до плеч? Стильная короткая стрижка очень идёт её круглому лицу. Неправильные, резкие черты обрели плавные линии. Жёсткий, крупный рот сглаживает нежная улыбка, небольшие близорукие глаза теперь смотрят не прямо и вызывающе, а мягко и дружелюбно. Даже нос-картошка не выглядит смешным под модной оправой. Отяжелевшее во время беременности тело теперь стало женственно гибким...

Малышка сладко зачмокала. Обе пожилые женщины затаили дыхание.

— А подгузник как же? — прошептала старшая.
— Я сейчас на такси доеду, сразу искупаю её, — Наташа ответила не понижая голоса. — Спасибо вам, Бабушка. Вы так меня выручаете!

Варвара Семёновна удивлённо приподняла брови, взгляд мамы заметался. Старушка подхватилась со стула и засеменила на кухню.

— Чаю хочется, — донеслось уже оттуда. — Девочки, вы голодны?
— Нет, спасибо, — получилось хором.

Напряжённый взгляд Варвары Семёновны упёрся в виноватый Наташин.

— Варенька, ты же ничего не ела целый день! А ты, Наташенька?! — голос доносился сквозь металлический лязг.
— Да, мама, я поем винегрет.
— Сейчас, сейчас. У меня и картошечка, и свеколка сварены. Я быстренько! — звенели крышки кастрюлек, хлопала дверца холодильника.

Мама, донельзя довольная, готовила своим девочкам ужин — и куда делась её недавняя усталость.

Варвару Семёновну снова бросило в жар. От волнения и злости самочувствие резко ухудшилось, всё тело сильно покраснело. Мелкие точки замелькали в глазах. Несмотря на это, она не сводила глаз с гостьи. Та заметила состояние хозяйки и обеспокоенно спросила:

— Как вы себя чувствуете? С вами всё в порядке?

"Да!" — резкий ответ вертелся на языке. Пожилая женщина взяла себя в руки:

— Всё нормально. Это пройдёт.
— Вам здесь не оказывают помощи. Бабушка совсем старенькая. Может быть, всё-таки переедете ко мне? Я не работаю, сижу с малышкой дома. И на базар схожу, и с Бабушкой, если надо ей куда-то...

Накопившееся недовольство, может быть, ярость жгли нёбо Варвары Семёновны. Металлический вкус слов оставался на языке, когда она произнесла очень чётко и спокойно:

— Зачем? Я так понимаю, тебе нужна бесплатная нянька? Мама не сможет. Она уже стара. Ей перевалило за восьмой десяток. Она не видит и абсолютно несамостоятельна. А у меня, деточка, рак крови! Я тоже не в состоянии выполнять обязанности гувернантки!

Во время выговора хозяйка не сводила с гостьи глаз и заметила, как на лице той недоумение сменилось ужасом и обидой. Но уже ничего не могло её остановить:

— Мы не сможем соответствовать твоим надеждам. Я никогда никому не прислуживала и не стану. Ты молода, и завтра у тебя появится друг или муж — и что потом делать нам? Идти на улицу? Возвращаться в этот приют нищих? После лечения мы уедем в семью, к моему сыну. Ему мы должны помогать, если уж и воспитывать кого-то — то собственных внуков!

Наташа с окаменевшим лицом встала, привычным движением вернула одежду в нормальное состояние, аккуратно уложила уснувшую дочь в коляску, повесила сумки на специальные крючки на ручке. Сумки были так тяжелы, что перед громоздкого сооружения задрался. Гостья мрачно взглянула на Варвару Семёновну, спокойно произнесла:

— Спасибо вам за всё. Поправляйтесь.

Она вытянула шею в сторону кухни и громко попрощалась:

— Бабушка-а, пока! Я пойду, Данечка мокрая, сейчас скандалить будет!
— А салатик? — растерянное лицо выглянуло из кухни — ещё несколько минут...
— Нет-нет, у меня и подгузников больше нет. Я пойду, спасибочки, в другой раз! — послала в сторону кухни воздушный поцелуй и выволокла коляску в коридор, тяжело налегая на ручку...

— А ты-то будешь есть? — не успевшая к уходу гостьи мама подошла к кровати и поправила под спиной дочери подушку. — Тебе нехорошо?
— Да, немного... — ответила сразу на оба вопроса вдруг обессилевшая дочь.

В этот вечер обе женщины рано пошли спать. Но ни одна так и не заснула до самого утра.
 
...

Бесцветные недели проходили незаметно — от одного до другого кружка на старом календаре. Яркие солнечные дни с восточным шумом, с летней суетой и расхлябанностью прохожих оставались за постоянно прикрытым старой занавесью окном.

Состояние Варвары Семёновны менялось изо дня в день. То она полуголая металась на кровати в спазмах тошноты, сгорая от внутреннего жара, то мерзла в сорокоградусную жару. Временами, между процедурами, она чувствовала себя неплохо — и тогда, изнывая от собственной жесткости, выходила на крышу общежития, где по вечерам собирались постояльцы временного приюта, надеясь на глоток прохлады.

Она даже позволяла себе вступать в недолгие беседы со старожилами. Мама, обрадованная послаблением режима, тоже с удовольствием участвовала в необременительных разговорах о пустяках.

Кроме этих маленьких развлечений, мама часто общалась по телефону. После того памятного визита Наташа уже не приходила, но, как только установила в квартире телефон, сразу же сообщила старушке номер и почти каждый день вызывала её к коммутатору общежития. Мама тут же спешила поделиться с дочерью новостями.

Таким образом, Варвара Семёновна невольно была посвящена во всё происходящее с девушкой и малышкой. Она недовольно поджала губы, узнав, что та сошлась с молодым человеком — выходцем из того же общежития. Эта тема обсуждалась на крыше при участии матери парня — та ожидала окончания ремонта в купленной квартире.

Варвара Семёновна даже высказалась по этому поводу. Дескать, не стоит ожидать от этой связи ничего хорошего: у девчонки ветер в голове — ещё беременная была, а уже свору кавалеров собрала...

Потом кто-то сообщил, что к Наташе приехала мать, и две одинокие девочки вполне счастливы и довольны жизнью.

Всё реже раздавались звонки, всё меньше поступало информации. Тема ветреной и бесшабашной девчонки со временем потускнела и потеряла актуальность, а на крыше всегда можно было обсудить что-то интересное.

Прошло некоторое время после последней процедуры, и врачи пока давали твёрдую надежду. Развитие болезни удалось приостановить, и Варвара Семёновна воспряла духом, несмотря на плохое самочувствие. Врачи успокаивали — после некоторого времени "химия" выйдет из организма, и станет легче.

Сейчас же общая слабость, тошнота и прочие последствия терапии сильно ослабили организм. Уже две недели она не выходит из квартиры, пытаясь травами и полезным питанием восстановить силы. Нужно выполнить обещание. Нужно обязательно вернуться.

Доктора предостерегали её от длительной поездки. Такая резкая смена обстановки может отрицательно повлиять на её состояние, тем более что, вероятно, придётся повторить курс лечения для большей уверенности в успехе.

Но она была неумолима. Если стало лучше — нужно воспользоваться ситуацией.

Мама, до сих пор не посвящённая никем в диагноз, всё прекрасно понимала, но откровенно радовалась. Ей было сказано, что скоро можно будет навестить внука, и поэтому нужно «завершать дела»: снять немногие накопления со счетов, подготовить документы в МВД с разрешением на недолгий выезд на родину.

Врачи запланировали трёхмесячный перерыв между курсами терапии — и все три месяца Варвара Семёновна желала побыть с сыном. Для этого необходимо было получить специальное разрешение, так как новый репатриант обязан пробыть в стране безвыездно, хотя бы, первый год. Их год ещё не завершён, поэтому нужно соблюсти много формальностей.

Мама бегала по инстанциям, ни на что не было времени. Время неумолимо бежало.

Они так долго ждали, долго готовились.
И они всё-таки уехали...

...


Через четыре месяца в квартире Наташи раздался звонок. Тоненький, тихий, старческий голос незнакомо дрожал в трубке:

— Алло, Наташенька, здравствуйте!

— Здравствуйте, а кто это? — Наташа прикрыла трубку ладонью, глухо обратившись к кому-то в квартире: — Сделай потише телевизор, пожалуйста! — и снова в трубку: — Кто это?

— Бабушка! Здравствуйте! Как ваши дела?! — неподдельная радость звучала в её голосе. — Я вас искала, мне сказали, что вы уехали и ваши комнаты уже сдали!

— Да, Наташенька, уехали. Как твои дела, как Данечка?

— Спасибо, всё замечательно. Вы знаете, что мама ко мне приехала? Она уже работает, я тоже. Недавно замуж вышла за Мишу. Вы его помните, бабушка? — зачастила Наташа.

— Да, конечно, помню. А его мама... — старушке едва удалось вставить слово.

— С ней тоже всё чудесно! А где вы поселились? Там же? Хотите, я приеду? Или вы к нам приезжайте в гости!...

— А как Варвара Семёновна? — вдруг, уже совсем другим тоном, произнесла девушка.

— А Варенька умерла... — заплакала бабушка где-то далеко-далеко.

— Умерла? — тихо повторила Наташа. — А как же вы приехали? А внук? Что же теперь будет?..

— Не смогла я там без Вареньки. И внуку я уже тоже не нужна. У него своя жизнь... Жена...

Наташа потерянно молчала, бессмысленно разглядывая стену.

— Помнишь, ты хотела, чтобы мы переехали к тебе? Можно?.. — старческий, совсем чужой голос дрожал где-то в паутине телефонных проводов.

— Помню... — автоматически ответила девушка. — Да, помню. Но я вряд ли смогу принять вас у себя. У нас полный дом народа. Мы с мужем и Данечкой, и мама с нами живёт... Извините, Евдокия Исаковна.

— Я понимаю, Наташенька. Ну, до свидания...

— До свидания...


...


Две женщины остались стоять у телефонных аппаратов на разных концах круглого мира, почти на одной и той же точке на карте.

Абсолютно седая, сухонькая старушка подслеповато разглядывала зал прилётов в аэропорту и растерянно размышляла о неминуемом возвращении в неуютное пристанище общежития и безысходной одинокой старости.

Вторая, задумавшись и держа в руке настырно гудящую трубку, долго смотрела в пустоту, и мрачная складка рассекла чистый лоб. Вдруг она почувствовала, как маленькие ручонки обхватили её ногу. Подняла дочку на руки, улыбнулась, тряхнула головой и расхохоталась над уморительной гримаской ребёнка.


(Основано на реальных событиях. Все имена изменены.)

#Ранняя проза- Февраль 2011