Язык которого нет

Жил-был маленький мальчик. И с детства больше всего на свете он любил рисовать. Родители у мальчика были внимательными, и сразу же, как он достаточно подрос, а именно пошёл в первый класс, отдали его на дополнительные занятия в художественную школу. Ему это безумно нравилось, в школе он нашёл новых друзей, навыки в интересующем его искусстве, и это разукрасило его обыденную жизнь более яркими красками. Рисовать он, вправду, очень любил. Он рисовал везде: дома, на улице, сидя на лавке, в общественном транспорте, в школе; порой учителя ругали его за то, что он рисовал на уроках. Когда он садился за стол кушать, клал тарелку с едой на поднос и отодвигал поднос с едой в сторону, чтобы он не мешал ему рисовать и одновременно наслаждаться трапезой. Даже в туалет он ходил с альбомом. Он рисовал при каждом удобном и неудобном случае.

Он рисовал повсюду. Рисовал на обратной стороне билетов в кино и на полях газеты в очереди. Рисовал на запотевшем окне автобуса пальцем, а потом смотрел, как капли воды повторяют его линии. Рисовал на песке палкой, зная, что первый же ветер или волна сотрут картину. Рисовал на снегу веткой, оставляя сложные лабиринты, которые видели только воробьи и одинокая дворняга. Он мог рисовать на коленке в темноте, когда родители выключили свет и велели спать, — просто водя карандашом по бумаге, полагаясь на мышечную память. Его пальцы сами искали любую поверхность: обложку тетради, корочку хлеба на тарелке, даже собственную кожу на руке.

Рисование было не занятием. Это был способ дыхания. Мир для него был невыносим, если в нём нельзя было сразу зафиксировать увиденную ветку, тень от фонаря, выражение лица незнакомца или хромую бродячую кошку на улице, которую почти никто никогда не замечал. Каждая минута без рисования казалась потерянной навсегда. И зазря. Он жил исключительно для того, чтобы оставлять по миру свой след. Самый простой. Всего одна черта. Но своя.

Даже когда вдохновение его покидало, он разбавлял краски в попытках получить новый цвет и придать этому цвету историю. Чей этот цвет? Живого существа? Абстрактной проекции? Мысли, которая витала в подсознании, но всё ещё не родилась? Это было не столь важно. Важным было подарить этому цвету жизнь. Потому что всё живое имеет на это право. А изобразительное искусство тем и вдохновляло мальчика. Оно было статичным, непоколебимым, но в то же время живым. Оно не было способно «встать и пойти», но могло заставить содрогаться пласты его души. И в этом была вся суть. Этого было не просто достаточно, это и было — всем его смыслом, большим ли, малым.

И вот, однажды, он нарисовал Это. Оно не имело названия и чёткой формы, но всем своим видом показывало: я здесь, я живу. В мире ещё не существовало ни чёткого определения того, что он создал, ни понимания формы жизни, которую мальчик вдохнул в новое сознание. И, соответственно, не существовало языка, на котором мир мог бы общаться с творением и «слышать», а точнее — «видеть» его ответы. И тогда мальчик и творение создали свой язык. Это был родной, русский, но ни один носитель русского языка, помимо мальчика, им не владел. Они общались через цвет, форму и восприятие.

Глядя на картину, мальчик однажды впервые понял, что в момент полного забвения, смешивая краски не для цвета, а для поиска самой сути, изнанки будущей картины, которая этим цветом питалась, как питается растение светом, в нём совершился фотосинтез души. Он не просто нарисовал — он вдохнул жизнь. И картина жила. Она дышала красками. Она росла... Но росла не физически, а обрастала смыслами, и вытекающие из неё смыслы формировали ту самую хрупкую душу, природу которой понимал только мальчик. Она общалась своими смыслами и время от времени просила внимания, местами выцветая в критически важных областях, которые юный художник тут же заботливо закрашивал, словно обрабатывая йодом и наклеивая пластырь на свежий хирургический порез. Так больше не могло продолжаться. Сущность была явно не из этого мира и кричала об изоляции выцветшими узорами.

Тогда мальчик бережно заключил своего нового друга в красивую рамку, надёжно упрятав за стеклом. Его душа разрывалась от двух не просто противоположных, а совершенно противоборствующих друг другу явлений, между желанием показать свой шедевр всему белому свету и тихим, обременяющим молчанием того самого гения, обречённого целую вечность искать способ донести своё творение до мира, который общается совершенно на других языках. Но мальчик не сдавался, он неумолимо продвигал свою идею в массы. Люди не понимали его, насмехались над ним, некоторые буквально прибегали к издёвкам и оскорблениям.

Так прошли годы и десятилетия в извечных жарких спорах о том, что видел, чувствовал и мог передать только мальчик, пока гул миллиона сумасшедших вокруг, каким был абсолютно каждый, окончательно не свели уже взрослого мужчину с ума. Остаток своих дней он провёл в психиатрической лечебнице, вёл себя тихо, спокойно и никогда ни с кем не разговаривал, кроме своей картины — единственной сущности, говорящей на языке его собственной души.