А человек искушается напастьми

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 2.
Глава 11.

А в мае наконец дождались! Пришла весть о Победе. Не сговариваясь, словно колокол на Поповке воззвонил, рванулись и игинские, и кировские к школе. Народу собралось! Гудят, как в улье. Директор школы, Горбунова Елена Ивановна, вышла на крыльцо. И сразу наступила тишина. Елена Ивановна так волновалась, что долго не могла собраться, и тогда все, подбадривая её, захлопали, загалдели. Она улыбнулась сквозь слёзы и, наконец, сказала: «С великим, выстраданным, праздником вас, земляки!» И только потом уже – где и кто подписывал капитуляцию, наобещала бабам скорое возвращение их кормильцев. Подъехали работники райкома партии.
До позднего вечера не расходился народ со школьного двора: всяк желал высказаться по такому случаю. Хоть и висела на душах многих тягость горьких, небывалых утрат, хоть и застили слёзы почерневшие вдовьи глаза, хоть совсем недавно, на прошлой неделе, вынула почтарька Раиска дрожащими руками из своей пузатой сумки похоронку на мужа учительницы Веры Фёдоровны, но появились гармони и балалайки, и пошло гулять до зари под школьными тополями, обвешанными гроздьями майских жуков, всеобщее веселье. Правда, столов у нас в тот день не накрывали (не с чего), и пьяные были лишь от счастья.

К уборочной сорок пятого подоспел Халмана. Явился, как снег на голову. Уж и не чаяли увидать его в живых. Когда-когда ещё сообщил жене воевавший вместе с Иваном Николаевичем сосед его Никита Фёдорович Чеченёв, мол, не жди, Иван твой погиб. В Брянске прижали их немцы, Чеченёв-то успел отойти в лес, и Халмана шарк через плетень, а немец – очередь ему вслед. Никита Фёдорович, правда, видел, как земляк его упал, и никогда больше не встречались они на фронте.
Иван Николаевич же попал в том бою в плен. Много чего пришлось испытать нашему первому председателю. Окончание войны застало его в самой Германии. Но страшные воспоминания первых месяцев плена долго ему не позволяли забыть те дни.
Часто Халмана рассказывал один случай. Русских пленных немцы – автоматы наперевес, на поводках овчарки – нещадно, без остановок на отдых, гнали брянскими просёлками. Тяжелораненый ли, чуть замешкался ли – без разбору – пулю в лоб. Жара стояла несусветная. Мочи нет, душа с телом расстаётся. Почти не кормили. Но самое ужасное – не давали воды.
Однажды доплелась их колонна до лесного селения. Видать, до войны оно было достаточно зажиточное – каждый хозяин держал не одну колоду пчёл. Но незадолго до прибытия русских пленных в селе этом похозяйничали немцы: ульи залиты водой, разграблены, повалены, как зря. Бесприютные, несчастные пчёлы стонут, мечутся у покорёженных колод. Немецкие конвоиры, даже они – сытые, со фляжками воды на ремне, изнемогая от зноя, устроили привал. Оголодавшие пленные рты разевать не стали, кинулись выгребать остатки сот, несмотря на ярившихся пчёл (они, бедные, ведь не разбирают, кто – лютый ворог, а кто нашенский мужик).
Спустя некоторое время немцы загыркали снова, мол, пора выдвигаться. А несчастным, наевшимся на жаре мёда, к колодцу бы, да водицы – прямо из бадьи. Но только рванётся какой мужик, завидев колодину с журавлём, тут же окрик: «Хальт!» – и ржание.
Идут они полевой дорогой. Солнце нещадно палит, погибают мужики – губы потрескались, кажется, и внутри всё, как в пустыне, пересохло. И был среди них парень, раненый в плечо. Рана его гноилась, поднялась температура, а тут ещё мёд – будь он неладен! И не стерпел, кинулся солдатик этот прямо к протухшей зелёной луже посередь просёлка. Налетели немцы, загоготали: «Швайн! Швайн!» Бедный, не помня себя, не обращая внимания на рвущихся к нему псов, хлебал и хлебал прозеленившуюся воду… До тех пор, пока и встать уже не смог. Скрутило его, закорчился в муках, мга беспросветная зазастила глаза. Подошёл немец, сплюнул, и на глазах у притихшей шеренги хладнокровно прикончил раненого выстрелом в висок, столкнул ногой в лужу, из которой обезумевший только что жадно пил.

А в мае сорок пятого председательствовавший на то время в Игино бывший брянский партизан Алексей Данилович Меркулов оставил свою должность и перебрался в район. Баклуши не бил, занимался, по своей довоенной специальности, строительством новых, восстановлением разрушенных мостов. А его пост принял уцелевший наперекор всем ужасам войны Иван Николаевич по кличке Халмана.
Когда, наконец-таки, с фронта возвратились мужики, Халмана ушёл в завфермой. Что ни говори, а скорее всего, решился он после того, как на отчётном собрании его не только чуть ли не сняли с должности, но чудом не отдали под суд.
А дело было так. На краю Игино, рядом с конюшней прилепился колхозный амбаришко. Командовала в нём Буюкина Наталья (как-никак – четыре класса, хоть считать умела). У ворот амбара – деревянные лопаты, а внутри – на полу несколько ворошков – ржица, горох, овёс. Был и небольшой семенной бугорок вики. Возьми та вика да и подпортись. А откуда взять семена назамен? Вот и рискнули, засеяли в Горонях поле, конечно, не без ведома председателя, той злосчастной викой. Прошёл месяц, другой, а всходы не появились. И вика, на беду Халманы, не взошла вообще.
А на отчётном собрании, в конце года, председателю, не откладывая в долгий ящик, эту промашку припомнили, мол, не сберёг семенной фонд, сгноил, судить его за халатное отношение к вверенной должности. Слава Богу, встал тут один из игинских мужиков, задетый за сердце фронтовик: «Как же так? Что ж вы баете-то, опомнитесь! Иван Николаич всю душу в колхоз вкладывает! За здорово живёшь – под суд! Эх, вы-ы!» – пристыдил он односельчан. Так и спас, считай, Халману. А то бы несдобровать председателю, сняли бы о-ох какую стружку, пришили б дело! Времена-то – суровые!
К сорок шестому году в Игино, в хозяйстве колхоза имени Ворошилова, уже насчитывалось: семь лошадей, пять овец, один баран, три свиноматки, две коровы и четыре вола. С волами этими у Халманы (когда уже он командовал фермой) произошёл прямо-таки забавный случай.
На ночь загоняет он волов на ферму. Считает: «Чёрный – раз, белый – два, рыжий – три, красный – дома, – и так несколько раз, – руку даю на отсечение – нет одного быка – и всё!» Проходит мимо кум. Халмана ему, мол, так и так: вол куда-то, чёрт рогатый, запропастился. Кум крутит у виска, покатывается со смеху: «Опомнись, Иван Николаич! Красный – дома, а остальные три где? Не дома ли тоже?»

В этом году объявилась в округе «заводская» картошка. Нет труда изнурительнее, чем сажать и собирать «орехи», которыми, как и хлебом, еле-еле дотягивали до Зимнего Николы. (А какие ещё урожаи можно ожидать от «глазков» да «очисток»?) И, когда разнёсся слух о том, что в Красной роще (деревушка вниз по течению Кромы) можно достать сортовую картошку, хоть полведра, хоть по пятку; на развод, ясное дело, всеми правдами и неправдами игинские и кировские бабы кинулись её добывать. Правда, следом, в том же году, по весне прислали на семена картошку из Белоруссии.
К Покрову; сорок шестого из Татарстана и Башкирии пришло в поддержку голодающему Орловскому краю и зерно. Непривычная, горьковатая на вкус рожь дышала степью и полынком. Но, как бы то ни было, она помогла вытянуть ещё и неурожайный сорок седьмой. Раздали на семью по полтора центнера этой степной ржи, оставив семенной запас, который берегли пуще всех богатств на свете. Даже за горсть украденных семян могли отправить в места не столь отдалённые. Но разве стерпят бабы, доведённые до белого каления? Как смотреть день за днём в голодные глаза детишек, видеть, как они пухнут от мякинного хлеба? Конечно, воровали. На свой страх и риск и картошку на поле подкапывали, и «парикмахерствовали» (стригли колоски зерновых).
Ясное дело, что сталось с Тихоном Ивановичем Гадёнковым, который припрятал во время посевной шестидесятикилограммовый мешок зерна! Расплатился сполна – десять лет прокладывал он железную дорогу в районе Печоры, в вечной мерзлоте. Кайлом выдалбливал в ней ежедневную норму: полтора метра в длину, восемьдесят сантиметров в ширину, один метр в глубину.

В пятидесятые годы повсеместно шло слияние мелких хозяйств в более крупные. Колхозы села Кирово Городище и деревни Игино объединились в один – имени Кирова.
Война выкосила мужиков несчётно. Конечно, рук в колхозе не хватало, и едва-едва подросшая молодёжь впрягалась в крестьянские работы вместо не вернувшихся отцов и старших братьев. С четырнадцати лет отец мой выходил на косовицу наравне со взрослыми мужиками. Фронтовики, они ж «ломовые», закалённые. Хоть и шустрый малый, но попробуй угонись за ними на пустой желудок! А если к косе ещё прилажены и грабли? Подрезал – грабельками прядочка к прядочке уложил, и так день за днём всю уборочную. А коли не наловчился, сплоховал – пойдут бабы снопы вязать, исчертыхаются, разбирая перепутанные стебли ржи.
Ладно, коса – ещё куда ни шло! А как устоять четырнадцатилетнему мальчишке за сохой? Наверно, потому что с малых лет познал отец труд пахаря, в зрелые годы – завяжи ему глаза – он в одиночку мог разделать под орех любой клин. Так ведь исстари велось: пооботрётся мальчонка около умелых да работящих, никогда уже не станет прожигать жизнь попусту, и работу со своих плеч на чужие перекидывать не станет. И будет опорой всему своему роду и подродью.

Несчастья, как говорится, вьются верёвочкой. На ещё неокрепшие после разрухи хозяйства навалилась новая горючая беда. Посевы сорок шестого и сорок седьмого: и хлеб, и картошку – спалила безжалостная жара. Ни капельки дождя, ни сырого ветерка. Ничто не шелохалось, небо блистало ярко, как отполированная медь. Голодали страшней, чем в войну. Всем бедам – беда! Два года кряду народ пухнул от голода, вымирал целыми семьями. Даже в глухих балках и лесах выгорела трава. Подросшие было дерева и кустарники стояли подчистую обглоданные живностью.
Выпущенная на волю близ сельца, на склоны балок, деревенская скотинишка (сказочное богатство!) – сосчитать её можно было по пальцам – задичала. Спроваженная хозяевами на подножный корм, день и ночь бродила она с заострёнными хребтинами, с проваленными боками и «обрезавшимися» костями таза по лысым луговинам и поймам. А следом за ней, неотступно, тащились, падая от голода, хозяйки, в надежде нацедить хоть когда-нибудь из жмуренного, сухого, болтающегося замызганной, тёмной тряпицей коровьего вымени ребятишкам кружку молока. Но то ли бабу совсем покидали силы, то ли и капли не собиралось в нём, худом, только, как ни тяни хозяйка за сморщенные сосочки, сух и сух оставался её подойник. А резать последнюю «надёжу» хозяйва;м жалко до слёз.
Правда, за кормилицей – глаз да глаз! Голод ведь не тётка, на что только не подтолкнёт?! Коли станет невмоготу – тут как раз всё от человека зависит. Не доглядишь – слопают, ни копыт, ни костей от бурёнки не оставят.

Не раз, наверно, вспомнили в ту сошедшую с ума жарень мои земляки, как до революции устраивались в празднование Пасхи, Крещения Господня, Спаса, Происхождения честных древ Животворящего Креста и обязательно в лихолетья (в проливные дожди или наоборот – в засуху, в повальные хвори-напасти, при угрозе нападения врагов) благочестивые древние традиции – крестные ходы и молебны. Обряд этот являлся выражением единой народной веры и усердным молением ко Господу и Пресвятой Его Матери о даровании людям благодатной помощи в их несчастии. Вот когда пожалковали-то кировские мужики о порушенной ими на Поповке церкви!
Мудрые наши предки не зря ведь переняли у Византии чудесный этот обычай, возникший там ещё в IV веке. Ведь в своё время и Святитель Иоанн Златоуст и Святитель Кирилл Александрийский для освящения мест и отвращения от болезней носили по улицам Животворящий Крест.
Раньше-то, когда в церкви во имя Преподобного Сергия Радонежского велась служба, и в Кирово Городище постоянно устраивались Крестные ходы. Не только по строго закреплённым датам, но и по острой необходимости, когда начинали роптать крестьяне, обеспокоенные положением дел в полях, считая, что Господь на них за что-то прогневался.
Отстоявши заутреню и литургию, под трезвон колоколов мужики «поднимали образа», за ними – священник, облачённый в фелонь и епитрахиль, нёс Животворящий крест, следом – весь честной кировский и игинской люд. Спускались к Святому источнику под горой Поповкой, обходили улицы села и все прилежащие к нему поля. Как правило, под богослужебные песнопения во главе шествия несли храмовые Святыни: Евангелие, Крест, хоругви и иконы, среди них – пренепременно (как же без него-то?) образ Ильи-пророка, которому исстари молился мужик, коли припрёт его нужда в дожде.
 Крестный ход в Русской Православной Церкви совершался всегда против движения солнца (противосолонь, против часовой стрелки). Во время этого обряда в пяти заранее избранных местах служились молебны с коленопреклонением. По их завершении православные прикладывались ко кресту и священник кропил каждого Святой водой, а остатки её выливали на поле. Первый такой молебен, посвященный Спасителю, служили обязательно на Кировском Святом источнике. Второй, как и полагалось, посвящали Богородице, третий – Николаю Чудотворцу, четвёртый – пророку Илье, и пятый, заключительный, – молебен о неоставлении в беде, о ниспослании Господом на всю волость благодатного дождя.
Подобным образом совершались Крестные ходы по всей округе. Правда, в некоторых сёлах начинались они с того, что после заутрени и литургии весь приход отправлялся на сельский погост для того, чтобы отслужить панихиду разом по всем усопшим. Такой мудрый обычай Святой Руси вёлся ещё со стародавних времён. Православные верили: если они, живые, горячо помолятся за умерших, то на Том свете родные заупокойники не забудут так же помолиться Господу о близких, которых оставили они на Этом Свете. И не было ещё случая с тех пор, как стоит Православная Русь, чтобы в тот ли день, или в самые ближайшие после Крестного хода не пошёл бы дождик, не наладилась бы погода.
 
Да и во времена Древней Руси, чтобы вызвать дождь, пращуры мои собирались у ключей, на Кроме и у Жёлтого ручья, устраивали первого зарева (августа) Мокриды (Мокрины). Праздник этот был одним из важнейших сакральных дней русской народной традиции. Иначе известны Мокриды как Мокрый или Медовый Спас. Не случайно именно в этот день крещена была в 988 году языческая Русь. Потрудись священник на Мокриды только выйти к воде, где и «гуляли» предки свой праздник, перекрести всех купающихся, и обряд крещения – свершившийся факт.
Чем же отличаются Мокриды от Купалы, когда весь русский люд тоже стремился к речкам, прудам и озёрам? На Купалу никакими особенностями купание не отличалось, купание да и купание. Совсем другое дело – Мокриды. Купание в этот день слыло «обережным». Считалось, что вода именно в этот праздник обретает обережные свойства от различных хвороб. Очень важно, в отличие от Купалы, на которого нет никаких советов и рекомендаций к купанью, на Мокриды окунаться с головой. И, если на Купалу плескались пращуры на прудах и реках скопом, то из-за сакральности этого дня женщины и мужчины на Мокриды купались порознь. Нарушение же этой традиции небезобидно: предки верили: для ослушников купание станет вредоносным и в самом ближайшем будущем последует наказание. И вообще – после Мокрого Спаса окунаться в воду считалось делом опрометчивым и опасным.

Только когда всё это было? А в послевоенные годы, утеряв и языческое празднование Мокриды, и обряд христианского водосвятья во время Крестного хода, чтобы хоть каким-то образом вызвать дождь, земляки мои устраивали «обливалку». Собирался на неё весь деревенский люд: и стар, и мал. Купались в Кроме и в окрестных прудках, на ручье Жёлтом. Окатывали из вёдер друг дружку водой, парни ловили девчат и кидали, взявши за руки – за ноги, на глубину. Визг и гам стоял в такие дни у воды с раннего утра до позднего вечера. Но не слышали их древние языческие боги, не вступился за них, сничтоживших Кировский храм – Его дом, и сам Господь.

Но изо дня в день выходили на изрытые траншеями, дзотами, опутанные колючей проволокой поля, шатаясь от голода, из последних сил, в первые послевоенные годины бабы… И принимались лечить раны земли нашей истерзанной. А их на ней – прорва целая!
Хотя война и не обошла стороной ни одну кировскую-игинскую семью, в наши края возвращалась жизнь. При всех немыслимых трудностях – всё же рады-радёшеньки – мир!
А выживать – мужику не привыкать! Не впервой! Что ему? Нешто он не русский человек? Все теперешние невзгоды для него, по сравнению с тем, что выдюжил он за двадцать два месяца оккупации, казались уже мизерными. И сейчас старики у нас, вспоминая, «как были под немцем», крестятся: «Упаси Осподи! Только б не было войны!»