Останься в России лишь хутор, Россия останется жит

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 2.
Глава 12.

А время, потрёпанное, искалеченное и израненное Великой войной, не сворачивая, не присев передохнуть, шло напрямки. Через сожжённые дотла селения, через всё ещё заваленные искорёженной военной техникой просёлки и обочины, перебираясь через свежие, не успевшие порасти бурьяном окопы, склоняясь лишь у безымянных холмиков с наспех сколоченными крестами да у братских могил защитников Земли Русской.
Деревня мало-помалу оживала, перебедовав оккупацию; дотянув на бабьих жилах непосильный воз хозяйских тягот до Победы; дождавшись, когда вернувшийся с фронта мужик поменял винтовку и автомат на исконно крестьянский инструмент: соху, топор, грабли, вилы и лопату; шатаясь и почернев, но выстояв в голодные сорок шестой и сорок седьмой.
Не каждому хозяину по силам было пока отстроить деревянный пятистенник, но там и тут, словно на дрожжах, росли саманные хаты. И хотя стены – глина, песок, солома да кизяк, – конечно, не могли заменить добротного деревянного и, тем более, кирпичного жилища, но всё же: обездоленный войной народ не опустил руки перед развороченным, стёртым с лица земли хозяйством, а продолжал сражаться, теперь уже с разрухой, – выбирался из землянок под новый кров.
Ещё нет в райцентре Сосково кирпичного завода, ещё не из чего сложить в «продувных» саманных хатёнках печки. Но мужик наш (ой, не врут, не врут сказки русские!) умён и изворотлив. Именно в послевоенное десятилетие одна из круч Мишкиной горы, самая глинистая, и получила название на немецкий лад «Цигельня» (Ziegel – с немецкого – кирпич). В этой самой Цигельне Фёдор Савельич Савинкин раскинул умишком и обустроил небольшое хозяйство – изготавливал для нужд Игино и Кирово кирпич-сырец – ни сучка ни задоринки.
Зимы по той поре стояли лихие, печка в студёную пору – что мать родная, без неё – сгинешь: ни варева состряпать, ни обутки просушить, ни самим отогреться. Одним словом, продукцию Савельича с руками отрывали. На первый взгляд казалось, что и хитрости в Фёдоровом деле ни граммочки нет, но только поди ж ты, испробуй сам, тогда и скумекаешь: во всём свои навык, умение да сноровка нужны.
А Фёдор Савельич что ж? Выроет он ямку сантиметров сорок глубиной, подкинет в неё лопатой две трети глины да одну треть песка, плеснёт водицы и давай ногами вымешивать. А сколько ему в этом месиве топтаться, почует мастер своими чуткими босыми ногами, истоптавшими не одну тонну землицы, выбранной из Мишкиной горы.
Готовый раствор этот заливался в деревянную четырёхсекционную форму, предварительно обсыпанную изнутри сухим песком. И сверху её желательно было тоже присыпать песочком.
К вечеру, проведя день на макушке Мишкиной горы под палящим солнышком, раствор в форме окрепал. И вот тут-то наступал ответственнейший момент – надо суметь аккуратненько перевернуть форму с будущими кирпичами и вытряхнуть их на деревянный щит или утрамбованную до блеска земляную площадку. И не дай Бог сорвётся дождик! Тогда другой коленкор – вся работа насмарку! Необожжённая продукция растает, будто сахарная. А коли вёдро – на следующий день кирпичи поставит Фёдор Савельич на рёбрышко, чтобы шибче их продувало, чтобы скорее просыхали. На горе – немалый плетнёвый шалаш. В него в шахматном порядке (опять же для просушки) укладывался готовый кирпич-сырец.
Может быть, именно оттого, что печки складывались из этого сырца, и обжигался он уже в самой слаженной печи, были те печки вечные. Технология эта известна издревле, клали из сырца печки и до войны. Пожжёт, разрушит фашист, бывало, в Отечественную, селение, ничегошеньки от него не оставит, глядишь, а печки стоят, трубы в самое поднебесье упираются! Правда, ничего иного из этого кирпича уже сделать невозможно.
Обучившись у Фёдора Савельича, приглядевшись к его нехитрому делу, не до жиру, смекнули что к чему, наловчились, почитай, все наши мужики для своих подворий изготавливать кирпич-сырец: сладить ли грубку, печку или на летний случай в саду какой-никакой очаг.

Сколько сил и времени нужно отдать на восстановление порушенного хозяйства? Вздыхает, бывало, на отчётном собрании председатель: «Десять лет минуло после изгнания фашиста с наших земель, вроде бы, и ваньку-то не валяли, по глотку в работе, в навозе, горбим вовсю – короста с пальцев круглый год не сходит, под вечер – лишь бы до подушки дотащиться, а в животноводстве и поголовье, и продуктивность скота на фермах растут очень медленно. Поди попробуй выполнить план, когда среднегодовые надои молока от коровы составляют всего тысяча двести тридцать-тысяча двести сорок литров! Сколько лет карабкаемся из долгов!»
Да и посевные площади ещё не достигли довоенного уровня, урожаи собирали низкие. Правда, в передовых полеводческих бригадах в 1953 году урожай яровой пшеницы составил уже девятнадцать с половиной центнеров с гектара, проса – семнадцать центнеров, конопли (волокно) – около шести центнеров.
 В период с 1951 по 1956 год в райцентре Сосково построили завод по производству пеньковолокна. О знаменитых конопляных «куколках» с кировской ярмарки вспомнили вдруг англичане, торговавшие с нашими мужиками ещё до революции, и зачастили на завод. Кстати сказать, продукция его поставлялась в шестнадцать стран мира и за своё качество пользовалась немалым спросом.
А колхозникам это только на руку. Кировские и игинские поля, испокон веку растившие эту культуру, снова к осени стали покрываться конопляными крестцами. Съездил директор нашего пенькозавода Василий Ильич Антонов и в Англию. Побывав там в музее, рассказывал, какая великая гордость охватила его при виде на экспонате бирки: «Село Кирово Городище, Орловская губерния, Россия».
Пережив лихолетье, народ радовался малейшим достижениям в мирной жизни. И, конечно, в честь них устраивались праздники. Ежегодно по завершении сельхозработ в райцентре проходили, к примеру, выставки, на которые привозили со всей округи лучших коров, овец, свиней и другую живность. Здесь же демонстрировалась и продукция полеводства: картофель, конопля, свёкла, морковь, тыква.
Жители села Кирово и деревни Игино принимались готовиться к выставке задолго до её начала. Не забывали и о художественной самодеятельности, засиживались в избе-читальне до зари, до свету, как, бывало, на «досветках» пряли и вышивали, пели песни и частушки, играли их предки.
В нашем краю в XV-XVI веках поселились выходцы из различных мест Московского государства, конечно, покинув родные края, каждый из них принёс частичку самобытной культуры и в наше Кирово Городище. Их праздничные обряды, традиции и обычаи тесно переплелись с исконными, составлявшими основу культурной жизни наших пращуров.
Но была у нас одна из любимейших забав, о которой нельзя не рассказать особо. Упоминание кулачных боёв и «орловских дубинников» встречаются в различных исторических документах и описаниях начиная с XIV века: о них говорится и в русских летописях, и в сообщениях иноземных послов. Ещё в Несторовской летописи, датируемой 1048 годом, можем отыскать строки о кулачных боях: «Себо не погански ли живемъ… нравы всяческими льстими, превабляеми отъ Бога, трубами и скоморохи. И гусльми, и русальи; видимъ бо игрища уточена, и людей много множество, яко упихати друг друга позоры дебще отбеса замышленаго дела». Об орловских кулачках рассказывают на страницах своих произведений и наши писатели-земляки Николай Семёнович Лесков и Леонид Николаевич Андреев.
В нашей просторной округе, есть где развернуться, показать свою молодеческую удаль. Кулачки происходили повсеместно в Престольные праздники, на Масленицу – под Старогнездилово и Новогнездилово, на Троицу – под Торохово, после Троицы – в старом саду барыни Шеншиной, под Ниживкой – двадцать восьмого июня, на козырного Тихона. В Сычин и Волчий лог, под Мерсияновку собирались на кулачки летом. Много времени утекло с первых кулачных боёв на Руси, но дрались на них мужики и в наше время всегда по старинке, с удалью.
В юности и мне удалось посмотреть на «остаточки» лихой мужицкой забавы. В Кирово Городище продержалась она до 80-х годов XX в. А тогда, в послевоенные годы, бывшие фронтовики являлись показать свою удаль при всех орденах.
Нарядившись в лучшие платья, часу в четвёртом шли поглазеть на кулачки, к примеру, в Волчьем логу и стар, и мал. Девушки форсили, женихов присматривали. Шутками сыпали. Словно из рукава. А уж парни петушились друг перед дружкой!
По лугу прогуливались парочки, плыли паутинки доброй махры, играла гармошка, но вот внезапно раздавался призывный свист, мужская часть гуляющих разбегалась на две стороны (на две «стенки»), гуртуясь вокруг бывалых. В каждой «стенке» выбирался свой непререкаемый «вожак». Обычно им был умудрённый, опытный боец-кулачник, здоровенный, быка с ног свалит, мужик в теле, плечищи – под три мешка.
Девчата, переживая за своих, поднимались на две противоположные горки, меж которыми на широком лугу назревали кулачки. Пока обстановка накалялась, в «стенках», словно в пчелиных ульях, нарастал гул, «сопливые свистуны», малышня «враждующих» сторон, подтравливаемая старшими, выскочив на середину луга, уже петушилась, лупила друг дружку по сопаткам. (А могли выйти и один на один («сам на сам») по бойцу от каждой «стенки». И бились тогда «до трёх раз»).
Вернувшихся с первой стычки, с «затравки», подростков сменяли ребята постарше, но обязательно – холостяки. Наколошматившись, аж в пот кинуло, намутузившись вволю, слизывая с кулаков кровь, молодые драчуны уступали место женатым парням. И только после них в бой кидались, раздувая ноздри, бывалые мужики, у которых давно уж играла в жилах кровь. Слышались слова добродушного мата, и начиналась «сцеплялка-свалка», стенка на стенку! И давай друг дружку по бокам охаживать! Над лугом стоял сплошной гул. Идут стенки, бах-бах-бах по грудям, как по барабанам.
Деревни округи делились на два лагеря. На стороне Кирово бились Игино, Мелихово, Катыши, Цвеленево, Маслово, посёлок Бекин, Старогнездилово, Новогнездилово, Городище. А противниками нашими были кулачники из Звягинцево, Сосково, Мартьяново, Орехово, Рыжково, Гавриловки и Свободной.
 Помню, как волновалась за отца и брата, как старалась отыскать их глазами в общей круговерти, как, поддаваясь кулачному азарту, кричала, свистела по-бабьи, поддерживая своих: «Заходи справа! Навались!» Зачастую бок о бок становились родственники. Так когда-то бились мамин отец, дед мой Булыгин Михаил и братья его Дмитрий, Иван и Яков, стояли за кировцев стеной. Лихими кулачниками у нас слыли братья Василий и Николай Резюкины, Анатолий и Василий Королёвы, Леонов Иван, Лебедев Сергей.
Во время передышек пацанята бегали по лугу, собирали растерянные в бою кепки, рубахи, а зимою – валенки, рукавицы да ушанки. А ещё припоминается, что на кулачках стороны друг на дружку не серчали и дрались всегда честно: лежачего не били, не били и «с крыла» (свои потом разберутся – отлупят), в кулаках ничего не прятали – совесть стыдила. Позор тому, кто утаит кастет или ударит кого-то заведомо слабее себя. Ниже пояса тоже никогда не били. Старались попасть в голову. Лупили и под рёбра – «под микитки», и в солнечное сплетение – «в душу», но только до первой крови. Поднял руку – вне кулачек, не тронут.
Передохнёт, утрёт драчун-кулачник из-под носа юшку и снова – в кучу-малу! Жив курилка! Иногда сторона, взявшая верх, разгоняла противника по деревням, до самых дворов. Кулачки в своё время были настолько популярны, что в них участвовали все мужики, несмотря на ранги и должности. Как-то вышли супротив наших два брата Новиковы из Мелихово, бойцы ещё те. И за ними – стена что надо! Председатель колхоза, соседнего с кировским, Артюхов Алексей Николаевич, увидел, что теснят, и говорит своему водителю: «Возьми бортовую машину, поезжай по нашенским деревням, собери всех, кто может стоять на ногах!» Через двадцать минут, с диким свистом, прямо через борт машины попрыгали в самую гущу свежие силы и разбили противника в пух и прах.
Многие ещё помнят заядлого кулачника, бывшего одесского портового грузчика, Егора Полякова, рубившегося на кировской стороне. В своё время никто против него не мог устоять. Походка у него была, как у тетерева-петуха: руки вечно в стороны растаращены. Рассказывают, мол, решили как-то противники Егора «отгладить». Засели в кустах поджидать его аж шесть человек. Идёт себе Егор, нарядился на гулянку в новом жилете. Накинулись на него – ни жилетки, ни рукавов! Увидали это наши и понеслось по лугу: «Егора бьют!» И встала за удалого кулачника целая армада, не дали в обиду. Он ведь не раз выручал кировскую стенку.
Однажды, помню, в моё уж время, приехал разнимать кулачки участковый Хлюпкин Николай Петрович. Подивились на него обе стороны, мол, а зачем собирались-то? И решили: как только милиционер окажется посреди стенок, устроить кучу малу. Бедный участковый не знал, как вырваться из рукопашной. Поднял пистолет вверх: «Отпустите за-ради Христа! Уезжаю!»
Исстари враги наши дрожали, да и в Великую Отечественную не раз испробовала на себе немчура, когда воины русские, натренированные в дружеских кулачных боях, стиснув ряды, поднимались в жесточайший рукопашный или, окружённые ворогом, становились спиной к спине:

                …Засучивши рукава,
                То – под дых, а то – наотмашь,
                Чаще – в морду бьёт братва!

Русские кулачные бои – не только забава-потеха, но и закалка тела, воспитание воли, укрепление духа сотоварищества, тренировка для защиты себя, своей семьи, дома, своей Родины.

И попеть, поплясать у нас горазды. На балалайках жарили чуть ли не в каждом дворе, но самым заядлым балалаечниками слыли Полетаев Афоня, сестра его Таля и Хлебосолов Алексей. (Ах, как жаль, что теперь этот инструмент почти ушёл в забвение!)
И без гармони на деревне – тоже тоска смертная. Но у нас предостаточно было и гармонистов. Среди них, к примеру, любитель «шуйки» Иван Тихонов, братья Шилкины, выучившиеся игре на баяне и гармошке у своего дядьки Пузанкова Василия Тихоновича, знаменитого до самой Сибири настройщика, изготовителя и виртуозного исполнителя. О нём нельзя не рассказать поподробнее.
Будучи подростком, в четырнадцать лет (в 1925 году) поступил он в платное обучение в Саратове к мастеру по настройке гармоней и баянов. И точно так же, как Ванька Жуков, поначалу, не занимаясь навыками выбранного им ремесла, сновал на побегушках у хозяина, нянчился с двумя его малолетними детьми. Наконец-таки, как пробудилась у мастера совесть, прообучал он Василия аж два года ремонтному делу.
Вернувшись в Игино, женился парень на молоденькой, шестнадцати лет, Ане Шилкиной и занялся изготовлением и ремонтом баянов да гармошек. Любители этого инструмента, оценивая уровень его мастерства, не жалели за Васильеву работу ни денег, ни продуктов, ни какой другой платы. Кроме того – слава его как непревзойдённого в округе баяниста росла день ото дня.
А потом была война. И Василий Пузанков, прихватив гармошку, вместе с односельчанами отправился на призывной пункт, и дальше, дальше с боями по фронтовым дорогам. Тяжелораненого (тогда родственникам позволялось брать на долечивание) увезла его в Сибирь сестра Катерина.
Комиссовавшись, Василий снова принялся за ремонтное дело и остался на жительство в дальних краях… И огорошил! И приключилась с ним невероятная штука: дома к тому времени уж четверо ребятишек, а он возьми да влюбись! Уж такая, говорят, раскрасавица, умница и хозяйка была сибирячка, что не достало у Василия мочи с ней расстаться.
Время шло, и затомилось его сердце, заскучал по родимым детушкам, по стороне своей, по отцу, матери. И приехал Василь Тихоныч на побывку на родину. Приехал, обнял свою четвёрку, хоть какими мерками мерь – рад до смерти, да так при них и остался. И семье на малость, а полегче стало.
 А уж как молодёжь его возвращению обрадовалась! Нога у него не заживала долго (правую пятку осколком напрочь скосило), пока-пока он «на улицу» доберётся. Так девчата что придумали: усадят музыканта на санки, баян на колени и катят по улице. Василь Тихоныч играет, а они по очереди на всё Игино «страдают»:

                С неба звёздочка упала
                Прямо Гитлеру в штаны!
                Разбомбила, что там было,
                И настал конец войны!

 Пела песни, страдала частушки после большого крестьянского дня неугомонная кировская и игинская послевоенная молодёжь. Собиралась в клубе, устраивала к праздникам концерты. А завклубом, закончив десятилетку, работала в Кирово старшая дочка Михаила Булыгина Клава.