Кот

В полумраке комнаты, где лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях, лежал кот. Не просто кот, а кот с большой буквы, как он сам, наверное, думал. Его звали Мурзик, но это было лишь формальное имя, данное ему людьми, которые, как известно, склонны к излишним условностям. Мурзик же был существом самодостаточным, живущим по своим, кошачьим законам.

"То-то и оно," – пронеслось в его кошачьей голове, когда он наблюдал за игрой теней на стене. Это было его любимое выражение, которое он, конечно, не произносил вслух, но которое идеально отражало его мироощущение. Всё было именно так, как должно быть, и не иначе.

"Верно," – подумал он, когда одна из теней приняла очертания чего-то знакомого, но неуловимого. Он не знал, что это, но чувствовал, что это важно.

"Про Христа — это отдельный разговор," – мелькнула мысль, когда он вспомнил, как хозяйка иногда читала вслух старые книги. Он не понимал слов, но чувствовал интонации, которые вызывали в нем странные, неведомые эмоции. "Про Иисуса из Назарета, еврея, его очень хорошо слушали. Просто распяли на кресте. Плач еврей. Про которого ты слышал." Он не слышал, конечно, но чувствовал отголоски чего-то печального, чего-то, что вызывало в нем желание спрятаться под диван.

"Извини. Ты же не человек, ты кот." Эта мысль была для него самой очевидной. Он был котом, и это было прекрасно. "А коту надобно ходить вокруг дуба день и ночь без слёз, да сказки слушать." Он любил ходить вокруг старого дуба во дворе, особенно ночью, когда мир затихал, и только шелест листьев нарушал тишину. Сказки он слушал, но не те, что рассказывали люди. Его сказки были в шорохе травы, в полете мотылька, в тихом дыхании спящего мира.

"Возлюби врага своего, ибо кто ближе всего к тебе самому?" Эта фраза, услышанная от хозяйки, заставила его на мгновение остановиться. Враг? Кто его враг? Он огляделся. Никого. Только он сам, его тень, его мурлыканье.

"Молчи, не думай. Это пауза." Он послушно замолчал, перестав даже мурлыкать. Пауза. Он любил паузы. В них было что-то глубокое, что-то, что позволяло ему почувствовать себя по-настоящему живым.

"Ответ: ты сам. Твоё тело, разумное. Ибо враг с тобой всегда рядом, днём и ночью, ближе нет никого — это ты сам, кот, без роду и племени." Он задумался. Враг в себе? Это было странно. Он чувствовал себя цельным, единым. Но если подумать... иногда он сам себе мешал. Когда хотел поймать ту самую, ускользающую мышь, или когда ленился встать с теплого места.

"Ты же сам по себе, уважаемый кот, гуляешь где хочешь. Потому и не слышишь, и не видишь врага своего в себе самом, себя самого." Это было верно. Он был свободен. Он гулял, где хотел, когда хотел. И в этой свободе он не видел никакого врага.

"Улыбнись. Продолжай мурлыкать, мяукать, да ходить где попало." Он не мог улыбнуться в человеческом понимании, но его усы дрогнули, а мурлыканье стало чуть громче. Он продолжил ходить, исследуя каждый уголок комнаты, каждый запах, каждый звук.

"Благодарю за ответ. За ответ — кота, но не человека. С тебя и этого достаточно: ты прочитал, увидел, ты услышал только себя самого, не меня." Он почувствовал, что его поняли. Не его слова, а его суть. Его кошачью сущность.

"Если ты понимаешь, о чём я тебе, письменную речь мою тебе говорю. А голос ты слышишь только свой, для себя самого, мурлыка ночной." Он не понимал письменной речи, но чувствовал, что слова, обращенные к нему, были не просто звуками. Они были посланием. И да, он слышал только свой голос, свой внутренний мир, свое мурлыканье, которое было для него самой важной музыкой.

"Прекрати. Гляди, вон там, рядом с тобой мышь, твой ночной бутерброд. Лови."

Мурзик прищурился. В полумраке действительно мелькнуло что-то маленькое и юркое. Инстинкт взял верх. Он припал к полу, напряг мышцы, готовясь к прыжку. Но тут же вспомнил слова: "Да, так ты ловить не умеешь."

Он остановился. Действительно, в последнее время он стал ленив. Мыши сами стали попадаться ему на пути, или хозяйка подкладывала что-то вкусное. Охота превратилась в игру, а не в необходимость. Он вспомнил, как раньше, будучи котенком, он часами мог выслеживать добычу, как азартно бросался на нее. Сейчас же...

"Доброе утро," – прозвучало в его голове, хотя за окном была глубокая ночь. Это было скорее состояние, чем время суток. Состояние пробуждения, осознания.

"Зажравшийся, обленившийся кот..., это просто чудо природы...." Слова, сказанные с легкой иронией, но без злобы. Он почувствовал, что его не осуждают, а скорее удивляются. Удивляются его кошачьей природе, которая, несмотря на все человеческие попытки ее обуздать, оставалась дикой и свободной.

Он снова посмотрел на место, где мелькнула мышь. Она уже исчезла. Может, и к лучшему. Сегодня он не был настроен на охоту. Сегодня он был настроен на размышления.

Он потянулся, выгнув спину дугой, и тихонько зевнул, обнажив острые зубки. Затем, не спеша, направился к окну, где лунный свет падал на пол. Он уселся, свернувшись клубочком, и уставился на игру теней.

"То-то и оно," – снова подумал он. Всё было именно так, как должно быть. Он был котом. Он был собой. И в этом была вся суть. Он не нуждался в словах, чтобы понять. Он чувствовал. Он видел. Он слышал. И этого было достаточно.

Он закрыл глаза, позволяя себе раствориться в тишине ночи, в мягком мурлыканье, которое теперь звучало не как ответ, а как самодостаточное существование. Он был котом, и это было его единственное и главное предназначение. И в этой простоте, в этой самодостаточности, он находил свое истинное счастье.