Д. Часть пятая. Глава четвёртая. 2

     Слово «воплощение» повисло в воздухе, тяжёлое, непрозрачное. Домани слышал своё собственное громкое дыхание в наушниках. Он видел, как оператор второй камеры медленно поворачивал ручку зума, приближая лицо Анастаса. На огромном мониторе за пультом это лицо заполнило весь экран — спокойное, без единой морщины, с глазами, которые смотрели прямо в объектив, будто видя каждого зрителя по ту сторону.
     «Ты теряешь нить, Саша, — прошипел в наушнике голос режиссёра. — Верни его к конкретике, к мерам, к полиции».
     Но конкретика уже тонула в холодной метафизике. Анастас отвечал на вопросы, но ответы эти были похожи на кристаллы, выращенные в стерильном растворе отвлечённых категорий. Они были безупречны, в том-то и проблема, к ним было не подкопаться.
     Взгляд Саши скользнул в зал, остановился на Татьяне. Она сидела неподвижно. Её руки теперь лежали на коленях, ладонями вверх — странный, открытый, почти молитвенный жест. Её глаза, широко раскрытые, смотрели не на Анастаса, а на что-то позади него, на тёмную стену за декорациями. Строго говоря, она действовала по инструкции, ждала своего момента. Но момент этот, по плану, должен был наступить позже, после получаса «мягкого» разогрева, общих вопросов. Сейчас было ещё слишком рано, слишком опасно. Только какой, к чёрту, мягкий разогрев? – подумалось Домани. – Она давно уже перестал быть и мягким, и разогревом.
     Анастас меж тем снова навёл луч своего взгляда на Татьяну. Он начал действовать, и следовало во что бы то ни стало помешать ему. План трещал по швам, и единственной возможностью было выйти из него раньше, чем это сделает противник.
Саша ощутил страшную сухость во рту, неверной рукой поднял стакан, сделал глоток воды. Она показалась ему тёплой и солёной. Ведущий поставил стакан обратно, и неприятный звон стекла о стекло прозвучал неожиданно громко.
     В третьем ряду Даниил Замесов не спускал глаз с Домани. Он видел, как Саша пьёт воду, как дрожит его рука. «Он ломается, — пронеслось в голове у Даниила. – Он-то ломается, а вот этот… только крепчает». Он навёл объектив на Анастаса. Тот сидел в своей выверенной строгой позе, но в уголках губ, почти неуловимая, играла тень удовлетворения. Даниил сделал очередной кадр.
     – Вы говорите о чистоте процесса, о логике явления, – начал ответное наступление Саша, и голос, к его собственному удивлению, у него не дрогнул. Он звучал устало, почти разочарованно. – Но телевидение — это не сфера чистых идей, нам важны человеческие истории. И иногда... самую важную историю рассказывают не из кресла эксперта, а из зала.
     Он сделал паузу, встретился взглядом с Анастасом. Тот не выразил ни удивления, ни протеста, лишь слегка приподнял бровь, как бы приглашая продолжить.
     – В нашем зале сегодня находится человек… – Саша повернулся к камере, жестом приглашая оператора найти Татьяну. Камера номер три зашуршала на своей стойке. –  Женщина, которая... последние недели живёт в особенном состоянии. В состоянии, которое, возможно, ближе к сути происходящего, чем все наши аналитические построения. С разрешения нашего гостя... я хотел бы обратиться к ней.
     Это был захват инициативы, грубый и рискованный. Но что ещё оставалось делать?
     Камера нашла Татьяну. На экране возникло её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но удивительно спокойное. Она знала, что её покажут и ждала этого.
     Даниил припал к глазку объектива. Но снимал он не Татьяну, а Анастаса, стараясь поймать его реакцию на этот внезапный поворот. В глазах гостя мелькнула искра — не гнева, а острого, живого интереса. Как будто шахматист, играющий партию сам с собой, вдруг увидел, что фигура на доске сделала ход по собственной инициативе.
     – Татьяна, – сказал Саша, и голос его смягчился, приобрёл те терапевтические, доверительные нотки, которые он использовал в интервью с жертвами семейного насилия или теми, кто потерял близких. – Вы знаете, почему вас сегодня пригласили?
     Она медленно кивнула, один раз. Её губы чуть дрогнули, но голос, когда она заговорила, был громким и чётким:
     – Потому что я могла быть следующей.
     В зал пронёсся вздох — не шумный, приглушённый, похожий на шелест.
Щелчок камеры Даниила резко прозвучал в образовавшейся тишине. Он снял её лицо в этот момент – спокойное, почти отрешённое, а потом быстро перевёл прицел на Анастаса. Помощник губернатора не шевелился, но его взгляд стал пристальным, изучающим. Он смотрел на Татьяну как на интересный феномен.
     – Почему вы так решили? – спросил Домани, отступая от своего сценария.
     Татьяна перевела взгляд с тёмной стены на Анастаса, посмотрела прямо на него. В глазах её не было ни страха, ни вызова, только странная сосредоточенность, будто она разглядывала сложный прибор.
     – Потому что всё, что происходит... этот разговор, – проговорила она. – Понимаете, ведь дело не в словах, а в том, как... когда они произносятся. В том, кто и какой взгляд кинет на тебя при некоторых фразах... И какие мысли пронесутся у тебя в голове в этот момент.
     Анастас по-прежнему не шевелился. Он смотрел на неё всё с тем же научным интересом, но теперь в этом интересе появился оттенок узнавания. Казалось, он слышит в её словах отголосок собственных невысказанных мыслей.
     – И какие же... какие мысли проносились у вас? – спросил Саша, чувствуя, что передача погружается в какой-то сюрреалистический туман, где его роль ведущего становилась условной.
     Татьяна на секунду опустила глаза на свои руки.
     – Мне думалось, что я... часть сюжета. И в рамках этого сюжета я испытывала страх, но страх, который не был… частью моего сознания. Он был чем-то внешним, обусловленным… Не знаю, понимаете ли вы… Я испытывала чувство вины, но вина эта… была не вполне моей.
     Она снова посмотрела на Анастаса.
     – А потом я поняла, что прислушиваюсь совсем не к тому, к чему следовало бы. Что во мне говорит лишь моя собственная слабость, страх оказаться на виду... И что единственный способ избавиться от страха – это перестать его скрывать, перестать поступать в соответствии с ожиданиями других.
     Татьяна замолчала. Она сказала ровно то, что было заготовлено Маргаритой, но произнесла это не как заученную формулу, а как итог долгого, мучительного внутреннего диалога. Это звучало правдоподобно, на редкость правдоподобно, не преминул отметить про себя Домани.
     Тишину в студии не решалась нарушить даже техника. Все ждали реакции Анастаса.
     Даниил снимал непрерывно, короткими сериями. Он ловил микродвижения лица Анастаса: лёгкое напряжение мышц, почти незаметная складка, возникшая между бровей. Казалось, его идеальная поза на секунду потеряла свою абсолютную геометрию. “Она задела его, — подумал Даниил. – Не испугала, конечно, а… заинтересовала”.
     Помощник губернатора не изменил позы. Он задумчиво смотрел на Татьяну, и в его серых глазах что-то мерцало — не гнев, не раздражение, нечто более сложное.
     – Страх, – произнёс он наконец, и его голос впервые за весь эфир потерял свою гипнотическую ровность. В нём появилась лёгкая, едва уловимая шероховатость. – В известном смысле страх действительно является языком, семиотическим кодом. Но говорить на этом языке – значит признавать его власть. А вы... – он сделал микроскопическую паузу, – вы, кажется, решили сменить язык. Я прав?
     Татьяна понимала, что самый ответственный момент наступил. Она имела наготове фразу, решающую, последнюю, окончательную фразу. Она сделала вдох, первое слово уже готово было прозвучать…
     Даниил затаил дыхание, палец его замер на спуске. Сейчас должно было произойти то самое, ради чего они все тут собрались. План должен был сработать, потому что если он не сработает… Лучше не думать об этом.
     Но ответ Татьяны так и не прозвучал. Прежде чем она успела заговорить, из первого ряда вдруг раздался другой голос. Низкий, намеренно лишённый эмоций, привыкший, чтобы его слушали и чтобы ему повиновались.
     – Разрешите вопрос из зала, Анастас Светозарович?