Суд над Гоголем

(Мистический гротеск в одном акте)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
•  СУДЬЯ (ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР СМЫСЛА): Старик в судейской мантии, под которой проглядывает ряса. В руках у него вместо молотка — тяжелое кадило.
•  НИКОЛАЙ ГОГОЛЬ: Маленький, исхудавший, с острым птичьим носом. Его куртка испачкана сажей, а пальцы дрожат так, будто он всё еще держит спичку.
•  ПРОКУРОР (КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ): Мужчина в строгом фраке, лицо которого напоминает бездушный гипсовый бюст.
•  АДВОКАТ (ЧЕРТОВЩИНКА): Юркий субъект с хвостом, спрятанным в панталоны, постоянно меняющий облик от Хлестакова до Чичикова.

ДЕКОРАЦИИ:
Зал суда, напоминающий старую малороссийскую хату, стены которой обклеены страницами рукописей. В центре — огромный камин, из которого вместо дыма вылетают буквы. Свет колеблется, как от церковной свечи.

СЦЕНА 1

(СУДЬЯ мерно качает кадилом. Дым обволакивает ГОГОЛЯ, который съежился на скамье подсудимых.)

СУДЬЯ: Слушается дело №3. Обвиняемый — Гоголь Н.В. Обвинение: «Литературное детоубийство» (сожжение второго тома «Мертвых душ») и «Предоставление своего разума в аренду силам нечистым».

ПРОКУРОР: (Встает, голос его звучит как скрип музейной двери) Ваша Честь! Перед вами преступник мирового масштаба. Этот человек украл у человечества Небо! В первом томе он показал нам Ад нашей жизни, наши свиные рыла и мертвые души. Мы ждали второго тома! Мы ждали Рая! Мы ждали, когда Чичиков покается, а Россия — преобразится. Но что сделал этот «пророк»? Он поднес спичку к единственной надежде нации! Он сжег буквы, которые должны были стать нашими молитвами! Это акт высшего эгоизма — сжечь то, что тебе уже не принадлежит, а принадлежит Вечности!

ГОГОЛЬ: (Шепотом, не поднимая глаз) Пепел... он чище слов. Буквы лгали. Я хотел написать Свет, а выходила только тень Света. Я хотел вывести Чичикова к Богу, но он упирался, он смеялся надо мной! Мои герои стали жирнее и страшнее, чем в первом томе. Как я мог выпустить это в мир? Это был бы не Рай, это была бы подделка под Рай! Ложная версия спасения!

АДВОКАТ (ЧЕРТОВЩИНКА): (Вскакивает на стол, подмигивая залу) Да ладно вам, Николай Васильевич! Просто признайтесь: я подтолкнул вашу руку. Огонь — мой лучший друг. Вы так боялись меня, так искали меня за каждым углом, что в итоге увидели меня в собственных чернилах. Вы сожгли книгу, потому что испугались, что я — автор второй части, а не вы!

ПРОКУРОР: Вот! Он боялся чертовщины больше, чем любил Истину! Его страх перед «носом», перед «вием», перед мелкими бесами превратил его жизнь в паранойю. Он видел дьявола в тарелке супа! И в итоге он принес в жертву искусству самое дорогое — само Искусство!

ГОГОЛЬ: (Вскакивает, его голос крепнет и становится пугающим) Вы не понимаете! Чертовщина — это не рога и копыта! Это пошлость! Это когда всё «и так далее»! Это когда человек думает, что он жив, а он — пустая оболочка! Я сжег второй том, потому что он был слишком... земным. Я хотел чуда, а получалась литература. А литература — это тоже вид искушения! Я хотел, чтобы Россия вздрогнула от чистоты, а она бы просто прочитала и... пообедала. Огонь — это единственный способ сделать текст абсолютным!

СУДЬЯ: (Останавливает кадило) Николай Васильевич, вы утверждаете, что уничтожение шедевра было актом веры?

ГОГОЛЬ: Да! Я принес рукопись в жертву Богу, чтобы Он простил мне мою гордыню — желание быть Его соавтором. Я хотел стать лестницей в небо, но лестница оказалась гнилой. Я сжег её, чтобы никто не упал.

ПРОКУРОР: Мы требуем приговора! Он лишил нас финала! Мы остались в первом томе, среди коробочек и ноздревых! Мы — вечные мертвые души по его милости!

СУДЬЯ: (Медленно поднимается) Приговор суда: Николай Гоголь признается виновным в том, что полюбил Небо больше, чем бумагу. Приговорить его к вечному сожжению в сердцах читателей. Пусть каждый, кто открывает его книги, чувствует жар того самого камина. Пусть его «чертовщина» напоминает нам о нашей собственной пустоте, а его пепел — о том, как дорого стоит настоящая молитва.

ГОГОЛЬ: (Опускается на колени) Благодарю... Теперь я могу спать?

АДВОКАТ (ЧЕРТОВЩИНКА): (Исчезая в облаке серы) До встречи в третьем томе, Николай Васильевич! Там, где чернила не нужны!

(Стены-рукописи начинают медленно тлеть. Свет становится невыносимо белым. ГОГОЛЬ растворяется в этом свете, оставляя на полу одну лишь обугленную страницу, на которой можно разобрать только одно слово: «Птица-тройка...»)

ЗАНАВЕС.
(с) Юрий Тубольцев