5 Кровь за кровь. Смерть за смерть

В 90-ом году в моей жизни произошла трагедия с непоправимыми последствиями. В нашем, третьем, классе появился новый ученик по имени Рустем, первый из впоследствии наводнивших школу отпрысков новой клептократии. Его отец был официальным торговым представителем Татарстана в Крыму и Украине, владельцем сети заправок Татнефть и законченным ворюгой, о чем знал весь город, но таким, как он, ссы в глаза - божья роса, особенно учитывая развившийся за перестроечное время пиетет населения к деньгам любого происхождения. Жили Вахитовы роскошно: выкупили целый этаж в самом центре города, практически насильно выселив некоторых жильцов. На переменах Рустем со всеми задирался, периодически пожирая бутерброды с черной икрой, а на уроках, поощряемый слащавыми преподскими улыбочками, заливал, что он потомок Чингисхана.

До появления этого отродья моими одноклассниками были сплошь отпрыски советской элиты, вроде сына капитана научно-исследовательского корабля "Ломоносов" и внучки адмирала Алексеева, детей из семей военных, ученых ИнБЮМа, а также поступивших по прописке, тоже в основном из какой-никакой интеллигенции, кроме одного разительного исключения - Сереги по кличке Лыгань, заправского дворового хулигана, но добродушного и душевного, с которым прекрасно ладили. Скоро мы с Рустемом подрались, и, обнаружив полную в этом деле несостоятельность: не умея ни кулаками бить, ни ногами, все время пытался сблизиться с противником, получая кулаком в лицо, - потерпел сокрушительное поражение. Сражение проходило в плотном окружении детей, которые, учитывая мою огромную "популярность", поддерживали моего визави. Училка, тоже настроенная против меня, сказала только: "Не умеешь драться - не лезь".

Ввиду того, что Рустем бил всех, мое положение в классе до поры до времени не сильно пошатнулось. Прихожу как-то после болезни в школу, а Лыгань мне:

- Я Рустема от****ил. Заебал уже.
- Молодец!
- Слушай, если будет к тебе доебываться, скажи - так его отделаю, что мама не узнает.
- Спасибо, но...

В классе все то же самое: Рустем ходит петухом, девки с ним хиханьки-хаханьки, все шестерят. Спрашиваю:

- Лыгань говорит, побил Рустема.
- Ну, тут махач такой был - отфигачил его по полной.
- А че все ему шестерят?

А дело в том, что Сереге было абсолютно положить на то, что будет дальше. Вынудил зарвавшегося мажора за базар ответить, и все на этом. Остальное до лампочки. Никого не строил, плевал на всех: делал, что хотел. Рустем же, наоборот, изо всех сил пыжился показать, что ничего не произошло, и подонки его туда же: ни слова о драке и ни взгляда на Лыганя. Но еще год, пока Серого не выгнали то ли за плохую успеваемость, то ли за Рустема, а, скорее всего, и за то, и за другое, в классе было более-менее спокойно. Одним своим присутствием одергивал выскочку. Когда Вахитов попал под машину с тяжелыми для него последствиями в виде удаленной селезенки, многие из нас, включая меня, были рады, надеясь, что если инвалидом не станет, то хоть в покое оставит. Один Серый прямо сказал: "Чтоб эта падаль сдохла!" И был абсолютно прав, хотя... 

Много думал тогда, как и в последующие школьные годы, желаю ли смерти этому конченому садисту и всякий раз приходил к выводу, что все-таки нет. Для верности даже представлял его висящим на краю пропасти, задаваясь вопросом, вытащу ли, и отвечал положительно. Не из жалости, а потому что ненависти не было. Ну что в нем такого особенного, чтобы голову забивать? Самовлюбленный, властолюбивый нахал, подмявший под себя весь класс, так что почти все наперегонки у него на побегушках, а кто на такое не способен, вроде меня, выживаются в уголок, коридор, столовую - все дальше и дальше. 

С 6-го класса (5-ый мы перепрыгнули) на переменах подвергался беспрестанным оскорблениям, толчкам, пинкам, вещи мои раскидывали, портфель швыряли в окно, и вынужден был ретироваться даже не в коридор, а на черную лестницу между этажами. А у меня был выбор? С возрастом все более худел, хилел и в конце концов до такой степени стал похожим на девушку, что в 13 лет ко мне на улице начали приставать мужики. Ни один человек, познакомившийся со мной в возрасте с 11-ти до 13-ти, сам не догадался, что я мальчик. Как-то в кафе, куда заходил после школы поесть мороженого, какой-то подвыпивший дядька, получив отрицательный ответ на вопрос о том, девушка ли я, не поверил и продолжал меня домогаться. Больше я там не появлялся.

В нашем доме жил мутный тип, по слухам связанный с Поданевым и получивший кличку Камал за то, что курил соответствующие сигареты в севастопольской транскрипции. Он был корейцем и как-то по их народной традиции принялся резать овцу прямо во дворе многоквартирного дома, чего делать не умел, и бедное животное, обливаясь кровью, медленно издыхало на глазах у нас, детей, пока он пилил ему горло тупым ножом. Деньги хранил в больших мешках и все время бухал, созывая к себе всех соседей, не исключая малолеток. Толстый, как оплывший шар, и обрюзгший, он был отвратный, но раз-таки наведался к нему: за столом пьянючие родители наших мальчишек и девчонок, и сами они - все со стаканами. Почувствовал себя не в своей тарелке, но сразу уйти было неловко, и бесцельно бродил по квартире, пока не наткнулся на нажравшуюся вдрызг хозяйку, жена Камала, ползающую на коленях в распахнутом халате, обнажающем ее немалые прелести, на пару с таким же четвероногим "другом семьи". Подозвав меня, спросила:

- Ты девка?
- Нет, парень.
- Да девка, точно девка, - настаивал ее окосевший приятель.
- Докажи, что парень!
- Нет уж, спасибо.
- Слушай, - губы ее заплетаются, - такой красивый мальчик. Давай я тебе денег дам на перемену пола. Хоть сейчас иди, греби!

Я сбежал, а компания продолжала что ни день куролесить. В итоге отец моего лучшего друга стал алкашом, а мать, решив составить ему компанию, чтобы меньше пил, опустилась и скоро умерла. А были благополучной семьей: он - военным и детским, публиковавшимся, писателем, а она - продавщицей в "Детском мире". Папа другого пацана допился до того, что в пьяном виде взял его, 13-летнего, с собой на стройку, позволив полазать - мальчик разбился насмерть. Его похороны - одно из самых муторных воспоминаний моего детства: нелепый оркестр на пустыре под палящим солнцем и безутешный отец, до того наклюкавшийся, что пытался плясать и травить анекдоты. 

Конечно, меня, женоподобного и не умеющего ни драться, ни играть во что-либо спортивное, и во дворе поливали ушатами грязи, но насилия не было. Пацаны, целыми днями балдеющие под "Красную плесень", практиковали на мне свое обсценное красноречие, и в принципе я мог парировать в том же духе, но не умел. Так как друг друга они песочили точно так же, жаловаться было не на что. Конечно, были дни совершенно невыносимые, после которых ненадолго переставал гулять во дворе, но в основном сохранял с ними приятельские отношения, каждое лето что ни день бегая на море и играя в футбол и баскетбол, с чем справлялся из рук вон плохо, но, в отличие от одноклассников, не бравших меня в команду или напрочь игнорировавших, если навязывали, соседские ребята особых претензий не предъявляли, делая скидку на мою неумелость. С одним из них, кстати, самым сильным, родители которого спились, дружил все детство и юность, сохраняя хорошие отношения и потом. Симпатия ко мне не мешала ему временами, в порядке состязания с товарищами, изрядно проходиться на мой счет, но беззлобно. Да и вообще, негатива с их стороны не было.

Они не шестерили и не старались ни унижать, ни выказывать деланное уважение, в противоположность моим соученикам, устроивших у себя подобие ОПГ. Поэтому неоднократно просил родителей перевести меня в их отстойнейшую 14-ую школу, естественно, безрезультатно. Нет, я должен был продолжать мучиться в непревзойденной английской группе с этим гребаным Рустемом, путешествуя на переменах по допотопному зданию на пару со своим рюкзаком. Ситуацию мою усугубляло то, что почти влюбился в парня 15-ти лет, приходившего ко мне играть в приставку. Невысокий и очень симпатичный, с небольшими и правильными мягкими чертами, волнистыми волосами и белой кожей, к тому же интеллигентный и смышленый, это был мой тип. Мы просто сидели рядом, играя и праздно болтая, но находиться вблизи него было очень приятно, и приходил он каждый день. Нас ничего не связывало: ни интересов общих, ни занятий, да и говорить было особо не о чем, - и отец заметил, что у меня с ним какие-то "странные отношения", да и я, понятно, ощущал то же, но отказаться от того, чтобы видеться с ним, не мог. Конечно, у меня были фантазии о девушках, женщинах, и даже очень, но совсем иного рода: со сплошной пронзительной, болезненной чувственностью, пронизывающей до мозга костей, но лишенной чего-либо даже отдаленно похожего на душевную близость и взаимопонимание, причем мечтал я лишь о том, как они грязно домогаются, а я отвечаю, как впоследствии и происходило.

Придя после каникул в 9-ый класс, понял, что дальше так жить нельзя, и вместе с дворовыми приятелями записался в качалку, откуда они скоро сдриснули, а я продолжал упорно тренироваться, дополняя физподготовку отжиманиями и подтягиваниями. Поначалу результатов особо не было, и продолжал блуждать по школе, представляя, должно быть, жалкое зрелище, всякий раз убегая при виде одноклассников. Лет в 30, общаясь с бывшей соученицей, спросил, какие у нее обо мне остались впечатления. "Да никаких, - ответила она, - ты все время молчал". И правда, я замкнулся в себе, ожидая, пока смогу дать отпор этим мудакам. Много думал над тем, стоит ли, сцепившись с Вахитовым, постараться избить его. Ничего невозможного в таком сценарии не было, но дальше-то что? Я был пока что слабее большинства парней в классе и, если бешенство и могло помочь мне победить, то эти шавки все равно сгруппировались бы вокруг своего пахана, и не мог же я набрасываться на каждого. Нет, я должен был собираться с силами, что и делал.

Стать одним из них мне и в голову не приходило, так как презирал этих шакалов. Когда Рустема не было, ко мне почти не цеплялись, но стоило ему появиться, опять проходу не давали: шавки, да и только. Вдобавок, я и человеком себя не чувствовал. Когда в 9-10 лет стал проигрывать одну драку за другой, встал перед выбором: учиться драться, так как только так можно было завоевать положение в классе, или замкнуться в себе. Выбрал последнее, забив на социум, причем основательно. Начал читать литературу о животных, найдя среди них желанный мир, где побеждает сильнейший, а не наглый и научившийся размахивать кулаками. В моем понимании между силой и дракой - дистанция огромного размера: в отличие от драчливого, сильному не нужна злость, которой у меня ни к кому не было, поскольку ставил себя слишком высоко. 

К 13-ти годам, увлекшись антропологией, понял, что человек - тоже животное, причем опасное, и Аттила из "Самоволки" стал моим кумиром. Как он специально пропускал удары, чтобы потом буквально разорвать противника - о, как я мечтал стать таким... Без злости, без ненависти, а как лев с добычей: сокрушить и уничтожить, наслаждаясь видом, запахом, вкусом растерзанной плоти. Читая сотни книг по биологии, для чего пользовался библиотекой проживавшего в нашем городе членкора Академии наук, смаковал всевозможные подробности борьбы за существование. Особенно привлекали тупиковые ветви человеческой эволюции, пошедшие по пути физиологической, а не культурной, адаптации к окружающей среде. В 10-ом классе на первом же уроке физкультуры подтянулся 18 раз, а к зиме стал сильнее всех одноклассников. Мог тогда сдружиться с Вахитовым, но было от него тошно, и к тому же, увидев, какой он на самом деле дохляк, на кой хрен он мне сдался? Он продолжал подтрунивать надо мной на расстоянии, но не будешь же бить человека за сказанное в шутку и к тому же вполголоса. Во дворе было проще: когда парень по кличке Тарэн, на несколько лет меня старше, подошел сзади и сделал удушающий, схватил его за шею и перекинул через себя - больше никто не лез.

Когда пришел в 11 класс, увидел, что вокруг дети, но решил для проформы все-таки врезать этой твари. На биологии он, задержавшись у моей парты, коснулся лежащего передо мной учебника и начал что-такое такое говорить, чтобы задеть. Дернулся как ошпаренный и послал его матом. И все, как ветром сдуло. Потом делал вид, что меня не существует. А проучился я всего несколько недель, сдав последний год экстерном. Физкультуру не сдавал вообще: сказал только, сколько беру в жиме лежа. Вот и вся история. Но сволочь эту на всю жизнь запомнил: бесконечные понты, вранье, и все на публику - чтобы застолбить себе место наверху социальной иерархии - вертикали шестерок. В классе шестом как-то спросил у него, как будет какое-то слово по-английски - он ответил. Потом дома смотрю в словаре - ничего подобного. Прихожу и спрашиваю, в чем тут дело. "Нет, - говорит, - правильное я слово сказал: у меня в словаре так". А так как сморозил он полнейший бред, я ясно понял, что это ничтожество из штанов вылезет, чтобы не упасть в грязь лицом. И так во всем: после школы - сплошной дерибан и понты. Как Крым присоединили к России, с папашей на пару за бесценок скупили для татарстанской "федерации профсоюзов", т.е. клана Шаймиева, санаторий "Форос", причем на аукционе были только они двое - победил младший. На виду у всего Крыма, беззастенчиво, но говорю же: таким ссы в глаза - божья роса. Главное, чтоб выглядело прилично, и все вокруг подхалимничали.

Качалка мне потом в барах пригодилась, когда удары в лицо были, как комариные укусы, и предпочитал не бить первым, чтобы выждать момент. Но иногда приходило в голову, что, может, Лыгань был прав, и нужно было любой ценой избить Вахитова тогда, в детстве, как это сделал он. Долгое время не понимал, кто такие гопники. Слово знал, а значения его - нет. Потом только понял, что на гопников, правда, более криминализованных, походили мои приятели, с которыми шлялся по злачным местам. Тот же Витек, мой закадычный московский друг, несомненно, вышел из этой среды, оставившей на нем свой отпечаток: жил по понятиям, мог чуть не до смерти напугать человека одним базаром, а если что, бил колюще-режущим. Но какой хороший был человек! А Дима, рано ушедший, Юра. Дорогие мне люди, к которым до сих пор храню теплоту в сердце. 

У Сергея Добротворского есть синопсис 1996 года под названием "Снежные люди". Там некий мажорный археолог приезжает в глубинку, чтобы быть убитым с сотоварищами местной нациствующей гопотой. Таким же было и мое впечатление о России в конце 90-х - начале 2000-х, но с противоположным знаком. Московская золотая молодежь была, понятно, либеральной, студенты МГУ - леваками, а народ из провинции, с которым общался, в принципе совсем не против нацизма. По крайней мере, носясь с этими теориями и всем и каждому их проповедуя, со стороны этой последней категории отпора особо не встречал. И что они в Союзе видели, кроме очередей, дефицита и бедности, а от пришедших к власти либералов - шиша с маслом? На кой им Путины, Ельцины, Зюгановы, не говоря уже о Немцове и ко? Нет, люмпенизированной массе нужна была объединяющая идея, и, как тогда считал, ей может быть только национал-социализм.

В "Упыре" того же Добротворского, снятого в 1997 г., показано, как на смену старым ворам приходят новые беспредельщики, сплоченные упырем. Я так и думал: нужна идея  - прямо руки чесались. Но в фильме бездушный мент или, скорее, чекист мочит всех - лишь финал остается открытым. Теперь мы его знаем: выжила ГБ-шная сволочь. Проще говоря, коррумпированное ворье. Такое, как Рустем и его папаша, и шестерящие им, особенно один бывший одноклассник, наворовавший миллионы в "Укроборонпроме", причем тоже на глазах всей страны: исчерпывающие доказательства налицо, - и ничего. Но зато какие патриоты! Один - России, другой - Украины. Самое поразительное, что наш Главный - как и противоположный, но хрен с ним, - крышующий дерибан что в Крыму, что по всей стране, насквозь лживый, которому место за решеткой за бездарнейшим образом просранную с первого же дня войну с Украиной, по ящику выглядит молодцом и собирает под знамена бессмысленной, бездарной и бесперспективной бойни сотни тысяч обманутых им людей - пушечного мяса, которым башляет украденные у них же деньги! Фантасмагория.

В соцсети есть страница Лыганя, все еще свежего, хоть и повзрослевшего и, как кажется, отмотавшего срок. Фотографии там десятилетней давности и среди них, всего штук двадцати, есть несколько с его, видимо, любимой женщиной, скромной и очень миловидной. На одной, которую прикрепляю, она позирует с ребенком на фоне надписи "Кровь за кровь. Смерть за смерть". Что ж, Серега, ты остался верен себе. Если бы каждый, беря с тебя пример, не шестерил, как весь наш класс, или самоизолировался, как я, а последовательно бил морду вахитовым, имя которым легион, как это сделал ты, у  нас бы не было ворья во власти, даже "патриотичного". Удачи тебе!