4. Безгосударство

4. БЕЗГОСУДАРСТВО. О смерти правительницы Елены никто на Руси Матушке особо не скорбел, кроме разве её фаворита Оболенского и сына Ивана. Им всем – этим «не скорбящим» - ещё не раз придется горько пожалеть о её безвременной кончине.

Несколько дней прошло в неизвестности и тишине. Правительница умерла, Иоанн был ещё мал, а значит пришла пора боярам править страной. Такое положение вещей не могло не прийтись им по вкусу. Уже на седьмой день после кончины Елены выходец из суздальско-нижегородского княжеского дома, Василий Васильевич Шуйский, склонил на свою сторону большинство бояр и объявил себя главой правления. Василий был крайне энергичен, умен и скор на расправу. В свое время он прославился тем, что, будучи наместником Василия III в только что отвоеванном у католиков Смоленске и прознав о заговоре местной знати в пользу Литвы, велел своим людям всех заговорщиков изловить и развешать по стенам, дабы литовские воеводы, наступавшие на город, знали, что крепость сдана не будет. В итоге, врага в Смоленск Василий Шуйский тогда не впустил. Вот и теперь он начал действовать решительно и жёстко, как привык. На глазах восьмилетнего Ивана был схвачен, избит и отправлен в темницу фаворит почившей правительницы Оболенский, часто игравший с мальчиком и пользовавшийся его любовью. В тюрьме Оболенский умер уже через несколько недель от голода. Сестра Оболенского и любимая нянька Ивана, Аграфена Челяднина, была сослана в Каргополь и пострижена в монахини. На слезы ребенка никто никакого внимания не обратил. И наоборот, заключенные в правление Елены князья Иван Бельский и Андрей Шуйский были выпущены на волю.

Немедленно была восстановлена власть опекунского совета, учрежденного после смерти Василя III и отодвинутого от дел управления страной Еленой и Оболенским. Там были всё те же лица, за исключением Михаила Глинского. Свершилось, наконец, тайное, тщательно скрываемое от посторонних глаз стремление «лучших людей» избавиться от жёсткого и иногда даже жестокого контроля со стороны потомков Даниила Московского.  Вся власть в стране отныне принадлежала им и только им – боярам. И почти сразу выяснилось, что интересы государства или даже интересы их собственного боярского сословья этих ребят волнуют мало - куда меньше, чем личные мечтания, корысть, взаимные мелочные обиды, межклановые или внутриклановые склоки, в которых не было места каким-то масштабным идеям, требовавшим от них общих усилий и больших вложений. «Всякий пекся о себе, а не о земле и государских делах» - печально запишет потом летописец.

С того времени и сама Дума и всё государство стали подвластны Шуйским: Василию и его брату Ивану. Отныне Шуйские могли гордится собой – они, как и потомки Даниила, были Рюриковичами и вели свой род от Александра Невского, но лишь сейчас они смогли восстановить «справедливость» и приблизиться, наконец, в верховной власти. Только род бояр Бельских мог ещё поспорить с ними знатностью и мог претендовать на власть. Эти потомки Гедемина были сильны своей сплоченностью и потому крайне опасны. Опасны они были ещё и  тем, что, не будучи сами Рюриковичами, они, пусть и вынужденно, но действовали от имени законного русского государя - маленького Иоанна. Он был им нужен живой и здоровый в качестве знамени. Кроме того Бельские смогли заручиться поддержкой митрополита Даниила и сумели перетянуть на свою сторону весьма влиятельного при дворе думного дьяка Федора Мишурина. Шуйские на первых  порах пытались заключить с Бельскими что-то вроде «джентельменского» соглашения, выпустив из темницы Ивана Бельского, но очень скоро об этом пожалели. Выбравшись на свободу, Иван тут же вступил в борьбу за место под солнцем, причем делал он это открыто, стараясь продвинуть в высшие эшелоны власти верных ему людей, за что вскоре вновь оказался за решеткой. Советников его разослали по дальним городам, а дьяку Мишурину и вовсе отрубили голову безо всякого суда и даже намека на хоть на какое-то следствие. Брат Ивана Бельского, Дмитрий, во всё это не полез, решил выждать, посмотреть, чем дело обернется.

Дело обернулось тем, что в октябре 1538 года уже считавший себя почти царем Василий Васильевич Шуйский неожиданно взял, да и скоропостижно помер. Сам ли помер, или помог кто - сие не ведомо, хоть слухи по Москве ходили разные. Освободившееся место возле осиротевшего властного кормила тут же занял следующий по старшинству в клане Шуйских, Иван. Первым его «государевым» решением стало отстранение от дел явного сторонника Бельских, митрополита Даниила, которого Василий тронуть не посмел. Даниила «уговорили» подписать грамоту об отречении, причем составлена сия грамота была в самой оскорбительной форме. Ну кто, скажите на милость, будет вспоминать о каком-то грехе и о каком-то там Боге, когда речь идет о деньгах и о власти? Новым первоиерархом в нарушение всех правил и устоев был избран троицкий игумен Иоасаф Скрыпицын. Русская Церковь, не решившись вступить в спор со светскими властями о судьбе своего руководителя, вступила в период глубокого упадка, стремительно теряя свой авторитет и ранее присущую ей определенную независимость.

Иван Шуйский повелевал, как деспот, которому нравится бонусы, какие дает человеку высшая власть, но не нравятся нудные государевы обязанности. Юного Иоанна Шуйский попросту презирал: вел себя с ним нагло, никогда не вставал при его появлении, при разговоре опирался на его постель, что в те времена приравнивалось чуть ли ни к богохульству, сидя в его покоях, клал ноги на кресла.

Казну государеву Шуйские немедленно разворовали. Их сторонникам  так же разрешалось такими понятиями, как закон и обычаи, себя особо не сдерживать. Дела в стране разладились совершенно. Боярин Андрей Михайлович Шуйский и князь Василий Репнин-Оболенский, сидевшие наместниками в Пскове, установили жесткие поборы, поощряли доносы, требовали даров от богатых и бесплатной работы от бедных. Как итог, население начало разбегаться в соседние волости и даже в Литву. Многолюдный Псков вскоре опустел совершенно. В других волостях было не лучше. Архитектор Петр Фрязин, принявший православие и женившийся на русской, бежал от этого неустроения в Ливонию и там жаловался: «Государь нынешний мал остался, а бояре живут по своей воле, и от них великое насилие, управы в земле нет никому, между боярами самими вражда, и уехал я от великого мятежа и безгосударства». От всего этого вселенского разбоя не пострадал тогда один лишь Новгород. В северной русской столице у Шйуских было много сторонников, и их число, видимо, решили поборами и мздоимством не сокращать.

К внутренним грабителям и мздоимцам добавились внешние. Шуйский боялся лишний раз задирать соседей и терпел, когда казанцы начали разорять порубежные земли, боялся, что слишком активным противодействием он раздражит крымского хана Саип-Гирея, который слал в Москву гневные письма с требованием Казань не трогать. Два года татары беспрестанно свирепствовали в окрестностях Нижнего, Балахны, Мурома, Мещеры, Гороховца, Владимира, Шуи, Юрьевца, Костромы, Кинешмы, Галича, Тотьмы, добирались до Устюга, Волгды, Вятки, Перми. Они приходили толпами и, не встречая организованного сопротивления, жгли, убивали, брали пленных, насильничали.

Перемирие с крымским ханом так же не означало, что «украина» Русского государства оказалась в полной безопасности. Уже в октябре 1539 года «приходил Имин-царевич с многими людьми крымскими на Каширские места. И в то время вышел из Рязани великого князя воевода князь Семен Иванович Микулинский и пришел под крымских людей, языков поимал и к великому князю на Москву прислал, а иных в загонах татар побил. А царевич много попленил за небреженье наше».

Так как перемирие с Крымом было в действии, 21 ноября «послал князь великий в Крым к Саип-Гирею царю своего сына боярского Гаврилу Янова с грамотою, а писал великий князь в грамоте, что царь свою неправду учинил, сына своего посылал украинные места воевать». Крымский хан, как поступали обычно в таких ситуациях все его предшественники, не мудрствуя лукаво, ответил, что «сын его приходил под великого князя украины без его ведома». В итоге московскому правительству этим корявым объяснением пришлось удовлетвориться, если не сказать вернее – пришлось утереться. В действительности же есть все основания полагать, что тот поход хан санкционировал лично. Недаром в январе 1540 года польский король благодарил его за то, что «сына своего Емин-Гирея с войском в землю того неприятеля нашего московского воевать послал». Впрочем, в Москве давно привыкли к подобному вероломству. Клятвам крымских ханов верить не приходилось. Заставить же их выполнять свои обещания можно было только силой оружия. А вот как раз на это Иван Шуйский и не был способен. Говорят, что он даже хвастался перед ханом своим долготерпением и тем, что он никак не отреагировал на проказы крымского царевича Иминя в Каширских землях.