Senex. Книга 2. Глава 18

Книга Вторая. Трудоголики и алкоголики

Глава 18. Злобные шуты

Но было бы лучше так сказать: «Познающий ходит
среди людей, как среди зверей».
Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

          1 января каждого года Василий Порфирьевич чувствовал себя опустошённым, и его это уже давно не удивляло. После бурного веселья в Новогоднюю ночь, сопровождавшегося обильной выпивкой, вкусной едой и сильными позитивными эмоциями, в это знаменательное утро он неизбежно проваливался в эмоциональную яму, и чем веселее было ему в Новогоднюю ночь, тем более опустошённым он чувствовал себя в первый день Нового года. Мёртвая тишина во всём доме, которая встречала его утром, резко отличалась от ночного грохота фейерверков в их дворе и развлекательных передач по телевизору. А когда он выходил на улицу прогуляться, то его встречали унылые пустынные улицы, потому что все люди отсыпались после бурной Новогодней ночи. И каждый раз в первый день наступившего года Василий Порфирьевич испытывал в груди щемящее чувство пустоты и одиночества.
          «Возможно, щемящее чувство пустоты и одиночества — это первая в Новом году моя собственная эмоция, за которой последуют остальные сильные эмоции, - размышлял Василий Порфирьевич, глядя из окна на пустынный двор. - А за новыми эмоциями неизбежно последуют новые мысли. Я надеялся обрести общение на работе… А вместо общения снова оказался в полном одиночестве, и вокруг меня только враги. И я уже начинаю думать, что одиночество – это естественное природное состояние человека, поэтому я не должен бояться своего одиночества. Ведь в утробе матери человек находится в одиночестве. Потом, когда мужчина взрослеет и выходит из-под контроля и защиты своей матери, он снова оказывается в одиночестве. И когда я приехал в холодный и неприветливый Ленинград, я снова оказался один, несмотря на множество знакомых, и мне было тоскливо и одиноко. Потом я познакомился с Аней, мы поженились, и чувство тоски и одиночества в моей груди постепенно ушло. Значит, каждый человек, осознанно или неосознанно, всю свою жизнь пытается избавиться от чувства одиночества, от чувства отчуждённости, которые периодически начинают одолевать его. И сейчас в моей жизни наступил именно такой период. Не является ли зарождающееся чувство любви к людям и к самому себе причиной щемящего чувства в моей груди? Не являются ли причиной этой любви негативные эмоции и страдания, которые я получаю от людей?»
          Новогодние и Рождественские каникулы Василий Порфирьевич и Анна Андреевна провели тихо и спокойно, накануне выхода на работу Василий Порфирьевич помыл себе пять яблок, по одному яблоку на каждый рабочий день, и положил их на стол сушиться. Анна Андреевна увидела яблоки и предъявила ему претензию:
          - Я вижу, что на столе лежат твои яблоки... А моих там нет...
          Василий Порфирьевич понял, что жена в этот момент почувствовала себя брошенной, потому что он был слишком озабочен мыслями о предстоящей работе и не догадался проявить о ней заботу. Это была страшная ошибка, и он постарался её исправить: спросил, сколько ей нужно яблок на работу, помыл их и положил сушиться рядом со своими.
          В первый рабочий день 2016 года сотрудники ПДО поздравили Королёву с юбилеем, ей исполнилось 60 лет. Гайдамака не пришёл поздравлять её, поручил это Емелину… И Королёва уже не боролась ни за то, чтобы начальник её непременно поцеловал по случаю юбилея, ни за то, чтобы он её хотя бы поздравил с этим юбилеем. Королёва была уже не та, что прежде, и Василий Порфирьевич знал причину этого преображения: она лишилась своего главного ресурса – верного раба Пешкина, которого она безжалостно эксплуатировала. Без него она стала пустым местом. Королёва заказала много пирогов, сразу после поздравления все разобрали пироги по комнатам, и на том «веселье» закончилось.
          Капелькиной не было, она была на сессии, и Рогуленко заметно повеселела. Но прошло несколько дней, и Рогуленко стала вспоминать  Капелькину каждый день, она без устали рассказывала, как Гайдамака кричал на неё, распекая «за эту девушку», и во всеуслышание твердила, какая она плохая:
          - Она после института сидела на шее родителей, а теперь работает у нас. 
          У Рогуленко воспалилось колено, она еле ходила… Но всё равно продолжала всех контролировать. Когда Даша решила поработать в субботу, Рогуленко стала возмущаться:
          - Интересно, зачем Даша вышла? Разве у неё есть работа?
          Даже теперь, когда у самой Рогуленко не было работы, она пребывала в уверенности, что работа есть только у неё одной, а все остальные - бездельники.
          Василий Порфирьевич никак не реагировал на испражнения злобы Рогуленко, потому что он для себя решил: «Отказывая в общении человеку, совершившему против меня агрессию, я лишаю его возможности почувствовать себя виноватым передо мной. Не позволяя моему обидчику почувствовать свою вину, я навечно запечатываю его злобу в нём самом».

          * * *
          В начале февраля Грохольский пришёл в комнату 221 и громко сказал Василию Порфирьевичу:
          - Скоро придёт жизнерадостная Яна... Будет тебе спину греть… Ха-ха-ха!
          Василий Порфирьевич понял, что Грохольский это сказал, чтобы позлить Рогуленко: «Наши "тяжеловесы" друг друга стоят. Почему Рогуленко не возмущалась, когда сотрудник бюро МСЧ Булыгин устроил публичные демонстративные ежедневные целования взасос с Королёвой? Для молодёжи это был настоящий призыв к разврату, но Рогуленко никак не отреагировала... А теперь эти старые развратники возмущаются развратом молодой Касаткиной, да ещё и лживо обвиняют в разврате Капелькину! Насколько я знаю, такое поведение наказуемо».
          И Грохольский, как рассудил Василий Порфирьевич, всё же понёс заслуженное наказание за то, что болтал лишнее: выпивая в диспетчерской с Полянским, который находился на дежурстве, Грохольский сломал передний зуб. И Василий Порфирьевич теперь на полном основании мог называть его обидной кличкой Щербатый, особенно когда он смеялся… А щербатый – значит, ущербный. 
          В 2016 году соседи Василия Порфирьевича по комнате продолжали откровенно бездельничать, и безделье неизбежно накладывало на их поведение свой отпечаток. Пятница ещё была в самом зените, впереди маячили два выходных дня… А Рогуленко уже начала сокрушаться:
          - В понедельник снова на работу!
          Костогрыз, как и в прошлом году, пристально следил за Василием Порфирьевичем, надеясь поймать момент, когда его пожилой сосед по комнате заснёт «за рулём».
          «Костогрыз торопится обсмеять всё, чего он не понимает и не пытается понять, - подумал Василий Порфирьевич. – Но сейчас вся молодёжь такая… И, может быть, для них безграмотность и бескультурье является спасением. Сознание нашей нынешней молодёжи сильно запрограммировано на материальные ценности, подобное сознание очень консервативно, оно не готово для духовного роста, и знания для подобного сознания очень опасны».
          У Костогрыза появилась ещё одна синяя кружка, но уже с надписью «The Boss», появилась она после того, как Чухнов передал ему заказ Василия Порфирьевича, и он стал ходить на совещания в Отдел Строителей заказов.
          После работы Грохольский и Костогрыз пошли есть вкусные  шашлыки из баранины, Василия Порфирьевича они тоже приглашали, но он отказался, ибо для него подобные развлечения уже стали историей, поскольку отношения с женой для него были важнее всех остальных отношений.
          Самого Василия Порфирьевича технологи завалили новыми технологическими нарядами на корветы, и в понедельник он снова впрягся в эту повозку. «Теоретически, можно укомплектовать весь отдел одними лизоблюдами вроде Емелина или “молодыми перспективными специалистами” вроде Гниломедова или Костогрыза, как этого упорно добивается Гайдамака... Но ведь кто-то же должен работать! - невольно подумал Василий Порфирьевич, глядя на изнывающего от безделья Костогрыза. - Мои сослуживцы бездельничают, а я активен. Даже если мне скоро придется уходить, для меня важно, что я активен, потому что этот навык мне необходим даже на пенсии. Ещё недавно я жалел о том, что ушёл с Балтийского завода, лишился карьеры и хорошей зарплаты… Но мог ли я, оставшись там, стать таким, какой я сейчас? Нет! Ведь там моим главным навыком было бездействие, пассивность, иждивенчество, порождённые социалистической уравниловкой. И только здесь мне удалось изменить свою карму. Потом я уродовался на своей даче и сорвал поясницу. Зачем всё это было нужно? Да затем, чтобы исправить свою карму. Ведь я с детства был настроен негативно в отношении всякого труда, потому что родители силой заставляли меня работать, подавляя мою волю. Родители постоянно оставляли меня дома одного, чтобы я занимался — уроками, музыкой — и моё желание вырваться на улицу, к друзьям, стало главной мечтой, моей душевной болью, а дом стал для меня тюрьмой. Родители всегда заставляли меня помогать им в нашем деревенском хозяйстве, и в этом они очень часто перегибали палку. С тех пор любая работа стала для меня тюрьмой, и я стремился удрать из этой тюрьмы, то есть отлынивал от работы… А сейчас я работаю добровольно, меня никто не заставляет работать.
          Я считаю, что на меня снизошёл Божий Дар – я обрёл такое ценное качество, как работоспособность. Я могу систематически трудиться, не прилагая при этом особых усилий воли. Энтузиазм приходит ко мне вместе с работой, и удовлетворения от работы мне вполне достаточно, чтобы оправдать затраченные усилия. Работоспособность появляется в результате регулярного упорного труда, и на это не способен нетрудолюбивый человек».
          Весь день Василий Порфирьевич упорно работал, а вечером он с Анной Андреевной посмотрел по телевизору фильм о трагической судьбе поэта Осипа Мандельштама, и настроение испортилось у обоих.
          - Руководители страны в очередной раз обманули нас! – стала жаловаться Анна Андреевна. – Наши скудные сбережения неуклонно обесцениваются, потому что миром всё больше управляет хаос.
          Василий Порфирьевич расстроился даже сильнее жены, но нашёл в себе силы попытаться успокоить её:
          - Я с тобой согласен, это очень печально…  Но разве может наша страна жить прежней сытой жизнью, когда против нас ополчился «весь цивилизованный мир», который хочет нашего полного уничтожения? В этой ситуации потери неизбежны.
          - Но неужели США и Евросоюз хотят непременно уничтожить нас? – засомневалась Анна Андреевна. – Может, это всего лишь конкурентная борьба, которая неизбежна в капиталистическом мире, в который мы вживаемся?
          - Не тешь себя несбыточными надеждами! – категорично возразил Василий Порфирьевич. – Это было решено нашими врагами сразу после окончания Второй Мировой Войны, и это решение зафиксировано в так называемой «Доктрине Алена Даллеса». – Он сел за компьютер, нашёл нужный файл и стал читать: - «Посеяв в России хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые… Мы найдём своих единомышленников, своих помощников и союзников в самой России… Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос, неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточникам, беспринципности. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркоманию, животный страх… и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русском народу – всё это мы будем ловко и незаметно культивировать. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдём способ их оболгать и объявить отбросами общества… Мы будем драться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать её. Мы сделаем из них космополитов».
          - Какой ужас! – воскликнула Анна Андреевна.
          - Положение наше, конечно, невесёлое, наш завод из-за наложенных на Россию санкций не может строить корабли… - сказал Василий Порфирьевич. - Но в этой непростой ситуации нам надо помнить главное: несмотря на хаос, который устроили наши враги, мы с тобой продолжаем работать, у нас появляются новые устойчивые навыки и черты характера, которых у нас не было в прежней жизни. Прежней жизни уже не будет никогда, поэтому сейчас в море хаоса формируется наша новая плоть. Наш мир, наша цивилизация непрерывно развивается, и каждая страна является частью процесса развития. В истории нашей страны есть разные этапы, и порой кажется, что это не прогресс, а регресс. Но это ошибка. Каким бы неприятным для граждан страны ни казался этап, он всё равно является прогрессивным для всей страны. Надо лишь понять, в чём заключается прогрессивность этого этапа, и пользоваться его преимуществами. Те граждане России, которые считают, что это регресс, становятся диссидентами, и прогресс сметает их со своего пути. А мы с тобой патриоты России.

          * * *
          Время шло, а безделье соседей Василия Порфирьевича по комнате продолжалось. Рогуленко уже с утра начала рассказывать:
          - Я сказала своей подруге, сколько нас в комнате сидит, и она говорит: «Вы там - как шпроты в банке!»
          «И в самом деле, такой "плотности населения" в нашей комнате, похоже, никогда не было, - удивился Василий Порфирьевич. - Это исторический максимум. Вершина. Пик. И, вполне возможно, что скоро мы начнём спускаться с этой вершины».
          Кондратьева стала настойчиво требовать, чтобы Василий Порфирьевич убрал со стола технологические наряды, которые снова скопились у него:
          - А то можно заболеть туберкулезом! – аргументировала она своё требование. - Как Елистратов.
          Рогуленко горячо поддержала Кондратьеву, Василий Порфирьевич начал было объяснять им, что хочет разложить наряды по порядку, но не успевает осуществить свою мечту... И вдруг осёкся: «А что если это очередной знак, подобный тому, который подала мне Капелькина, попросив место для цветов на тумбочке? Ведь после того, как я убрал с тумбочки папки с документацией, у меня отобрали именно этот заказ, - подумал Василий Порфирьевич и покорно убрал технологические наряды со стола. – Ну, вот, я убрал наряды. И что же дальше?»
          Пришёл скучающий Грохольский, увидел пыль на компьютере Василия Порфирьевича и нарисовал пальцем крест. Василий Порфирьевич вынужден был вытереть пыль. Потом Василий Порфирьевич вышел на колоннаду, увидел, что Грохольский закрывает комнату 220 на ключ, и пошутил:
          - Все ушли на фронт?
          Но Грохольский на его шутку неожиданно ответил грубостью:
          - Мужчина! Вы куда-то шли? Вот и идите!
          Стало известно о том, что увольняется очередная партия «менеджеров успеха», внедрённых на завод при олигархе Пугачёве. Зачистка пирамиды заводской власти продолжалась, и власть Генерального директора Уткина укреплялась за счёт его людей.
          Чухнов без конца возмущался бестолковостью новых руководителей, которые никак не могли решить вопрос с фирмой «Машиностроение», подчинённые поддерживали его, и Василий Порфирьевич поначалу громко возмущался вместе с ними… Но возмущался он больше для виду… А потом его посетила очень простая мысль: «Как бы ни были глупы новые руководители, как бы ни погрязли они в коррупции (как считают мои сослуживцы), но они отвечают за конечный результат, то есть за корабли, которые они должны построить и сдать флоту. Сейчас мы не сдаём флоту новых кораблей, и Министерство Обороны это совершенно не устраивает. Значит, на высшем уровне будет принято решение, которое позволит нам строить корабли. От меня это решение никак не зависит, поскольку сейчас за строительство кораблей отвечает государственная компания ОСК. Мне надо подчиниться этому решению, и тогда моя задача значительно упрощается… А что касается перемен, то они всё же ощущаются: заходишь в мужской туалет - а там духами пахнет!»
          В середине февраля Капелькина вышла из отпуска. Василий Порфирьевич был удивлён, что она не подаёт сексуальных сигналов… Но уже на следующий день она стала расчёсывать волосы, обнажая шею. «Значит, с ней всё в порядке», - успокоился Василий Порфирьевич.
          Подружка Капелькиной Касаткина в обеденный перерыв продолжала гулять по заводу с Емелиным, а в заводоуправление входила уже одна.
          «Допустим, они всего лишь друзья, - размышлял Василий Порфирьевич, наблюдая за этой парочкой. - Но что это за замужняя женщина, лучшим другом которой является чужой муж? И что это за женатый мужчина, лучшим другом которого является чужая жена? Ведь дружба означает, прежде всего, родство душ, и я считаю свою жену самым родным человеком на свете. Точно так же она считает меня самым родным человеком на свете. И если мы часто ссоримся, то только из-за того, что не прощаем друг другу ни малейшего пренебрежения к нашему родству душ. Что же относительно Касаткиной… Человек, находясь в социальной среде, напитывается энергией амбиций окружающих его людей, и это помогает ему находиться в равновесии с сослуживцами. Женщина, находясь в декретном отпуске, изолирована от амбиций чужих людей, и это спасает её детей. Возвращаясь на работу из декретного отпуска, молодая мама имеет завышенные амбиции только в отношении своих детей, которых она родила и выкормила, и именно благодаря этим  амбициям Касаткина первое время пользовалась уважением сослуживцев. Но сослуживцев подобные амбиции никак не впечатляют, а порой даже раздражают. Это понижает самооценку молодой мамы, и ей трудно находиться в равновесии с сослуживцами, пока она снова не напитается энергией амбиций окружающих её людей. Вот Касаткина и напиталась амбициями таких сослуживцев, как Рогуленко и Кондратьева».
          Когда выдали зарплатные листки, Чухнов изучил листки своих подчинённых и сказал, что Гайдамака всем сотрудникам бюро МСЧ уменьшил премию на 3000 рублей по сравнению с прошлым месяцем. А вскоре стало ясно, почему премия уменьшилась. После изменения штатного расписания фонд заработной платы ПДО уменьшился, и Гайдамаке надо было идти к Начальнику Отдела Труда и Зарплаты, как это сделали другие начальники, и решить проблему. Но Гайдамака этого почему-то не сделал, и каждый сотрудник ПДО лишился законных 3000 рублей прибавки в месяц.
          Но вскоре оказалось, что сотрудники бюро МСЧ пострадали не так сильно, как сотрудники фирмы «Машиностроение», которые получили мизерную зарплату - 5 000 рублей.

          * * *
          Хаос на заводе усиливался, и свидетельством этому стали нешуточные страсти, которые уже несколько дней бушевали в комнате 216: Даша не выдержала глумления Королёвой над сослуживцами, вступила с ней в открытый конфликт, и Капелькина стала свидетельницей этого конфликта. Теперь Королёва ходила по комнатам и всем рассказывала, что Даша её «послала подальше». А заодно Королёва не забывала похвастаться, что её уже второй день разыскивает Уткин, чтобы узнать о результатах её работы.
          «А Королёва, надо полагать, скрывается от Генерального директора, чтобы он помучился!? – злорадно подумал Василий Порфирьевич. – Ну-ну. А что касается её конфликта с Дашей… То Королёвой пришлось познать горькую истину, которая гласит: "Женщины не дрессируются, поскольку они сами очень умело дрессируют мужчин". И в каждой подобной ситуации я вспоминаю слова Кристины: "Женщины пьют мужскую кровь".
          Конфликт в комнате 216 стал продолжением конфликта между стариками и молодёжью, который ещё больше разрушает коллектив. Сначала раскол произошёл в комнате 221 по инициативе Рогуленко, теперь конфликт произошёл в комнате 216 по инициативе Королёвой.
          Если человек может делать в коллективе всё, что хочет, и его никто и ничто не останавливает, значит, им кто-то умело пользуется в своих интересах. Так было, когда я сидел в комнате 220 вместе с Королёвой, а она глумилась надо мной, и это означало, что Гайдамака пользовался Королёвой в своих интересах. Но теперь Даша не позволила Королёвой глумиться над ней, и Гайдамака не заступился за Королёву. Более того, начальник решил ликвидировать БАП, а Королёву и Дашу перевести в БОП, под руководство Грохольского. Без убогого "гения" Пешкина играть в эту игру Гайдамаке стало неинтересно. Звезда Королёвой закатилась окончательно.
          Конфликты, которые устраивают озлобленные Королёва и Рогуленко, разрывают на части плоть коллектива ПДО. Но моя плоть, несмотря на эти конфликты, должна быть монолитной, как скала. В этом для меня залог успеха в будущем. Я должен оставаться уверенным в себе в любых обстоятельствах. Улыбка — это яд для детской душевной боли.
          Я стараюсь вести себя тихо, прислушиваясь к каждой собственной мысли... А ведь именно Рогуленко настроила меня на этот лад, когда устроила конфликт в коллективе, и я вынужден был прекратить общение с этой злобной сущностью.
          Сейчас женщины, и молодые, и старые, дружно обсуждают, что подарить мужчинам на 23 февраля. Посмотрим, чем закончится эта идиллия. По логике вещей, необходимость соблюдать видимость добрых отношений при сильной внутренней агрессии против молодёжи должна усиливать внутреннюю озлобленность Рогуленко, Королёвой и Кондратьевой».
          Василий Порфирьевич продолжал играть в молчанку, и каждый день в комнате 221 царила мёртвая тишина, хотя работы по-прежнему не было, и все занимались своими личными делами. Обстановка была такая, что даже шутить не имело смысла: после шутки народ смеялся довольно вяло, и вскоре смех умолкал. У Василия Порфирьевича создалось впечатление, что энергия покинула их комнату.
          Костогрыз по-прежнему всё осмеивал и опошлял, и даже то, что Василий Порфирьевич закапывал глаза, чтобы они не болели от напряжённой работе на компьютере, вызывало его смех.
          «Я уже много лет каждый день закапываю глаза, - удивлялся Василий Порфирьевич, глядя на смеющегося Костогрыза, - но даже не догадывался о том, что это так смешно».
          Василий Порфирьевич вспомнил случай, который произошёл с ним прошлым летом. Гуляя по берегу Невы, он остановился и стал делать упражнения для глаз: вытянул перед собой обе руки, поднял большие пальцы и стал попеременно переводить взгляд с одного пальца на другой. Многие люди приходили на берег Невы, чтобы позаниматься спортом, кто-то делал упражнения индийских йогов, кто-то – упражнения китайской гимнастики цигун, это было естественно, и никто не обращал внимания на тех, кто делал упражнения. Но Василий Порфирьевич вдруг заметил двух парней, сидевших на траве, которые сначала озирались по сторонам, а потом стали пристально следить за ним. Лица этих парней явно не были облагорожены интеллектом, и они стали вести себя довольно странно. Сначала они смотрели на то, как Василий Порфирьевич делает упражнения для глаз, потом они стали смеяться над ним, переглядываясь между собой, а потом достали смартфоны и начали снимать Василия Порфирьевича на видео. Они пришли на берег Невы, чтобы найти для себя развлечение, они нашли это развлечение, и теперь откровенно развлекались, наблюдая за глупым Василием Порфирьевичем и снимая его на видео. И когда Василий Порфирьевич смотрел на Костогрыза, который смеялся, видя, как он закапывает глаза, то невольно вспоминал двух дебилов на берегу Невы, и его не покидало ощущение, что Костогрыз приходит на завод не работать, а искать для себя развлечение. И при этом он хочет иметь очень большую  зарплату.
          Но Костогрыз приходил на работу не только ради развлечений. Он распространял среди женщин не только ПДО, и всего заводоуправления, продукцию косметической фирмы «Avon», которую поставляла его жена. Её вынуждала к этому маленькая зарплата медсестры. И это занятие Костогрыза особенно ярко подчёркивало его подлый, двуличный характер. Он предлагал косметику и Касаткиной, и Капелькиной, брал с них деньги за их заказы, а за глаза подстрекал Рогуленко и Кондратьеву на злобные выходки против своих клиенток.
          Дьячков даже мрачно пошутил по поводу Костогрыза:
          - Если бы я не знал, чем ты занимаешься на работе, то подумал бы, что ты сутенёр: к тебе постоянно приходят женщины и приносят деньги.

          * * *
          Приближался День Защитника Отечества, стали приходить сотрудницы цехов, поздравлять мужчин ПДО с наступающим праздником, и в комнате 221 воцарилась предпраздничная атмосфера… И Василий Порфирьевич развеселился, стал шутить... А после обеда он испытал стресс, и наступило отрезвление, потому что в программе DRAKAR он поленился убрать галочки с технологических нарядов, которые были запланированы в прошлом месяце, и ушлые сотрудницы фирмы «Машиностроение» воспользовался этим и включили трудоёмкость выделенных нарядов в отчёт за февраль. Василий Порфирьевич испугался, что Чухнов обвинит его в том, что он позволил цеху набрать слишком много часов, и стал раскаиваться перед самим собой: «Я провинился, и готов к наказанию! Я совсем расслабился, и меня больно щёлкнули по носу, чтобы не забывал, что я уже не клоун. У нас уже есть штатный клоун – Костогрыз, и мне не надо с ним соревноваться! Я много раз давал себе слово не быть клоуном, не веселить злобных сослуживцев, которые этого не достойны, но постоянно попадаюсь на уловки, потому что у нас теперь два клоуна - Грохольский и Костогрыз. Я настроюсь на одного - а меня подлавливает другой. Теперь, когда я знаю обоих своих врагов, мне надо быть вдвое внимательнее. Я должен признаться самому себе: мне очень трудно не быть клоуном! Мне никак не удаётся справиться со своим стремлением развлекать сослуживцев. Я недоволен собой, но ничего не могу с этим поделать. Чтобы не поддаться на провокации клоунов Грохольского и Костогрыза, мне надо научиться не смешиваться с толпой».
          И Костогрыз немедленно подтвердил вывод Василия Порфирьевича - сказал про него что-то такое, что заставило всех засмеяться... А Василию Порфирьевичу было совсем не смешно.
          В один из дней Касаткиной не было на работе, и Капелькина проговорилась, что та повела детей к врачу. А Василий Порфирьевич знал, что у Касаткиной нет отгулов, и у него возник внутренний протест против такой вольности… Но очень скоро он опомнился: «Своим недовольством я копирую поведение Рогуленко, а значит, становлюсь таким же злобным, как она, - подумал он. – Это как раз и есть тот случай, когда я не должен смешиваться с толпой».
          20 февраля сотрудники ПДО собрались на общий корпоратив, и женщины поздравили мужчин. Всё было достаточно спокойно, никто не решился омрачить праздник скандалом, но и особого веселья тоже не получилось. В конце дня Капелькина преподнесла Василию Порфирьевичу персональный подарок — керамическую кружку, на которой был изображён северный олень.
          Хаос на заводе требовал всё новых жертв, и после праздника стало известно, что Гниломедов увольняется. Он был разочарован: работа на родном заводе не сделала его богатым вопреки ожиданиям, поэтому он решил уйти на Балтийский завод строителем заказов.
          Главный инженер завода Ларионов уволился, и вместо него теперь был новый Главный инженер Кузьмин. Главный Бухгалтер тоже уволилась, и вместо неё был назначен новый человек из команды Уткина.
          Елистратов вышел на работу после туберкулёза, ему вырезали часть лёгкого, и вид у него был невесёлый.  А его кабинет теперь был не на третьем этаже заводоуправления, а в сборочно-сварочном цехе, которым он когда-то руководил. Но он и там сидел недолго, вскоре его вообще уволили. Из всего ресурса, которым Гайдамака обладал в любимом сборочно-сварочном цехе, остался только шалопай Емелин.
          Приближался женский праздник 8 Марта. Василий Порфирьевич вышел из дома раньше обычного, возле метро купил горшок с цветами и, придя на работу, сразу, не откладывая, подарил цветы Капелькиной. Он даже не стал дожидаться, когда Кондратьева выйдет из комнаты, и сделал это осознанно. Он продолжал играть в игру, которую предложила Капелькина, потому что знал, что это не опасно ни для него, ни для неё. Это было испытание, которое они оба должны были пройти, потому что всё заранее было предопределено, как для Василия Порфирьевича, так и для Капелькиной. Если бы он этого не знал, то наверняка струсил бы. С цветами он угадал, потому что Капелькиной и без него надарили гору конфет.
          В 8.30 мужчины ПДО, нагруженные подарками, пошли поздравлять женщин фирмы «Машиностроение». В 10.30 они пошли поздравлять женщин заводских цехов, везде Василий Порфирьевич говорил поздравительные речи, и у него это получалось легко, свободно, без стеснения. Он решил, что это стало возможным после того, как он взял на себя роль защитника Капелькиной, потому что подобная роль требует от мужчины смелости. Когда он стал сотрудником бюро МСЧ и первый раз пошёл поздравлять женщин фирмы «Машиностроение», то в цехе чувствовал себя очень стеснённо и совершенно не был способен говорить что-либо внятное. Теперь всё было иначе, и волновался не Василий Порфирьевич, а женщины, которых он поздравлял вместе с сослуживцами: в одном из цехов женщины волновались так заметно, что одна из них облила красным вином его новые брюки, которые он надел по случаю праздника.
          К обеду мужчины вернулись в ПДО, они поздравляли уже своих женщин, и все безоговорочно посадили Василия Порфирьевича рядом с Капелькиной. Она и Касаткина даже выпили немного шампанского. Корпоратив прошёл весело и непринуждённо. И только Грохольский, невзирая на женский праздник, упрекнул Касаткину и Капелькину в том, что они не знают ни структуру завода, ни устройство корабля. Но все были уже достаточно выпившими, поэтому лишь посмеялись над глупыми упрёками пьяного Грохольского.
          Василий Порфирьевич в этот день тоже выпил больше, чем планировал, но он был в бодром состоянии, которое даже позволяло ему некие глубокие размышления: «Возможно, моё общение с Капелькиной даёт мне возможность разделить в своём сознании некоторые важные ценности. Ведь ни для кого не секрет, что каждый мужчина, даже очень старый и дряхлый, мечтает о молодой красивой женщине. Но это запрещено природой! Может, именно по этой причине мужчина, мечтающий о молодой красивой женщине, становится старым и дряхлым внешне? Не является ли старость и дряхлость зеркалом, выдающим его грязные помыслы, и одновременно препятствием к их осуществлению? А если мужчина очень жёстко закрепит в своём сознании понимание того, что молодая красивая женщина может быть только его дочерью, то не будет ли это для него игольным ушком, открывающим лазейку в молодость? Может, для меня Капелькина — это игольное ушко, ведущее в молодость? Отказываясь от корыстных побуждений в отношении Капелькиной, я становлюсь не похотливым мужланом, а жрецом богини по имени Любовь. А жрец - это очень высокий статус».
          Капелькина пришла в новых сапогах, и это были уже не прежние коротышки непонятных формы и цвета, а нормальные, высокие, красивые сапоги. И когда Василий Порфирьевич собрался пить чай, она угостила его печеньем, но сделала это уже не заискивающе, как прежде, а спокойно, уверенно. Её самооценка явно повышалась. Василий Порфирьевич в ответ угостил её конфетами.

          * * *
          После праздника Грохольский сообщил, что БАП расформирован, а Королёва и Даша перешли в его подчинение. От своих новых подчинённых он узнал, что Королёва имела аудиенцию с Уткиным, на которой сообщила ему некую важную для улучшения работы завода информацию. Уткин поручил ей добыть новые данные, подтверждающие эту информацию. Это означало, что Королёва всё ещё мечтает забраться на вершину заводской пирамиды власти, и теперь должна добывать Уткину компрометирующую информацию, которая непременно навредит другим людям.
          «Значит, Королёвой всё-таки удалось зацепить циничного, жестокого, беспощадного Уткина? – удивился Василий Порфирьевич. – Но как Королёва берёт под свой контроль волю мужчины? Она определяет его главную амбицию, подвергает её неодобрению, а потом даёт мужчине зыбкую надежду на одобрение. Для неё ссора со своей жертвой — это не эмоциональный конфликт, а всего лишь форма неодобрения. Поэтому она легко ссорится, и для неё это не стоит никаких эмоций, потому что она лишь устраивает лицедейство, изображающее конфликт. Королёва холодная, циничная и расчётливая охотница, которая выслеживает и преследует свою добычу. Она очень легко ссорится ещё и потому, что знает: она первая пойдёт на примирение, чтобы дать жертве надежду на её одобрение. Все конфликты, которые она затевает, находятся под её контролем. Конечно, идя на конфликт, она проявляет завидную смелость, при этом она сильно рискует. Но всё равно идёт на конфликт. Так же она хочет поступить и с Уткиным: указывая ему на недостатки в работе завода, которым он руководит, она задевает его амбиции. Она судорожно пытается ухватиться за власть… Она очень рискует… Честно говоря, я ей не завидую… Но для неё это последний шанс выбиться в люди».
          Василий Порфирьевич видел, что новые обитатели коридора власти, которых привёл с собой Уткин — это толпа: амбициозная, агрессивная, алчная толпа. С этими людьми пришла и грязная энергия, от которой ему лучше быть подальше… А Королёва полезла в самое пекло…
          Однажды Василий Порфирьевич услышал, как новый Главный инженер сказал одному из новых директоров:
          - Я-то понимаю всё это… Остаётся только вложить в уши Уткину…
          Так обычно говорила циничная Королёва, которая изо всех сил пыталась взять под свой контроль Гайдамаку. Слова Главного инженера означали, что роль, которую раньше исполняла Королёва, уже занята новыми «менеджерами успеха», и у неё очень мало шансов вернуть былое величие, которым она обладала на заводе «Алмаз». И Василий Порфирьевич невольно вспоминал шутку Пешкина: «Мы с “Алмаза”, а там дураков не держат!» В коридоре власти появлялось всё больше новых людей, они явно не были профессионалами в судостроении, и заводские профессионалы чувствовали себя чужими на родном заводе, на производстве, которому отдали всю свою сознательную жизнь. Это было несправедливо, это было нелогично... Но великие дела не делаются одной только логикой. В основе всех великих дел лежат великие эмоции. Поэтому Василий Порфирьевич допускал, что у Королёвой может что-то получиться…
          Но Королёва в самый ответственный момент подхватила воспаление лёгких, и её положили в больницу… А вскоре Таня сообщила сотрудникам ПДО, что врачи, которых Королёва презрительно называла «дятлами», заподозрили у неё туберкулёз.
          Лёня, узнав о болезни Королёвой, завёл разговор о том, что пенсионеры могли бы уже и не корячиться на заводе, а уходить на пенсию и жить в своё удовольствие… В деревне, на чистом воздухе…
          «И тогда Гайдамака платил бы тебе больше! – легко разгадал Василий Порфирьевич тайный замысел Лёни. – За наш счёт… Молодец, Лёня, далеко пойдёшь!»
          Потом заговорили о том, что Главный Технолог уходит на пенсию, и Дьячков спросил у Василия Порфирьевича:
          - А ты почему не уходишь? Ты же имеешь право.
          - Если бы у меня были такие же материальные запасы, как у Алексея Михайловича, я бы ушёл на пенсию. Но на ту пенсию, которую мне назначили, прожить нельзя.
          Разговоры о пенсии навели Василия Порфирьевича на грустные размышления: «Зачем человек приходит в этот мир, если он знает, что всё равно умрёт? Какая тогда его цель? Наверное, главная цель человека - перестать бояться смерти, чтобы этим бесстрашием максимально облегчить и отдалить свою неизбежную смерть. Человек рождается, чтобы всегда помнить о смерти, как утверждает Иоанн Лествичник: "Память смерти есть повседневная смерть; и память исхода из сей жизни есть повсечасное стенание… Боязнь смерти есть свойство человеческого естества, происшедшее от ослушания, неповиновения… Боится Христос смерти, но не трепещет… А трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных согрешений… Память смерти побуждает живущих в общежитии к трудам и постоянным подвигам покаяния и к благодушному перенесению бесчестий". Мне часто приходится переживать бесчестия, но я всё ещё недостаточно благодушен».
          И вскоре Рогуленко предоставила Василию Порфирьевичу возможность благодушно отнестись к бесчестию. Она повернулась к нему и громко, чтобы все слышали, сказала:
          - Василий Порфирьевич, в мой почтовый ящик бросили рекламу с предложением бесплатной проверки слуха… Мне это ни к чему, а тебе может пригодиться. Возьми рекламу и проверь слух.
          Василию Порфирьевичу стало не по себе от такой наглости и жестокости. Он старался не обращать внимания на то, что Костогрыз публично насмехался над его глухотой и сонливостью, но «молодому сцыкуну» было в какой-то мере простительно подобное поведение по причине его инфантильности. А тут вдруг ровесница Василия Порфирьевича, у которой своих физических недостатков предостаточно, тоже стала насмехаться над его физическими недостатками, связанными с возрастом. Она попыталась всё представить так, будто испытывает сострадание к Василию Порфирьевичу и искренне желает ему добра. Но если бы это было так, то она могла сделать это с глазу на глаз. А она объявила о своей «заботе» громко, чтобы все слышали. Василий Порфирьевич подумал, что он, уподобляясь Рогуленко, тоже мог бы совершить «акт сострадания» - во всеуслышание порекомендовать ей фирму, которая избавляет людей от лишнего веса, а у неё этого лишнего веса было больше, чем весил весь Василий Порфирьевич со всеми его потрохами. Но он этого не сделал. Он молча выслушал Рогуленко, посмотрел на хихикающего Костогрыза и отвернулся.
          Но Рогуленко так ничего и не поняла, а когда узнала, что Капелькина и Касаткина хотят работать вторую субботу подряд, её возмущению не было конца.
          Василий Порфирьевич недавно прочитал книгу Серены Витале о последней дуэли Пушкина, из которой он узнал, насколько щепетильно относились мужчины в те времена даже к малейшему намёку на оскорбление их женщин, и теперь, слушая возмущение Рогуленко, он удивлялся: «Так почему же в наше время мы вдруг решили, что имеем право оскорблять, например, Касаткину или Капелькину, если их поведение нам не нравится? Такого права нет ни у кого и ни в какие времена… Рогуленко недовольна, что Касаткина и Капелькина не желают вливаться в коллектив… Но ведь социальная среда живёт по своим законам, в соответствии с которыми у каждого члена коллектива должна быть своя роль, а в нашем “коллективе” все хорошие роли уже заняты, остались только роли изгоев. Поэтому молодёжь ждёт, когда освободятся роли, на которые они претендуют. Они не желают играть те жалкие второстепенные рольки, которые оставила им Рогуленко».

          * * *
          1 апреля Василий Порфирьевич, вопреки традиции, решил быть серьёзным и не смешиваться с толпой… Потому что накануне Костогрыз вёл себя безобразно. Всё началась с того, что он и Лёня отнесли два стула из комнаты 221 в кабинет начальника для совещания. Когда все уже собрались уходить домой, Рогуленко, которая весь день помнила про стулья, стала требовать их обратно, но Костогрыз не реагировал на её слова. У Василия Порфирьевича в этот день было весёлое настроение, и он пошутил:
          - Ребята, видимо, решили оставить их у начальника…
          Костогрыз тоже был в игривом настроении, и не остался в долгу:
          - Это не мы решили, это Василий Порфирьевич пошёл к начальнику и сказал, чтобы он оставил стулья у себя!
          Это была настолько явная глупость, что в неё не поверил бы даже ребёнок… Но Рогуленко с лёгкостью поверила в них, и эти слова настолько взбесили её, что она стала орать, брызгая слюной в лицо Василия Порфирьевича:
          - Ишь ты какой! Что это ты раскомандовался нашими стульями?
          И Василию Порфирьевичу пришлось сказать ей, что сегодня он вообще не ходил к начальнику. Сама она была не в состоянии понять это, потому что злоба против него сделала её неадекватной. Костогрыз, как и подобает хитрому интригану, всегда говорил то, что она хотела услышать. А Рогуленко хотела слышать про других людей только плохое… Особенно про Морякова. Поэтому Василий Порфирьевич сделал вывод: «Если Костогрыз в общении позволяет себе запрещённые приёмы, то мне надо снова ограничивать свою весёлость. Своим сдержанным поведением я должен сбивать развязность в поведении сослуживцев… Особенно Костогрыза… Один умный человек сказал: “Свобода есть, в первую очередь, знание. Самоограничение и ответственность суть прямые следствия знания. Что же касается полемики о том, следует ли пеленать новорождённых младенцев, то ответ, безусловно: да. Им необходимо сразу дать понять, куда они попали”. Я подозреваю, что Костогрыза в младенчестве не пеленали, поэтому он до сих пор не понял, куда он попал».
          2 апреля была суббота, многие сотрудники бюро МСЧ вышли на работу, Емелин, Касаткина и Капелькина тоже работали. Две девицы весело щебетали между собой на ультразвуковых частотах, спрятавшись за «пирамидой Эфиопса», и глуховатый Василий Порфирьевич ничего не мог разобрать. К Костогрызу пришёл Грохольский, они стали разговаривать между собой, Грохольскому не понравилось, что Касаткина и Капелькина весело щебечут, и он зло передразнил их:
          - Пи-пи-пи-пи… - и пташки замолкли.
          «Этим людям невозможно угодить, - удивился Василий Порфирьевич. -  Раньше Грохольского злило, что Касаткина и Капелькина не работают, как он, в выходные. А когда они начали работать в выходные, его стало злить, что они, бездельницы этакие, решили возомнить себя такими же занятыми, как он, Грохольский. Его всё злит».
          Капелькина посидела немного и куда-то ушла, а когда через несколько минут ушла и Касаткина, Кондратьева сказала:
          - Раньше у нас был один Гниломедов, теперь у нас двое Гниломедовых, которые работают в субботу! - и она показала на пустые столы Касаткиной и Капелькиной.
          Пришёл Грохольский и стал приставать к Лёне:
          - Где план изготовления изделий МСЧ?
          Все прекрасно знали, что этот план ему не нужен, что это лишь повод поиздеваться, но Лёня стал оправдываться:
          - Всё готово, в понедельник отдам. У Василия Порфирьевича тоже готово... - но Грохольский грубо перебил его:
          - Ну, конечно, ты у Василия Порфирьевича отобрал все заказы и отдал Ванюше, и Василий Порфирьевич теперь в передовиках ходит!
          По замыслу Грохольского это была шутка, но на неё никто не отреагировал должным образом, потому что она оказалась очень злобной. Шутки поддерживают общение, но если шутки становятся злыми, то они разрушают общение. Поэтому Василий Порфирьевич вообще замкнулся в себе и перестал реагировать на любые обращения к нему: «За такие слова надо наказывать, потому что они вносят раздор в коллектив, ставят меня в положение оправдывающегося. А я уже вышел из состояния жертвы, и оно для меня неприемлемо. Всему есть предел, даже воспитательной роли Грохольского. Касаткина и Капелькина уже не могут его терпеть, теперь настал и мой черед. Кажется, пора прекращать заигрывать с ним так же, как я пытаюсь сделать это с Костогрызом. Они ведут себя безобразно, потому что их переполняет злоба, и мне надо дистанцироваться от этой злобной толпы. Их шутки становятся всё злее и злее, поэтому корпоративы у нас всё реже. Даже по субботам перестали выпивать. Я прекрасно понимаю Касаткину и Капелькину, которые стараются избегать корпоративов, потому что Грохольский всегда глумится над ними. Не очень приятно садиться за праздничный стол с человеком, который только что говорил тебе в лицо гадости. На фоне хамства Грохольского и Костогрыза я нахожусь в очень выигрышном положении. Это даёт мне возможность увидеть, как я вырос, насколько мне удалось очиститься от собственной злобы. А это значит, что я должен терпеть это хамство, пока нас не разведут по разным дорогам Судьбы».
          В 12 часов все стали обедать, а Касаткина и Капелькина попрощались и ушли.
          - И это всё? – удивлённо спросила Рогуленко, когда за девицами закрылась дверь. - Лёня, может, для отгула можно работать до 12 часов? Почему тогда мы сидим?
          Лёня пожал плечами, и все стали гневно обсуждать поведение девиц. Злоба и зависть всё прочнее захватывали власть в ПДО, и их некому было приструнить. В итоге все решили выяснить, сколько на самом деле надо работать за отгул.
          Потом все, под руководством Рогуленко, стали дружно ругать своего начальника Чухнова, который и сам работал на износ, и своих подчинённых держал в чёрном теле. Мог бы дать своим подчинённым такую же слабину, какую имеют Касаткина и Капелькина благодаря Емелину. Чухнов слишком рьяно следует букве закона в то время, когда вокруг творится беззаконие.
          Всё познаётся в сравнении, и суббота показала, что без Чухнова обитатели комнаты 221 превращаются в злобную свору, в которой нормальным людям невыносимо находиться. Привыкшие к жёсткой дисциплине в советское время, они уже не знали, что такое самодисциплина, и как только стержень дисциплины на какое-то время исчезал, они шли вразнос, и их злоба переливалась через край. У Василия Порфирьевича возникло ощущение, что он и сослуживцы находятся в разных реальностях. Члены своры находятся в реальности, в которой не действуют никакие законы, кроме права сильного над слабым. А он живёт в реальности с чётко описанными свойствами, в которой действуют очень строгие законы, которые упорядочивают эту реальность и делают её более осмысленной и управляемой.
          В субботу Василий Порфирьевич еле высидел в одной комнате с сослуживцами, и ему было приятно думать о том, что в понедельник снова появится Чухнов, сослуживцы будут вести себя прилично, Василий Порфирьевич погрузится в работу, и его равновесие восстановится. Поэтому он благоразумно даже рта не открыл - подальше от греха. Он честно отработал до 14 часов и с чистой совестью пошёл домой. Он знал то, чего не знали «молодые перспективные специалисты»: «Примитивные процессы всегда главенствует над более совершенными. Законы общения в социальной среде главенствуют над более высокими законами. Поэтому я свято соблюдаю законы общения в социальной среде. Сослуживцы своим звериным нутром чувствуют, что я не одобряю их поведение, что я чужой для них... Но они не смеют меня тронуть, потому что я защищён от агрессии их собственным законом — законом их стаи, согласно которому каждый работник обязан подчиняться правилам поведения на производстве. По поведению я – овца, потому что никому не перечу… Но на мне волчья шкура. На фоне Касаткиной и Капелькиной это особенно видно.  Касаткина и Капелькина даны мне для того, чтобы я пошёл вразрез с озлобленной сворой сослуживцев. Касаткина и Капелькина – это и есть моя волчья шкура.
          Сослуживцы осуждают Касаткину и Капелькину за нарушение трудовой дисциплины, и они правы. Но я осуждать девиц не буду, потому что я такой же, как сослуживцы. Я ожидаю от других людей строгого выполнения законов и правил... Но строгое соблюдение законов делает меня слишком праведным, почти святым, и я, подобно сослуживцам, начинаю воображать, что имею право предъявлять претензии к нарушителям. Чтобы лишить себя этого иллюзорного права, я должен впустить в свою жизнь лёгкое чувство вины за мелкие грешки… Чужие грешки».

          * * *
          Утро понедельника обещало быть очень удачным. Обитатели комнаты 221 готовились поздравлять Рому Щеглова с днём рождения, все пребывали в предвкушении праздничного обеда, и Капелькиной было поручено зачитать поздравительную открытку. Василий Порфирьевич стоял рядом с ней, подсказывал, когда надо зачитать открытку, когда надо идти целовать именинника, она послушно всё выполняла, у неё всё получалось, и присутствующие воспринимали происходящее весело и доброжелательно.
          Но потом пришёл Грохольский и, как старший по субботе, спросил у Капелькиной строгим голосом:
          -  Почему в субботу вы ушли в 12 часов, а не в 14.
          - Нам разрешил Емелин.
          - А кто такой Емелин? – ещё строже спросил Грохольский. - Я был старшим в субботу, и я за это отвечаю. Значит, я докладываю начальнику, что вы работали до 12 часов!
          Касаткиной в этот момент ещё не было, она очень удачно опоздала, и вся злоба Грохольского досталась Капелькиной. Грохольский ушёл, и в комнате установилась мёртвая тишина. В такой обстановке не хотелось не только шутить, но и вообще разговаривать.
          «Почему Капелькиной снова попало за других? – пытался понять Василий Порфирьевич. – И это уже не первый раз. Наверное, потому, что у неё есть шанс стать нормальным человеком, влиться в производственные отношения, и ей постоянно напоминают об этом. А у Касаткиной такого шанса, как мне кажется, уже нет, потому что она попала в дурную компанию к шалопаю Емелину и замарала свою карму так сильно, что здесь ей уже никогда не отмыться. Это можно сделать в каком-то другом месте… А может быть, и вообще в другой жизни».
          Пришла Касаткина, и Капелькина сразу рассказала ей о выговоре от Грохольского.
          В обед Рома накрыл богатый стол, на котором был прекрасный армянский коньяк, манты, которые он сам приготовил, много овощей и фруктов. Кондратьева села за стол первой, стала приглашать Касаткину и Капелькину, но они медлили. Тогда Василий Порфирьевич сел рядом с Кондратьевой, и только после этого к столу подошла Капелькина и остановилась в нерешительности. Василий Порфирьевич усадил Капелькину рядом с собой, а Касаткина села рядом с ней. Во время застолья Василий Порфирьевич периодически общался с Капелькиной, давая ей понять, что его отношение к ней нисколько не изменилось даже после злобного выпада Грохольского.
          А БОП в полном составе не пришёл на корпоратив. Получилось так, что день рождения Ромы отмечали только обитатели комнаты 221 и Таня. Рома нисколько не заслужил такого отношения к себе, поскольку был очень покладистым и доброжелательным парнем, он никогда ни с кем не конфликтовал.
          Сначала за столом было скучно, потому что Василий Порфирьевич придерживался собственного запрета быть шутом… Но потом он постепенно взял под свой контроль ситуацию, начал рассказывать разные истории, выпивка и вкусная еда тоже поднимали настроение, за столом стало очень живо и весело, и из-за стола все встали очень довольными.
          Но день продолжался, и всё это время Василий Порфирьевич намеренно общался с Чухновым по вопросам обеспечение работ материалами. У него не было врагов, но сослуживцы всё равно считали его своим врагом из-за отношений с Капелькиной, и это стимулировало его волю: «Мы живём в жестоком мире, главным законом которого является бесконечная борьба за выживание. Тот, у кого нет врагов, должен побеждать самого себя. У меня нет врагов. Значит, мне надо побеждать самого себя. Все видят, что у меня доверительные отношения с Капелькиной, и все думают, исходя из собственного опыта, что я должен извлечь из этой связи свои корыстные интересы, подобно Емелину. Но моя выгода не здесь и не сейчас, моя выгода в будущем, а не в настоящем. Может быть, даже в будущей жизни. Но никому из сослуживцев не дано это понять».
          Касаткина ушла с работы в 16 часов, спровоцировав против себя ещё одну волну злобы сослуживцев. А Капелькина продолжала работать… И испытывать на себе всю злобу сослуживцев.
          «Хан тоже уходил, когда хотел, никогда и никому не докладывая, куда и зачем уходит, - подумал Василий Порфирьевич. - Все недоумевали, но врагом его не считали, потому что своей болтовней он умело отвлекал внимание и злобу сослуживцев и направлял её в нужное русло. Если судить по справедливости, то это была его форма заискивания перед сослуживцами. А Касаткина и Капелькина сразу стали врагами, потому что не знали, что надо заискивать перед Рогуленко… А если бы даже и знали, то всё равно не стали бы заискивать, потому что подобное поведение отдаёт своей неадекватностью».