Генерал Ордена. глава 9. Едрит твою... прибыли!

Глава 9.
Едрит твою… прибыли!
Стук в дверь был негромким, почтительным, однако настойчивым. Генерал поднял свою взлохмаченную голову – тяжек труд литератора, кто бы мог предположить – и невидящим ещё взором уставился куда-то в дали нездешние. Снова раздался стук. На этот раз гораздо более требовательный. Кто бы так озоровать мог, а?.. Взор старика слегка прояснился.
- Обедать пора приспела, твоё генеральство.
А, верный слуга! Кому бы ещё было позволено этак-то наглеть? Да, никому. Но этому деду – можно. Он, почитай, лет тридцать пять, как не больше, за генералом, как за малым дитятком приглядывает. Иной раз, от заботы его, всесильного главу Ордена и подташнивать начинает. Удавил бы зануду. Вот, как сейчас, руку на сердце положа, взял бы за задние ноги и, как бы хрястнул об косяк, поскольку, негодяй всё вдохновение порушил. Да где потом такого же верного сыскать. Да и привык. Приходится терпеть.
- Чего тебе, ирод? – зло скрипнул генерал.
Слуга приоткрыл дверь и сунул в щель лысую голову:
- Как чего, генеральство?.. Обедать пора.
- После, старый мошенник, после.
- Никаких «после». – Вот ведь знал новоиспечённый мемуарист, что его слуга упрямец. Знал же. И чего надумал перечить. – Завтрак пропустили. Полдничать не изволили… Кофий дорогущий вылить пришлось. А тепереча ишо и обед в людскую нести? Да какая казна такое расточительство выдержит.
- Скряга, - прокаркал генерал.
- Ну и скряга.
- Сквалыга!
- Может статься и сквалыга.
- Деспот!!
- А вот это вы зазря меня такими словесами ругаете, - обиделся плешивый дедок, задом вползая в кабинет и влача за собой большую, в три этажа тележку. – Вот не снесу такого позору, от ваших оскорблений и помру, ей-ей помру, прямо тут. Стол тадысь сами себе сервировать будете.
И что с таким делать прикажете? Генерал тяжело вздохнул и бросил взгляд на циферблат больших напольных часов. Что ж, отобедать действительно пора.
- Чего приволок, старый хрен? – спросил владыка половины мира, откладывая перо и отодвигая подальше испещрённые корявыми буквицами листы. Ишь, сколько накропал. И правда, как большой писатель. Ай, да молодец. – А ты, - он обратился к крылатому перцу, - угомонись. Хватит над ухом жужжать.
Крылан отлетел подальше, и обратился в некое подобие богатого щёголя. Паричок, голубой кафтанчик серебром тканый, шёлковые чулки и башмаки на высоких каблуках с золотыми пряжками – только на балах вытанцовывать девиц и матрон с ума сводить.
- Хлюст, - презрительно бросил генерал и с трудом удержался от того чтобы ни сплюнуть на пол: старый слуга такого мужицкого поведения не жаловал.
Служитель генеральский к такому поведению высокого начальства привык. Ну, разговаривает он невесть с кем. Ну и пусть его. Каждый в этом мире свои причуды имеет. Генерал с вселенной общается. Слуга – со своей супружницей сорок лет общего языка найти не может. Ох, грехи наши тяжкие. Прости Господи!
* * *
Помирать не желалось очень сильно. Шибко-шибко не желалось. Тут бы слезу горючую пустить. Да что там – слезу. Впору зареветь дурминой, чтоб даже скалистые холмы дрогнули. А всё – уже и некогда. Тварь ужасающая вот она - рядышком. Смрад, от неё исходящий, ноздри и глотку плотным кляпом забил. Ой, не сблевать бы. Нету ведь позорнее кончины, как собственными рвотными массами захлебнуться. Штаны мокрые, да ещё и… Господи! О том ли думается в минуту смертную!..
Пасть у глоппи, была что надо. Вблизи-то и вовсе, что вход в пещеру кобольдов; стадо слонопотамов промчится и ни хребтов, ни боков не обдерёт.
Всё. Помираю.
Таковы ли мысли стучали сухим горохом о стенки черепа перепуганного Элоизия, или какие другие – бог весть. Щуп потом, как ни старался – впрочем, и не старался особо – припомнить не мог. Стоял он ужасом ледяным скованный и уже не слышал жалобных криков несчастного пони, которого всё ещё пыталась сожрать одна, оставшаяся в живых тварь. До пони ли тут, когда самого через миг схарчат, прямо с обмоченными штанами и ботинками. Этот здоровучий хвостатый гад, поди и подмёток не выплюнет.
Щуп стоял с глазами распахнутыми, не моргая, и один бес, ничегошеньки не видел. Уши не затыкал, а ни звука не слышал. Бежать?.. Какое там. Он даже забыл, что вообще бегать умел. Просто стоял столбом каменным ни жив, ни мёртв, дожидаясь, когда безразмерная, раззявленная эта пасть схлопнется, навеки погасив свет в его вытаращенных глазах. А она, окаянная, отчего-то всё не смыкалась. Секунды тянулись, как годы, право слово. И от этого становилось ещё страшнее. Потом раздался грохот. Этот грохот Щупу уже был знаком, но где и когда он его слышал, Элоизий вспомнить не мог. После последовал истошный визг, будто визжал недорезанный боров величиной с гору. А ещё и забористая солдатская матерщина. Элоизий с удивлением понял, что матерят от чего-то его. Господи, да что ж за напасть такая: уж и помереть без ругани не дадут. Уж, сейчас-то, казалось бы, он ничего худого не сотворил. За что ж так сурово по нему самому и по всей его родне до седьмого колена такой едрёной тёркой проходиться. Потом, как-то сразу всё кончилось. Нет, ну не то, чтоб вот так сразу. Сначала по нему что-то вдарило, большое такое, гибкое и мясистое. И Щуп счастливым птахом упорхнул в колючий кустарник. Там и прикорнул на каменюках, удобно расположившись возле корней. Боли от острейших, раздирающих его кожу шипов он не чувствовал. Он вообще уже ничего не чувствовал. Сознание милосердно покинуло его избитое тело.
Лежать вдруг стало мокро и холодно. А ещё почему-то оказалось трудно дышать.  И рот наполнился водой. И в горло она протекла. И в ноздри. Да, что ж за день сегодня такой: то сожрать мечтают, то прям на суше грозят утоплением. Щуп распахнул глаза, рывком повернулся на бок и тяжко с хрипами закашлялся.
- Я же говорил, - кто-то довольно хохотнул, - он крепкий парень. Его сломать – ещё как постараться нужно. Даже глоппи и тот не сумел.
Кругляш?.. Щуп вроде бы узнал его голос. В голове было мутно, словно утром в сырой низинке по осенней поре: только туман и причудливые тени. Слава Богу, хоть не страшные. Ага, вот и ещё одна неожиданность – Элоизий больше не боялся. Страх ушёл. Покинул он мальчишескую душу. Хорошо. Вот сейчас он ещё разок прокашляется и тогда рискнёт встать на ноги. Щуп всё выполнил в соответствии с планом. Приступ кашля вышел что надо – чахоточная богадельня бы обзавидовалась. А вот со вставанием произошла накладка. Всё чего он сумел добиться – сесть. Но и то ненадолго. Голова пошла кругом, и мальчишка со стоном рухнул на дорогу. Камни оказались ожидаемо неласковыми.
«Ох, ты ж…» Додумать мысль до конца ему не удалось. Однако попытка оказалась не совсем бесплодной. Дошло до Щупа, что он больше не в кустах. А ещё, невесть как, просто чудом каким-то он сообразил, что выжил, что вокруг люди и что у него болит вообще всё, что только может болеть и ещё то, о чём он даже не догадывался.
 Над ним, кто-то склонился, перекрывая и без того неяркий солнечный свет. Уж к закату время подошло. И это оказалось благом. Даже от вечернего светила, даже через прикрытые веки Элоизию немилосердно жгло глаза.
- Его потрепало. – Голос был не знакомым. – И хорошо потрепало, клянусь бесячьим пятаком!
- Ну, ещё бы… - о, это кругляш. – Этак-то хвостом взрослого глоппи отхватить. Хорошо, что вообще жив остался. К лекарю его надо.
- Надо… При беглом осмотре, у него, вреде ничего не сломано… Шкура, правда, знатно подпорчена… Он теперь колючих кустов, будет бояться пуще, чем чёрт ладана. Но это зарастёт… А вот, что у него с головой…
- А что у него с головой? – опять кругляш. – Сотрясение, как есть. Оклемается. Он парень крепкий… и смелый. Видели бы вы его в деле. Ох, доложу я вам… Ты не смотри, что у него штаны мокрые. Я в первый раз, когда с монстром сошёлся, тоже струю пустил, а этот…
Дальше Щуп уже ничего не слышал; его измочаленного и измордованного хвалил сам солдат Ордена. Да как хвалил. Без издёвки и насмешки, а с уважением. Едрёны маковки! Хорош валяться, надо и дальше крепость характера обществу являть.
Элоизий сморщился, но глаза мужественно распахнул. Потом, с силами собравшись, стал подниматься. Его мутило. Что ж, насчёт сотрясения солдат не ошибся. Чьи-то сильные руки бережно подхватили его с двух сторон. Помогли. Элоизий поднял исцарапанное лицо – огляделся. Сквозь влажную, плавающую пелену ему удалось рассмотреть участок дороги, превратившийся в место кровавой сечи. Шестеро солдат. И как только успели. Улыбающийся во весь рот кругляш, обретший свою привычную добродушную рожицу, стоял невдалеке и своим безразмерным ножичком пытался вычистить грязь из-под ногтей. Чистюля. Этого никакой чёрт не возьмёт. На каменистой земле валяются тушки глоппи, и не сосчитать сколько – мелко порублены. Та самая мелочь, что их чуть до костей не обглодала. И один здоровила. Элоизий ему так на обед и не достался. Сейчас хищная тварь была похожа на дуршлаг. Солдаты не пожалели на чудище ни пороха, ни свинца. Только в уродливую башку глоппи они всадили четыре пули. Щуп отвернулся; глоппи был страшен, даже мёртвый. К тому же разило от него отвратительной смесью разложившегося пота, мертвечины и ещё чего-то омерзительно терпкого.
- А где мой пони? – задал неожиданный вопрос Щуп. – Жива, скотинка?
Кто-то одобрительно хмыкнул. Надо же, сам на ногах еле держится, а о лошади не позабыл.
Его утешили, что мол, спасли мелочь копытную. Покусанный, перепуганный, но живой. В замке, по прибытии, его выходят.
Кто-то, кого Элоизий рассмотреть не мог, – попробуй тут голову задери – вмиг отвалится, наклонившись к его уху прошептал:
- Ты от глоппи башку не вороти. Приглядись. Приглядись, говорю. Пригодится.
Щуп, как ни тяжко ему было, совету разумно внял и, отвращение преодолев, со всем возможным в его состоянии вниманием, стал рассматривать того, кто совсем недавно был способен пресечь мальчишескую жизнь походя, ничуть не утрудившись.
Итак, что же это за зверь такой – глоппи?
Помимо безразмерной пасти, был монстр обладателем короткой мощной шеи, широкой, хорошо развитой груди, мощных, четырёхпалых лап, очень похожих на руки. Массивный торс, длинный, вертикально приплюснутый хвост и крылья, почти безразмерные. Из таких запросто можно соорудить солдатскую палатку на четверых, да ещё и на половичок останется. Неприятного вида зверушка. Такую вместо комнатной собачки не заведёшь. Но было ещё кое-что. Щуп пригляделся. Да, он не ошибся. Что ж, и это отметим.
- Насмотрелся? – его прервали.
Элоизий осторожно кивнул.
- Тогда можно ехать. В седло, господа. Нужно успеть к вечерней молитве.
Мальчишку усадил перед собой старший отряда. И всю дорогу, бережно придерживал его, чтобы Элоизий не сверзился с конской спины и не расшибся. Обидно же будет, считай, у самого порога, да после стольких мытарств. Вскоре из-за холмов выглянул и шпиль замка.
Уф-ф… Прибыли, кажись. Можно и выдохнуть.