Алиментщик

Платформа небольшой железнодорожной станции оказалась коротка для пассажирского состава. Из последнего вагона прямо на щебёночную насыпь соскочил высокий стройный солдатик в новом, с иголочки, летнем камуфляже и высоких берцах. Он, прощаясь, махнул рукой проводнице, достал из нагрудного кармана пачку крепких сигарет «Командирские», закурил, закинул за спину рюкзак и пошагал вдоль поезда на вокзальные огни по хрустящим под ногами камням. Славка Бакланов возвращался домой после двух лет армейской срочной службы в моторизованных частях пехоты. Немало дорог исколесил он за рулем «ГАЗ-66», перевозя товарищей-бойцов по местам дислокаций, стрельб и учений. Довелось и пороху нюхнуть в окрестностях Кодорского ущелья.   Последние семь месяцев провел младший сержант Бакланов в составе миротворческих сил в Абхазии, требующей суверенитета от Грузии.
 
     От станции до родного хутора Перетятько было двенадцать километров по шоссе через станицу, но Славка решил на четверть сократить путь и идти просёлочной дорогой напрямик, через лесополосу и  полями. Два часа пути  и глубокая ночь не страшили паренька – доводилось до армии бегать с хлопцами в районный клуб на танцы!
     Ещё долго мчались ему вдогонку железнодорожные звуки: сирены тепловозов, лязг буферов и колесный перестук,  –  но скоро все стихло, и солдата обступила тьма, едва посеребрённая рассеянной звездной пылью. Острый серпик месяца стыдливо улыбался над верхушками пирамидальных тополей, мудро дремлющих вдоль береговой линии небольшого водохранилища. Душа полнилась легкой свободой, тихой радостью в предвкушении встречи с родными, и от этой радости  внутри тепло дрожало и пело.
         
     Стояла настоящая летняя южная ночь, довольно-таки тёплая и мягкая для начала июня. Лишь только шкодливый ветерок нагонял прохладу, поднятую с влажной, пока не прогретой до глубины земли. Многоголосье её улавливалось чутким слухом Славки, истосковавшегося в горах по  кубанскому раздолью. Когда шёл он вдоль водного канала, затянул протяжную песню густой прибрежный камыш,  кряхтя и постанывая, приветствовуя дембеля. Вслед прохожему человеку хохотал  а капелла стройный лягушачий хор. Проход по дамбе водохранилища сопровождался всхлипом набегающей волны, нечаянным всплеском бессонной рыбёшки. Миновав неширокую тополиную лесополосу,  наполненную удивленной перекличкой потревоженных пичуг, Славка вышел в степь. С шорохами полёвок, снующих в траве, и вздохами перепелов сплелись знакомые с детства запахи. Сначала – сладко цветущего рапса, затем – ни с чем несравнимое дыхание земли, до конца не осевшей после весенней пахоты, не убитой дождями, горделиво выпроставшей яровые всходы. И вот издалека ветерок донёс густой, тепло-пряный аромат, какой снился короткими солдатскими ночами, о котором мечталось долгие два года, какой не спутаешь с сотнями других запахов! Дорога повела полем, где колосилась, наливалась в ожидании жатвы низкорослая озимая рожь. Славка не сдержался, перепрыгнул заболоченный ерик, отделявший дорогу от хлебной нивы и, сорвав колосок, упругий и остистый, потёр его в ладонях, освобождая от шелухи молочной зрелости зернышки. Налущив целую жменю, парнишка начал губами  отправлять в рот пресновато-сладкое лакомство. Вкус молодой пшеницы, как помнилось с детства, был и слаще, и сытней, но только рожь, всегда казалось, больше пахнет хлебом, домом.
 
     Перетятько был невелик, всего на две улочки крест-накрест  – полсотни дворов. Похож был хутор на оазис средь чистого поля своими обильными садами в каждом хозяйстве. В былые годы (Славка  помнил те времена) воду здесь брали из двух  колодцев, а лет десять назад, где-то в середине восьмидесятых, собрали всем гуртом деньги, пробурили глубокую скважину, сельсовет поставил водокачку. Издалека Славка приметил огни на водонапорной башне, одиноко возвышающейся среди полей. А это что за чудеса? Ближайшая к хутору делянка белела в ночи, будто посыпанная солью. Приблизившись, Славка разглядел стройные ряды полиэтиленовой парниковой пленки, покрывающей землю. Он нагнулся, сунул руку внутрь и ощупал ростки.  Ладонь распознала рыхлые вилки  капусты-скороспелки. Эка невидаль! Мать всегда ставила парники! Но теперь плёнки и на поля хватает? Видно, фермерское хозяйство, про что писала в письмах сестрёнка, окрепло серьезно, пока Славка «санаторничал» на Кавказе у Чёрного моря.
 
     Разбуженные пришельцем, собаки дружно забрехали по дворам, подхватывая одна за другой всеобщее возмущение. Ощетинившись, пес бросился под ноги Славке, когда тот отворил калитку родного дома, но тут же, признав своего, радостно тявкнул, заюлил, высоко прыгая и норовя лизнуть лицо.
     – Ну… Ну… Курилка, –  ласково потрепал собачью холку Славка.
     Парёнек присел на ступеньку крыльца, достал сигареты и, сдерживая горячую влагу, приливающую к векам, задымил. Дома!
 
     Кромка неба на востоке побледнела, полусонные петухи зачинали утреннюю перекличку, распевая пересохшие горла. За спиной вспыхнуло окошко, желтый квадрат света упал рядом, на чисто выметенную корочку бетонированного двора. Шелохнулась тень занавески. Скрипнула дверь. Родной женский голос обогрел:
     –  Славка! Ты, сынок?
     Резко поднялся, раскрыл руки навстречу и оказался во власти тёткиного тепла. Заголосила, запричитала, прижимая к мягкой пухлой груди бедовую головушку пасынка:
     – Сынку мий! Кровынушка! Манюнькый!
     – Ну, ну… Ненька, ну, – успокаивал её Славка, хоть и охота была самому  пустить слезу на радостях.

     Тётка Рая слыла женщиной крутого нраву: любила покричать, поверховодить, могла и обжечь невзначай резким словцом, – но Славка любил её и почитал выше родной матери, которую теперь и не помнил совсем. Раиса с мужем Захаром, имея своих двоих детей, без малейших колебаний взяли на воспитание трёхлетнего племянника после ужасной гибели в пожаре её сестры. Так и рос мальчик в их семье младшим, любимым ребёнком, слыша со всех сторон «манюнькый» да «коханый».

     Поднялся весь дом. Со своей половины, которую Славка помогал пристраивать до службы, прибежал старший брат Петро с женой Любаней, даже пятилетнюю Маришку разбудили и привели! Из своей комнатушки выскочила босоногая, в одной ночной сорочке Танюха, вся ладная, расцветшая для замужества двадцатидвухлетняя сестрёнка. Захар, широкий, коренастый, в наспех натянутых спортивных шароварах, большущими ручищами сгреб в охапку крестника, потчуя его крепкой отцовской лаской.
     –  Ну… ну… ну… –  трогательно здоровался с каждым членом семьи вернувшийся с грузино-абхазской войны солдат. Славка извлекал из глубоких недр рюкзака незамысловатые подарочки, с нескрываемым восторгом вручая каждому. Связка сушёной хурмы – племяшке. Матери – теплые домашние чувяки из мягкой кожи. Отцу и брату – войлочные шапки-сванки. Невестке и сестре – по коробке рахат-лукума.
     Со всех сторон посыпались наперебой расспросы, но, как обычно, Славка  скупился на слова. К этой его странной особенности давно привыкли и в семье, и во всём хуторе. Его единственное «ну» всегда обрастало красноречивыми смысловыми оттенками, позволяющими выразить своё отношение, свои эмоции по тому или иному случаю.
 
     Пока мать доила и выгоняла коров, Любаня замесила пресное тесто, Танюшка накрошила в размятый домашний сыр много-много зеленого лука, и обе на скорую руку настряпали к завтраку с полсотни крупных вареников. К столу подали целую миску домашней сметаны, в которой ложка стояла навытяжку, как караульный на посту,  крынку простокваши, материной выпечки пышный каравай. Славка, сидя теперь ранним утром за семейным завтраком, с удовольствием прислушивался к знакомым  словечкам кубанской балакачки, которыми любила щегольнуть Раиса Яковлевна, гордящаяся своими глубокими казачьими корнями. Баклановы они были по фамилии Захара, снисходительно звавшегося женой зауральским «кацапом», хоть и уверял отец, что и в его роду прослеживается полным-полно казачьей крови.

     Начали собираться на работу: Захар – готовить свой комбайн к уборочной, Петро – в станицу, слесарить на консервный завод, недавно вновь запущенный после разорения колхоза, мать с невесткой – на птицефабрику. Танюшка работала два дня через два  в мясоперерабатывающем цеху формовщицей,  а   сегодня осталась на хозяйстве да смотреть за племянницей.
     – Завтра с утреца пораньше поедем, Славка, на каналы рыбу куканыть! – сказал отец.
     – Я вам покуканю! – откликнулась тётка Рая. – Я выходной беру! На базар со мной, манюнькый, поедешь. Расторгуемся да приоденем тебя на барахолке. А к вечеру пидсвынка зарежем, в воскресенье народ созовем в честь твоего возвращения, пусть все радуются счастью нашему!

     Мать вот уж много лет не изменяла своей страсти –  отправиться на субботний рынок, который  раскинулся на окраине райцентра, на самом бойком месте возле федеральной трассы, прямо между придорожной столовкой и автостанцией. Разница была  лишь в том, что еще пару лет назад товар она туда возила на мотоцикле с коляской, а нынче  семья заимела старенький «жигулёнок», с которым Раиса Яковлевна управлялась без особого труда. Доход  с личного хозяйства  оставался единственным достойным заработком дружной работящей семьи. Кое-где по Кубани в середине девяностых годов колхозы и совхозы сохранили своё, хоть и нищее, существование, а кое-где, как в Перетятько, бывшие начальники растащили их на фермерские хозяйства, наняв из бывших колхозников рабочих на мизерные оклады. Выживали и те, и другие  каким-то чудом,  на энтузиазме, так знакомом всем людям, прошедшим утопическую школу  строительства коммунизма. Однако новоявленные предприниматели месяцами не выплачивали  денег работникам, лишь отоваривая трудодни натуральным продуктом производства. Потому-то не нищали на Кубани  дворы настоящих трудяг-частников, к которым причислялись и Баклановы.
 
     Едва забрезжило, нагрузили машину под самую завязку: три мешка молодой картошки, по мешку свежей моркови, парниковых огурцов, редиски и зелени, собранной в щедрые пучки, да десяток ощипанных кур, да четыре корзины свежих яиц, да по ведру душистого желтовато-белого творога и густой сметаны. Все добро, кроме фермерских «зарплатных» кур, было домашним. Мать, не имея   водительских документов, как заправский шофёр лихо вела тяжело нагруженную машину, которая цеплялась брюхом за кочки, пока не выбрались из хутора на  шоссе. 
     На базаре выгрузились. Тётка поставила Славку в овощной ряд, а сама разложилась на прилавке, где торговали битой птицей и молоком. Распродав всё ближе к обеду, прошлись по вещевым палаткам, на вырученные деньги купили Славке полную гражданскую экипировку на лето, а за тёплыми вещами обещана была поездка в начале осени в Краснодар на «Вишняки», большой оптово-розничный рынок.

     К вечеру следующего дня, когда солнце  немного ослабило свою власть, на весь двор раскинули стол, щедро выставили угощение для всех хуторян. Славка, одетый в новенькие черные джинсы и бледно-голубую рубашку с коротким рукавом, прямо именинником сидел во главе стола между матерью и отцом. Говорили длинные здравицы под стопку, ладно пели по-казачьи под гармонь, плясали, не жалея каблуков.
 
     Молодежью, которой не так уж и густо было в Перетятько, заправляла Зойка Гайворонская, худющая, но грудастая, засидевшаяся  в девках в свои двадцать шесть лет. Зойка в хуторе являлась единственной представительницей сельской интеллигенции. Она работала в районном клубе, куда ездила ежедневно на собственном «запорожце», и, в полном смысле, была и швец, и жнец, и на дуде игрец, так как по месту работы везла на себе всю нагрузку: директорствовала, выдавала в библиотеке книжки, руководила  казачьим ансамблем песни и пляски, коему собственноручно аккомпанировала на баяне. Именно Зойка, когда поток гостей схлынул с баклановского двора, увлекла парней и девчат на вечёрку  в бывший колхозный сад, где старые корявые абрикосовые деревья до сих пор понемногу родили мелкие жерделы.

     Острый солнечный луч протиснулся в щёлку дощатой стены сарая, пополз по копне высушенного разнотравья, перебирая былинки. На сеновале покоился полумрак,  пахло вялой зеленью, густо сдобренной сладостью донника, эспарцета, сурепки и прохладой котовника да мелиссы. С улицы слышались куриная возня и дробь козьих копыт, людские голоса, впрочем, быстро удаляющиеся и совсем стихшие. Славка, совсем не понимая, где находится, открыл заспанные глаза и, обнаружив себя в чужом сарае, раздетого до трусов, ошалел, рывком сел на мягком душистом ложе. Совсем рядом с ним, свернувшись  калачиком, на ароматной сенной перине беспечно спала Зойка Гайворонская. Увидев её бесстыдную наготу, едва прикрытую клочьями сухой травы, Славка, скрипнув зубами, схватился за голову.
     Ничего себе, картинка нарисовалась! Что же получается: батин самогон сыграл злую шутку? Вино и водка не в чести были у Славки – непривычный он к выпивке. Как местные хлопцы брали его вчера на «слабо» и подливали в его стакан самогон, помнил. Как  шумела гулянка в саду, помнил. А вот как оказался с Зойкой на сеновале, не помнил совершенно – память как отрезало. Зато назидательно всплыла в мозгу история женитьбы брата Петрухи.
 
     Шесть лет тому назад   мама так же застукала Петьку с Любкой на сеновале. Пока двое голубков дрыхли без задних ног, намиловавшись за ночь, тётка Рая схватила паспорт сына, добежала до Любкиной матери, и обе, не раздумывая, помчались на попутке в сельсовет ставить штампы о заключении брака, а вечером следующего дня сыграли свадьбу. Так-то вот и стал братуха женатым человеком. Но они с Любаней дружили  со школьной скамьи,  гуляли-женихались почти два года, как Петро из армии вернулся.

     А Славка что же? Причем тут Зойка, с которой едва знаком по-соседски? Да и стара она для двадцатилетнего парня!  Он и присмотреть девчонку, гожую себе в невесты, вообще не успел, а тут такое серьезное дело! Случилось что меж ними непотребное – не случилось?.. Славка не знал, но стыд и ужас положения будто подхлестнули под зад. Не помня себя, он впрыгнул в одежду, валявшуюся тут же, прихватил обувку и скатился кубарем на земляной пол, минуя прислоненную к копне лестницу.

     Долго, недели две, не мог Славка справиться с дрожью, которая гнала его тем утром, драпающего огородами, сторонящегося любопытных людских глаз. Вот уж и месяц пробежал, пока буря страха и отвращения в душе улеглась, а Славка вышел на работу. В фермерском автохозяйстве за ним закрепили старенький бортовой «ЗИЛ» для перевозки кормов и прочих грузов на свиноферму. Все это время Зойка на глаза ему не попадалась, значит, напросился вывод: позорных дел между ними не случилось. Но, стоило парню зажить со спокойной совестью, выяснилось, что курьезы судьбы только начались.

     Однажды к концу рабочей смены «зилок» зафыркал и забарахлил. Славка допоздна провозился с двигателем в боксе ремонтных мастерских вместе с авто-слесарем. Домой вернулся, когда смерклось. Тётка Рая на кухне была не одна, а в компании гостьи, Лидии Семёновны - Зойкиной матери. Славка и не заподозрил бы чего неладного –  хуторские женщины частенько заглядывали друг другу на чаёк, – но надутое обидой лицо Гайворонской да глаза матери с выражением тяжелого сомнения насторожили. Парень поздоровался, неуверенно остановился у порога, почувствовав, как предательски запылали уши и нервный холодок пробежал по вспотевшей спине.
     – Вот, сынку, соседи требуют, чтобы ты со сватовством к Зое Ильиничне явился, –  невесело сообщила как языком обожгла Раиса Яковлевна.
     – Ну? – не понял пасынок, неуверенно взглянув исподлобья.
     – Не понукай – не запрягал! Весь хутор видел, как ты от нас раненько утром огородами крался! – прикрикнула Лидия, притворно всплакнув. – Три дня доцю пытала, от кого понесла, пока про тебя не вызнала.
     – Ну? – растерянно удивился Славка.
     – Ну да ну! Баранки гну! – повысила голос мать. – Говори толком, признаешь свой грех? Было иль нет?
     – Ну, не знаю. Может, было…  –  неопределенно хмыкнул парень, все ещё не веря своим ушам.
     – Хорош маню-у-унькый, ничего не скажешь! Нашкодил – и в кусты… –  догадалась тётка Рая, вконец разобравшись, что правда не на её стороне.

     Сердце материнское изболелось, пока на скорую руку готовились к поспешной свадьбе. Раиса видела, что сын ходит, будто в воду опущенный, что не только душа его не лежит к Зойке, но и вообще они друг другу чужие. Девицей неправильной слыла по хутору Зойка: за ней тянулся широченный хвост всевозможных сплетен и «послужной список» отнюдь не блистал безупречностью. Захар  был рьяно настроен против грядущей свадьбы, пытался уговорить Гайворонских повременить с женитьбой детей до рождения ребёнка, мол, «посмотрим, наша ли кровь», но Лидка с Илюхой и слышать ничего не желали, настаивали на своём.
 
     Семейная жизнь никак не повлияла на характер и привычки Славки. Уйдя в примаки, он по-прежнему всё свободное время помогал своим родителям по хозяйству, редко ночевал и столовался у Гайворонских. Самой муторной, гадкой  стала повинность ложиться с Зойкой в одну постель. Зойка, не стыдясь своего живота, быстро округлившегося вскоре после свадьбы, лезла к нему под одеяло и пыталась умело приголубить, приласкать. А Славка, он же – не железный, не всегда мог противиться.
     Уже в декабре, семнадцатого числа, Зойку сильно прихватило. И, как ни сетовала тёща, что дочь не доносила целых три месяца, пацанчик родился крепенький, в три с половиной килограмма весом. И смуглой кожей, и большими тёмными глазами малыш никак не походил ни на саму белотелую мамку, ни, тем более, на белобрысого Славку. Зойкин обман раскрылся, и тётка Рая, не признав внука, сгоряча прилюдно посоветовала своей лучшей подруге Лидке Гайворонской искать настоящего зятя на базаре, среди заезжих с гор торговцев.
 
     Раиса Яковлевна, чувствуя свою тяжелую вину перед приёмным сыном, уговорила его подать заявление на развод. Но суд, спустя три месяца, данных на примирение супругам, не состоялся, так как ответчица на заседание не явилась. До самого лета мытарился Славка по кабинетам суда, пока не получил желанную свободу, но… в обмен на исполнительный лист, обязывающий выплачивать алименты на содержание сына, Бакланова Илью Вячеславовича. Какие такие алименты он должен платить, а главное – с чего? Фермерская зарплата в двести смехотворных рублей числилась только на бумаге, если вообще какая-либо бухгалтерия документировалась фермером Сашкой Ткаченко, сыном бывшего председателя колхоза-миллионера. Карманных денег ни у кого в семье не водило - всей наличностью распоряжалась мать, даже сигареты мужской части семьи сама закупала на рынке у оптовиков, чтобы дешевле! Не понял Славка, как и с чего должен содержать чужого мальца, поэтому и припрятал исполнительный лист на книжной полке меж старых школьных учебников.
    
     Скороспелый брак Славки и Зойки, казалось, перессорил всех жителей хутора; у обеих сторон нашлись как заступники, так и недоброжелатели. Как ни крути, Баклановы выходили в этой закавыке потерпевшими, но «гайворонцы» не постеснялись ополчиться на них, когда Раиса заикнулась, что неплохо бы генетическую экспертизу провести и освободить «манюнького» от несправедливых алиментов. Лидка настаивала, что пусть «плотит», раз спал с их «доцей». Зойка ходила по хутору, горделиво задрав голову, а Славку, будто истинного виновника, всё больше жёг стыд, он худел и мрачнел от незаслуженного оговора.
 
     «Зилок» в конце октября поставили на капремонт, и у Славки вдруг выдалось несколько выходных. Два дня он помогал Любахе и Танюхе чистить огород, копать картошку, свёклу, чеснок и лук, а потом махнул с матерью на субботний базар.
     С утра небо нахмурилось; к полудню заморосило, задуло. Торговля шла не очень уж и бойко:  ценами перебивали покупателей оптовики на грузовиках. Но к обеду  Славкины мешки истощились, остались невостребованными два ведра зелёных помидоров и штук шесть тыкв, важно лежащих прямо на влажной земле. Их приплюснутые, волнистые по бокам тушки в бледно-зеленых кафтанах пока никак не приглянулись покупателям. Славка ссыпал остаток свёклы  в порожнее ведро, свернул пустые мешки, по-хозяйски уложил их в один ящик из-под яблок, а на другой, перевернутый вверх дном, уселся, раскуривая сигарету.
 
     На базарной площади показалась пара смуглых черноволосых мужчин, обходящих торговый люд. Славка догадался, что это те самые,  из бандитской группировки, «крышующей» местный рынок, о которых предупреждала мать. Бакланов равнодушно полез в карман за деньгами, но вдруг что-то бунтарское взыграло в крови: нечего тут  «залётным» командовать. Когда один из подошедших протянул к нему руку, потирая кончики пальцев, собранных в щепотку, Славка резко выставил навстречу ему свой увесистый кулак с красноречиво свернутой дулей.
     –  Щто, щинок? Порежю на куски! – угрожающе подался на него человек.
     Но второй, тот, что моложе, придержал напарника за плечо и что-то резко сказал ему на своем гортанном языке. Старший притормозил, оценивающе оглядев с ног до головы Славку, и нагло хохотнул.
     –  Ну? – переспросил Славка, поняв по-своему.
     Молодой блеснул презрительным оскалом улыбки и на хорошем русском языке, почти без акцента, пояснил:
     –  Сэйдар прощает тебе долг. Ты ведь исправно кормишь его выб...ка.
     В мгновение ока Славка перелетел через горку кабаков и со всего маху треснул обидчика кулаком меж глаз. Невесть откуда взявшись на него набросился косой десяток неприятелей, и завязалась нешуточная свара. Бакланов дрался и руками, и ногами, остервенело, со знанием дела, как учили в армии перед отправкой на войну. С правой руки – хук! С левой – блок!  Правой  ногой – подсечка! Левой – удар!   Пока их разнимал и утихомиривал местный казачий патруль, Славке изрядно подпортили лицо, сломали два ребра, но и он не оплошал - «отрихтовал» до первобытного состояния несколько "сопаток". Подоспевший наряд милиции, долго не разбираясь, отправил попуткой Бакланова в больницу, а бандитов, заведя за угол автостанции, «оштрафовал» на месте, ясное дело, без выдачи квитанции.
 
     Спустя неделю Славка Бакланов сбежал из больницы и первым делом, не заезжая на хутор, отправился в контору фермы, где в полчаса уволился, потребовал и, как ни странно, получил   полный расчёт. Дома он вынул из дембельского фотоальбома карточку армейского товарища с челябинским адресом на обороте, собрал в рюкзак кое-какие тёплые вещи, документы и, оставив короткую прощальную записку родителям, прямиком махнул на железнодорожную станцию. Деньги, полученные в бухгалтерии, почти все ушли только на плацкарту до Москвы. Как и на что будет он пробираться на Урал, Славка  не знал. Позор, собственная глупость и горячая обида  гнали его на край света из отчего дома, от чужого ребёнка, навязанного ему судебным решением, так и не оспоренным.
 
     В вагоне он забрался на верхнюю полку. Накрыл голову подушкой, чтобы уснуть и, ни о чём не думая, проснуться подальше отсюда. Но сон не шёл. Славка смотрел в окно: мелькали, убегая назад, опоры электропередач; проплывали поля, лесополосы и полустанки, навеки привязанные к этой земле. Славка плакал сухими глазами. Слёзы, казалось, льются внутрь, переполняя грудь болью. Он судорожно сглатывал их, и кулаки сами по себе крепко сжимались. Он представил себе отца, читающего его записку, горестно рыдающих  мать и сестёр…
      «Чего это я, как последний трус, бегу? Получается, я – трус? От кого бегу, от самых родных мне людей? А от себя разве куда денешься? Я смогу родной дом защитить от этих мразей.  Не дам пришлым на моей земле беспредел устраивать. В милицию пойду служить, честно буду… взяточников изведу, прикрою им лавочку – бандитов плодить. Учиться мне надо, работать, бороться с несправедливостью, а не бежать от трудностей», – нашёптывал про себя Славка, нервно куря в тамбуре, отсчитывая минуты до стоянки поезда на ближайшей станции.
    
2012