Берёзовый дым. Голос героя. Иларион

Беседа седьмая — Иларион.

Январское утро над деревней чисто и светло, словно все тревоги остались за самыми короткими днями ушедшего года. Запоздалые голубоватые тени от берёз ложатся на дорожку к храму, а у крыльца висит тонкая струйка дыма от затухающей печки. Дверь в храм чуть приоткрыта — она не столько пропускает мороз, сколько прячет внутри остатки тепла и надежду на случайного гостя.

После праздничной службы в храме необычно просторно и тихо — только где-то у стенки посвистывает сквозняк да пахнет ладаном и воском, едва слышно потрескивающим в подсвечниках.
Дьяк Иларион неспешно поправляет свечи на подсвечнике, ловко кистью сметает затвердевший воск со свечного стола. Движения его выверены, будто сам храм повторяет за ним ритуал спокойствия. Фигура Илариона кажется частью этих стен — смиренная, уверенная, лишённая суеты, но полная достоинства.

Автор проходит вглубь, снимает шапку и замолкает.
Иларион, заметив появление собеседника, доброжелательно кивает, приглашая присесть рядом на скамью у окна.

Они садятся. В этой простоте, без лишних слов и приветствий, рождается атмосфера настоящей деревенской душевности.
Автор тихо спрашивает:

— Скажи, Иларион, как ты узнаёшь — зачем человек сюда приходит?

Иларион задерживает взгляд на свечах — их свет дрожит не только на стенах, но и в глубине глаз, под густой бровью, где будто бы живёт память обо всех, кто когда-либо приходил сюда — с радостью, печалью и немым вопросом.

— Знаешь, кто по нужде заходит, а кто из привычки, — говорит он спокойно, почти мягко. Есть такие, что, заглянув, всё больше себя ищут… Вот Марфа наша: стоит, будто свеча горит, у всех на виду, а тревога под кожей годами наслаивается. А иной мужик заходит без слов, поставит свечку — и уже видишь, стало полегче. Господь каждому хлеб делит по силе; один всю жизнь носит с избытком, другой бережёт крохи. Только всякий свою меру сам не сразу поймёт.

Повисает неторопливая пауза и где-то в углу осторожно скребётся котёнок, появившийся недавно у храма.
Иларион как бы невзначай кидает взгляд на зверька:

— Бывает, пристроится котёнок, тянется к людям, ищет, к кому приласкаться… Не у каждого рука подымется приютить, но и котёнок зря не забредает: уж если кто приголубит — тому за пазухой теплее будет, а у кого нету ласки — и в дому тише станет. Правда, иной раз не котёнок нужен, а дело. Подмечу, где забор покосился — пойду утром калитку поправлю, а дальше — по рукам пойдёт.

Автор на миг замирает, будто боится спугнуть тишину, и спрашивает:

— А если у кого в душе совсем ночь, что тогда делать?

Иларион отвечает без спешки, чуть прищурившись:

— Не люблю учить прямо. Пусть каждый истину сам в себе найдет. Иногда люди спросить стесняются, тогда я на байку намекну, чтобы сам понял…
"Шёл как-то мужик мимо избы, слышит — песня. А сам весь в темноте, тоска на сердце. Постоял, послушал, пошёл дальше — а в душе светлее стало. Песня не его, а свет остался".

Иларион на секунду замолкает и будто прислушивается к чему-то внутри себя — к голосу памяти, к следу тихого голоса, что ощущается лишь ранним утром в пустом храме, среди несмываемого запаха воска.

— Так и у нас в храме: кто-то унесёт свет, кто — лишь воспоминание, а кто — надежду на другой, лучший день… Тут разберёшь — везёт ли человек радость, или целую жизнь тоскует.

За окном сыплет мелкий снег, в храме разливается подлинный покой. Иларион проводит взглядом котёнка, будто благословляет его путь. Он легко касается плеча собеседника — не для поддержки, а как простой знак участия и тёплого согласия с каждым словом:

— Главное ведь, чтоб никто отсюда не ушёл с прежней тяжестью на душе, — почти шёпотом, будто для себя добавляет дьяк.

Так звучит голос деревенской души, тихий и сильный — стянутый между скамьёй у окна, подсвечником и чистым берёзовым дымом, что ещё долго висит в морозном воздухе за храмом.


8 января 2026