Бездна 2

Глава 2. Фридрих

Но они отнюдь не занимают
все время еды длинными рассуждениями;
наоборот, они охотно слушают и юношей
и даже нарочно вызывают их на беседу.
Они хотят через это узнать способности
и талантливость каждого, проявляющиеся
в непринужденном застольном общении.
Томас Мор. «Утопия»

Прозрение было долгим, падение было странным. И наоборот. Вадик понимал, что глаза его открыты, что он вполне себе обозревает мир вокруг, но, при отсутствии ориентиров, взгляд беспомощно скользил по сумеречной пустоте. К этому нужно было привыкнуть. Падать же было… некомфортно. Вернее, настолько комфортно, что от этого и возникал дискомфорт.
Вадик не мог четко определить свое состояние – спит он или бодрствует. Сегодня ночью испытывал он подобное. Ему снилось, что небо все полыхает от взрывов, все темно от самолетов, от крылатой смерти – авианалет, весьма и весьма массированный. Рев моторов, дробь зенитных очередей, уханье крупных калибров, тарахтение дронов, вой бомб. Горожане радуются: такое зрелище! Все замерли, задрав головы, устремив в небеса жерла телефонных видеокамер. Ждут. Вадик ждать не стал - проснулся.
Очень тревожный был сон, сон-предчувствие. Лежал на мятых простынях, молча хлопая глазами, как филин в зоопарке, все не мог понять, по какую он сторону сновидения. Пока не пришла жена. Налетела – за выпитый вчера втихаря стакан джина, что и было обнаружено утром, что и было донесено прямо в постель в виде скандала средней прожарки.
Но, как ни странно, получив нагоняй, Вадик успокоился. Вся тревога сонной нави оказалась на проверку предчувствием семейной бытовухи. Как часто мы переносим внутреннее на внешнее, а внешнее – на внутреннее. Поосторожнее бы с этим, а то иногда сбывается, а вот в каком виде сбудется – не предугадаешь.
Вот и сейчас – Вадик падал, понимал, что не спит, но не покидало ощущение нереальности происходящего. Дело в том, что еще со школьной скамьи помнил Вадик про какие-то 9,8 «же», которые, вроде бы, обозначали ускорение в метрах в секунду. Оно, ускорение, возникало при свободном падении тела. Еще помнил он из фильмов про отважных летчиков и космонавтов, что при таком ускорении должны возникать перегрузки. Ну, там, щеки к затылку, пасть к ушам, глаза навыкат и лицо, как ж*па шарпея. Даже в видеороликах наблюдал он такое, в тех, где у девчонок на парковых аттракционах вываливаются сиськи на поворотах.
Так вот, тело было – его, Вадика, тело. Падение тоже имело место быть, о падении шептал ветерок, движение воздуха снизу вверх, словно Вадик спускался по пологой горке водяного аттракциона в аквапарке.
Вадик не любил аквапарки. Не любил неуправляемо нестись вниз, всего несколько секунд, несколько ушибов, на лицах окружающих странная, непонятная Вадику радость неких свершений, бестолковая суета у бортика бассейна и новый подъем по скользкой лестнице к медленно ползущей очереди шумных детей, отстранённых подростков, грузных мужчин и закатных женщин. И вот снова очередь тянется к жерлу яркой трубы. Труба эта становится незатейливым Богом на пустые секунды спуска. Направляет жестко – не свернуть, ничего не разглядеть по сторонам, пока не выплюнет тебя из нижнего раструба в отстойник с хлорированной водой. Метафора их бестолковой жизни.
Нынче не было никаких труб, никакой воды под неприятно промокшими плавками и не было никаких перегрузок. То есть были бы у Вадика сиськи, то никуда бы они не вывалились. Не говоря уже о щеках к затылку. И к этому тоже нужно было привыкнуть. Где этот провокатор Вакх? Прыгали вместе, а падает Вадик в одиночестве.
- Как ощущения? - услышал он насмешливый голос из «мертвой» зоны, откуда-то из-за затылка.
Вадик, маневрируя всеми членами тела, как космонавт в невесомости, перевернулся на другой бок – в направлении голоса. При этом Вадика чуть повело, но легкое головокружение вполне можно было списать на выпитое в подвальчике.
Шагах в трех-четырех сидел человек. Слово «сюртук» само всплыло в памяти, никак нельзя было назвать иначе элегантный, но старомодный костюм незнакомца. Вадика изучали из-под мохнатых бровей глубокие умные глаза. Но самой удивительной деталью в облике человека были усы – крыльями простирались они по обеим сторонам лица и были настолько дремучими, что придавали незнакомцу отчетливое сходство с моржом. От аэродинамического эффекта усы колыхались, отчего казалось, что незнакомец обладает весьма подвижной мимикой. 
- Вам удобно? – поинтересовался незнакомец. – Может, присядете?
Действительно, Вадик в необычном падении своем принял одну из поз, естественных для парашютиста, – позу римского патриция, возлежащего за обеденной трапезой. А незнакомец сидел, закинув ногу на ногу, демонстрируя черные лакированные туфли. Сидел без стула, без кресла, без какого-либо предмета мебели - на восходящем потоке воздуха. Выходило, что Вадик либо не уважает собеседника, вальяжно развалясь на воздушной перине, либо же подобострастно пал ниц пред высоким гостем.   
- Пробуйте, это не сложно, - подбодрил незнакомец.
Вадик попробовал, это действительно оказалось несложно. Теперь легкий ветерок проникал в штанины джинсов, под полы клетчатой рубашки навыпуск, чуть раздувал рукава курточки, обвевал подбородок свежестью, словно гель после бритья. И вот уже два собеседника сидят друг напротив друга и смотрят друг другу в глаза: незнакомец - с лукавцой, Вадик – с некоторым смущением. Ситуация была, мягко говоря, необычной, даже для нетрезвого человека.
Белой горячкой это видение быть никак не могло. Вадик знал, что алкогольный делирий, он же белая горячка (в простонародье «белочка»), наступает не у пьющего человека, а у того, кто пил-пил да бросил. Настигает где-то на третий-четвертый день. Отец когда-то так объяснил ему механику этого процесса:
- Есть, - говорил отец, - такой жестокий анекдот про мышку и шкварочку. В мышеловку клали шкварку и бритвочку. Работала мышеловка просто. Мышка проходила мимо, видела приманку, говорила: «Ах, какая вкусная шкварочка!», брала бритву и перерезала себе горло. Но по просьбе начальства рационализаторы еще более упростили модель мышеловки – убрали шкварочку. Теперь мышка проходила мимо, удивлялась: «Ах, где моя вкусная шкварочка?», брала бритву и перерезала себе горло. Механика «белочки» приблизительно такая же. Наш мозг – это мышка, алкоголь – это шкварочка. Когда мозг лишают привычного ему алкоголя, он в ужасе произносит: «Ах, где мой вкусный алкоголь?», берет бритву и перерезает связь с действительностью.
- Фридрих, - усач протянул руку, чуть привстав со своего невидимого стула.
- Ницше? – вырвалось у Вадика.
Усач рассмеялся – громко и заразительно. Отсмеявшись, промокнул усы синим платком. Попытался продолжить разговор, но не смог – снова прыснул в усы. Наконец Фридрих справился с приступами веселья, для этого пришлось сменить фривольную позу и выровнять спину.
- Сколько Фридрихов на свете, но почему-то всегда вспоминают Ницше. Поэт – Пушкин, фрукт – яблоко, дерево – дуб. Примитивный круг ассоциаций. Простите, не хотел обидеть.
- Но получилось, - насупился Вадик.
- Шиллер, Шлегель, Паулюс, Энгельс… Поэты, музыканты, генералы, ученые всех мастей. Одних королей, курфюрстов и кайзеров – целый сонм. Но как только Фридрих, так сразу – Ницше. О, это замечательно, молодой человек, - поспешил примиряюще улыбнуться Фридрих (под усами улыбка почти спряталась). – Философия – наука всех наук, основа знаний, труды по философии - своеобразная исповедь ее автора, нечто вроде невольных и бессознательных мемуаров, а потому философ и выныривает первым из лимба Вашей памяти.
- Значит, Вы все-таки философ?
- Да какой философ? – Фридрих даже отмахнулся и пренебрежительно отвернулся от подобного несостоятельного утверждения. – Философы лишь играют с человеческими предрассудками, преувеличивают их по своей воле. А мы с Вами в настоящий момент заглянули в глубь самой мироотрицающей из всех возможных философий – по ту сторону добра и зла. Так что нам с Вами нужно научиться смотреть с высоты в каждую даль, из глубины в каждую высь, из-за угла в каждое пространство.
- Так Вы не Ницше? – Вадик слушал невнимательно. «Зачем прыгал? Куда прыгнул?» - крутилось у него в голове.
- Давайте договоримся так, - подумав, предложил собеседник. – Фридрих – имя древнегерманское, многозначное. Можно распаковать его семантику как «мирный правитель», а можно и как «правитель мира». Настоящие же философы – это и есть повелители и законодатели. Их «познание» есть творчество, их творчество – законодательство, их воля к истине есть воля к власти. Пусть я буду для Вас просто Фридрихом - со всеми значениями, вытекающими из моего имени. Мирным правителем мира.
- А я для Вас – просто Вадиком, - почти огрызнулся Вадик, он еще таил обиду на Вакха за «вадить» и «наводить смуту». – И не нужно мне распаковывать никаких семантик. Скажите лучше, куда мы падаем, раз уж Вы правитель этого мира.
- В ад! – Фридрих сдвинул мохнатые брови и сделал грозное лицо.
Но не смог выдержать паузу и снова громко рассмеялся. Пришлось доставать из внутреннего кармана сюртука синий платок и в который раз промакивать усы.
– Сами виноваты, молодой человек, - пожурил собеседника Фридрих. - Вы же только что недвусмысленно сравнили себя с Данте, а меня с Вергилием. Помните: в «Божественной комедии» Вергилий был экскурсоводом автора? О послеполуденное время моей жизни! Вы, кстати, земную жизнь прошли до половины, раз оказались в этом сумрачном лесу?
- Значит, в ад, - подытожил Вадик, игнорируя вопрос о возрасте.
- Не ерничайте, - Фридрих даже рукой махнул на такие пустяки. – Во-первых, почему Вы решили, что мы падаем?
- Движение вниз называют падением.
- Да где ж тут низ? – Фридрих развел руками. – Все умеют говорить, никто не умеет понимать. Все падает в воду, ничто уже не падает в глубокие родники. Падают с вершин. А разве мы на вершине?
- Я абсолютно не понимаю, где мы, - признался Вадик.
- Точно не на вершине, - заключил Фридрих, осмотревшись. - Смотреть вниз на самого себя и даже на свои звезды – лишь это назвал бы я своей вершиной. Где Вы в этой бездне видите низ? Или верх? Или право-лево? В этой бездне, как и в любой другой, - ни дна, ни потолка, ни стен. Бездонье. Безстенье. Все направления равны. Сами себе их выбираем, назначаем, называем, сами прокладываем дороги, ставим цели и стремимся к ним, опираясь на самовнушенные – или навязанные, что хуже, - ценности. И стены тоже сами себе строим. И дно сами определяем, чтобы было обо что расшибиться. И небо тоже придумываем, чтобы было куда голову задирать. Ах, есть так много вещей между небом и землей, мечтать о которых позволяли себе только поэты!
- Есть и другие бездны?
- Да сколько угодно! – радостно заявил Фридрих. – У Вас вот – одна, а у Вакха, например, – другая. Кстати, Вы знали, что прежде в народе всех актеров, всех этих комедиантов, в которых нет ничего натурального, называли «льстецами Вакха». Помню, он немало смеялся над этим прозвищем.
- Где он, кстати? – вспомнил Вадик. – Мы вместе прыгали, на «раз-два-три». Я тут, а его нет. Обманул?
- Вакх? Обманул? Что Вы! Не наговаривайте. Честнейший человечище. Вакх только задает тему, подсказывает направление и создает настроение, а обманывают люди себя совершенно самостоятельно. А про «раз-два-три» Вы очень верно подметили – он всех так опрокидывает, его любимая фишка. И поверьте: он таки прыгнул, он это дело – прыгать в бездну - любит, ценит, уважает, а главное – умеет. Просто, повторю, у него бездна своя. Там он ныне и пребывает. Он, честно говоря, всегда в своей бездне. Выбирается иногда, на мир посмотреть и чтобы таких, как Вы, на «раз-два-три» опрокинуть.
- Таких, как я? – Вадик приготовился к новой обиде.
- Это комплимент, - заверил Фридрих. – Не каждому выпадает счастье обрести свою бездну. Да и с Вакхом запросто поболтать – это редкое везение. Тем более сыграть в его «раз-два-три».
- Велико счастье, - Вадик саркастически скривил губы.
- Счастье мужчины называется «Я хочу». Раз вы прыгнули, пусть и подстрекаемые Вакхом, его игривым «раз-два-три», значит, все же хотели сюда, в свою бездну.
- А счастье женщины как называется?
- Счастье женщины называется «Он хочет», - с готовностью ответил Фридрих. – Такова жизнь. Вы просто еще не осознали, насколько Вам повезло. Не обрели свой дао.
- Дао? – Вадику это слово казалось крайне избитым. – Нет, Вы точно не Ницше. Нестыковка по терминам.
И снова громкий смех. Фридрих определенно был настроен позитивно.
- Вы об этике Конфуция? Или о великом пределе Лао-цзы? Или в целом – о так называемом «пути вещей»? Вы думаете, из уст экзистенциалиста и постконструктивиста подобные философемы звучат пошло? – спросил Фридрих сквозь усы и синий платок. – А знаете, я согласен! Что такого ценного даосские идеи могли бы дать нам? Давайте поскорее сбежим от этих клинобородых старцев, чтобы не взять у них ничего лишнего!
И Фридрих действительно довольно бодро поднялся со своего воздушного невидимого стула. Вадику пришлось последовать примеру своего наставника в мире бездны.
- И куда мы побежим? – спросил Вадик, оглядываясь по пустым сторонам.
Фридрих заметил растерянность собеседника и снова улыбнулся.
- Для Вас, молодой человек, в этой бездне открыты все пути, осталось выбрать свой.
- Ага, свой дао, - съязвил Вадик.
- Да хоть бы и дао, - не стал спорить Фридрих. - Какая разница, как назвать направление, в котором совершаешь движение: путь, призвание, судьба, карма, дао. Вы попробуйте осознать безграничность открывшихся возможностей. В своей бездне Вы…
- Всемогущий?
- Ну, почти. Всемогущество – это не о том, что Вы можете. Даже у богов свои ограничения. А для Вас здесь ограничений нет. Во всяком случае, нет границ в принятии решений. С колодезной рыбешкой нельзя толковать о великом, так как она ограничена пространством. С летними насекомыми нельзя толковать о холодах, так как они ограничены временем. И даже с изворотливым ученым, - Фридрих самодовольно погладил, ровняя, свои моржовые усы, - нельзя толковать о совершенном дао, так как он связан расхожим мнением, на нем путы учения. На Вас есть путы учения?
- Школа, институт, работа. Как у всех, - Вадик пожал плечами.
- Я не об этом, - отмахнулся Фридрих.
- Вы опять про дао, - поморщился Вадик.
- Чтобы закрыть тему, - успокоил Фридрих. - Дао подобно чаше с вином, что стоит на перекрестке дорог: проходящие пьют кто много, кто мало – по-разному, но каждый столько, сколько ему нужно.
- Вам не идет, - констатировал Вадик. – Все эти притчи и назидательные сравнения притянуты за уши.
- А что мне идет? – прищурился Фридрих.
Вадик побродил меж полок памяти, поискал все, что мог найти на литеру «Н» - «Ницше», но сумел вспомнить только одно:
- Что-нибудь о сверхчеловеке.
- Современный сверхчеловек живет в смутное время, прячет в себе добродетели, таит в себе дао, скрывает беспредельный свой ум, сковывает уста, прекращает речи, - откликнулся Фридрих с готовностью. – Вместо того, чтобы без слов проникаться благом, в спокойной радости, не зная гордыни, обретать гармонию. В природе все согласуется с дао без усилий, но вместо естественного люди создали человеческое дао, которое служит интересам одних, но причиняет зло другим.
- Нужно что-то делать, - Вадик снова осмотрелся, но глазу по-прежнему не за что было зацепиться. – Мы так и будем стоять во мраке и вести бестолковые разговоры?
- Вы переживаете свой Великий полдень, молодой человек. Великий полдень – когда человек стоит посреди своего пути между животным и сверхчеловеком и празднует свой путь к закату как свою высшую надежду: ибо это есть путь к новому утру. Дао не обретается собственными усилиями и не от них утрачивается, - наставительно сказал Фридрих, подняв указательный палец.
- Думаю, Вы сейчас шутите, - сказал Вадик серьезно. – Вы предлагаете мне искать свой дао, словно сказочный царь, что посылает Ивана сходить туда, не знамо куда, и принести то, не знамо что.
- Дао, которое можно выразить словами, не есть истинное дао, - Фридрих дал очередное наставление и захихикал.
- Идемте, - настаивал Вадик. – Нельзя же стоять на месте.
- Не выходя со двора, можно познать мир. Не выглядывая из окна, можно видеть естественное дао. Чем дальше идешь, тем меньше познаешь. Поэтому совершенномудрый не ходит, но познает всё. Не видя вещей, он проникает в их сущность. Не действуя, он добивается успеха, - начал Фридрих с наставническим пафосом, но увидев, что Вадик закипает, сжалился и стал серьезен. - Вижу, Вам все же необходимы ориентиры. Так создайте их. Как вы привыкли ходить? Как выбирать направление?
- Ногами, - Вадик пожал плечами. – По дороге. Куда дорога ведет, туда ноги и идут.
Они уже шли по тенистой аллее сада.
- Вот видите, как все просто, - Фридрих сделал приглашающий жест, и странная парочка неспешно двинулась по грунтовой дороге меж кленов, кипарисов, яблонь и олив.