Ассенизатор

     Проверка – за проверкой! Ни вздохнуть! Ни охнуть! Опять нагрянула инспекция! Два раза в год я обязан перед ними отчитываться! И являются каждый раз как-то не вовремя. Только всё начнётся – работа в разгаре – они  тут как тут. Проверяльщики хреновы… Я-то человек рабочий, грязи не боюсь, а эти вырядятся в белые халаты, резиновых перчаток  не снимают. Испачкать руки не хотят.
     Вот, пожалуйста, началось! Куда? Куда вас несёт?! Сторонкой обойдите! Сейчас эта глыба вам на головы рухнет! Пригнитесь – говорю!
     Эх! Хорошо, что целенький бабахнулся, не развалился голубчик. Ну-с, посмотрим, что на этот раз… Похоже, обломок обшивки старого спутника.
     Эй, осторожно! Не приближайтесь к кустам, говорю! Зацепит! Летят, ещё летят! А-а-а! Ничего себе, шандарахнуло! Ух ты! Похоже, части ступени ракетоносителя…
     Что? Кто смеётся? Мужчина, не смейтесь. Интеллигентный, образованный с виду товарищ, а не понимаете глобальной трагедии человечества. Вдумайтесь: более полувека засоряем космос техногенными отходами. Реки текут вспять, тают вечные ледники на полюсах – до очередного Потопа рукой подать. Вот она, расплата – космические дожди.
     Смеётся он. Пришёл с проверкой – проверяй. Вот гроссбух учёта очистки вверенной мне территории. Буковка к буковке: столько-то фрагментов спутников, такие-то обломки разных кораблей и ракетоносителей, вот прочий космический мусор. Я свою работу знаю… Э-э! Не тронь!  Эти штуки радиоактивные! Смотри-ка, опять летят! Берегись! В укрытие! Всем – в укрытие! Космический дождь усиливается!

     Прекратите безобразие, товарищ инспектор! Куда вы меня тащите? Зачем?! Мне не надо в укрытие. Моё дело – уборка.  Слышите, как вопиет от страха Земля? Пожалейте детей! Матери не кормят младенцев грудью! Молоко коровье выдают для них по рецептам в аптеках. Дойные бурёнки содержатся в подземных катакомбах, потому что от солнечной радиации у них развивается тяжелая патология вымени.   На Земле не осталось ни одного живого сада, поля – всё выращивается в оранжереях. Пластиком окутана земля…

     Ладно-ладно, не буду митинговать, но вы ведь учёные люди, сделайте же что-нибудь – надо прекратить эти ужасные космические дожди! Я неоднократно официально обращался в Академию наук с рационализаторскими предложениями! Неужели так трудно изобрести и отправить на орбиту ловушки мусора?  Магнитом – хоп-хоп-хоп – притянули, упаковали, на Земле металлолом переплавили… Вот так хозяйничать должен Человек!.. Товарищи!..
     Ну, хорошо. Хорошо. Умолкаю. Вижу, до вас не достучаться. Да и дождь стихает. Пишите протокол и акт проверки. С чего начать? Как всегда, с автобиографии?

     Я, Октябрь Марсович Казаков, родился седьмого ноября одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, в шестидесятилетний юбилей Великой октябрьской социалистической революции – ВОСР по-нынешнему. До назначения на должность космического ассенизатора  рос обычным деревенским пацаном. В шесть с половиной лет пошёл в школу и до седьмого класса был круглым отличником.
     Потом поменялась власть, колосс рухнул, жизнь разладилась, колхоз захирел и развалился. Родители остались без заработка. Люди расхватали по кускам бывшие пашни, разграбили то, что не успели пустить на ветер и рассовать по своим карманам председатель с парторгом, и стали выживать каждый сам по себе.

     По субботам из города зачастил Серёга-Ряба, сын тёть Нюры Рябовой – она тогда уже заведовала клубом. Ряба привозил на личном «запоре» цветной телик,  видак и несколько кассет с киношками. Ну, там мультики диснеевские для малышни, боевики, комедии и даже особое – только для взрослых. Клубный зрительный зал превращался  в видеосалон. Желающих набивалось – не протолкнуться. Даже из соседних деревень и с центральной колхозной усадьбы народ стекался!
     Вход стоил целую тысячу рублей. Но это была не та тысяча, огромное богатство при советских зарплатах, а жалкое воспоминание. В начале девяностых инфляция (слыхом не слыхивали о ней!) сначала изобрела  тёмно-зелёную, с портретом Ленина купюру крупного достоинства, но очень быстро лишила её этого достоинства. Тем не менее, карманные деньги перепадали лишь по большим праздникам, а тут – кино.  Но какое! Ряба пообещал «Звёздные войны», а мы с пацанвой как на грех сидели на мели.

     И тут Федька-Шкурка (Шкурихин стало быть), самый старший –  вожак компании –  вспомнил, что физичка на уроке им объясняла, будто в электрических устройствах некоторые детали – из цветных и даже из драгоценных металлов! Можно, дескать, грабануть трансформаторную будку! Пока разберутся, вызовут электромонтёров из райсетей, аккурат к выходным свет починят.
     Дождались вечернего «веера» (отключали свет тогда нам), когда районы всей страны по очереди на два-три часа погружались во тьму для экономии электроэнергии. Мы взломали замок трансформаторной будки в центре деревни. Внутри –  темно, тихо и мирно. Надо просто зайти и опустить большой железный рычаг, а дальше – сказал Шкурка – он справится сам.

     Жребий пал на меня. Я посветил фонариком, шагнул внутрь, схватился потной от страха рукой за рубильник, внезапно всё загудело и затрещало. Я струхнул, и тут… случилось чудо. Четырнадцать лет своей жизни я  ходил мимо этого неказистого кирпичного строения, не подозревая, что за железной дверью скрывается инопланетный корабль. Как сейчас помню: много-много яркого света, белесые, почти прозрачные фигуры пришельцев и этот Главный,  как мумия, до самых глаз в белом! Он и назначил меня. Так и сказал: «Живой ты, парень, живой, значит, у тебя особая миссия на Земле!»

***
     Медбрат со странной фамилией Шуршало, практикант-третьекурсник медицинского колледжа, посмеиваясь одними глазами поверх  маски, мерил  длинными худыми ногами больничный коридор «тихого» отделения. Впереди себя  катил раздаточный столик с лекарствами и шприцами. В палаты он попадал, гибко подныривая под дверную притолоку, потом так же выныривал оттуда – росту в нём целых  два метра, а то и больше.
     – О! Журавлик наш идёт, психам попки клюёт! – оторвав взгляд от бесконечной писанины, съязвила постовая медсестра, далеко не юная дамочка пышных форм, в вишнёвых кудряшках под форменной шапочкой.
     Шутка, выпущенная вскользь, метко попала в цель, взорвав больничный покой бурей хохота. Шуршало давился и захлёбывался, пытался обеими руками зажать свой  рот, но дикое гоготанье прорывалось  лавиной  и, спотыкаясь о всхлипы, стоны и сморкания весельчака, раскатисто неслось по больнице, отскакивая гулким эхом от стен.
     –   Тише ты, жеребец! – цыкнула постовая. – Подопечных своих разбудишь!
–  Де не-е. Дозы действуют, – насилу отдышавшись, не согласился практикант.
     –  Что с настроением-то? Доктор Горынкин что ли мастер-класс демонстрировал? То-то он сегодня почти трезвый с утра. Октябрюшу страсть как любит! Единственный пациент, поддающийся его гипнотическим чарам. Автобиографию всю рассказал вам с  «инспектором»,  папку с дедом поминал или кратенько сегодня управился? – поинтересовалась постовая.
     – Нет. Предков не упоминал, на инопланетянах спать запросился, –  почти серьёзно ответил студент.
 
     – Вот вы все ржёте, издеваетесь над больным человеком.   Одного не поймёте: мы есть настоящие дураки и психи, а не он. Такие люди видят и знают то, чего нам, слепцам, не дано. Октябрюшка ведь ясновидящий, а людям помогать– это дар свыше. Сорок лет. Красавец и умница – лучшая еврейская кровь по его жилочкам бежит. Мог бы ребятишек породистых наплодить, но детские шалости иначе обернулись. Никому, кроме мамки, не нужен, – с  сожалением заметила женщина.
     – О как! Чудо-юдо! В Сибирской глуши водятся дяденьки с типичными лицами великих музыкантов и художников. Мессия, да и только!   
–  На то она и глушь, –  неопределённо хмыкнула в ответ медсестра. –   Сибирь губила по приговору власти, а кто с добром да по своей воле бежал сюда, тем она спасала жизни. Казак Обуткин, Октябрюшкин дед, как раз из этих был. Я ведь родом из той же деревни, что и они; даже дружила в школьные годы с Альбиной, мамкой Октября, вместе парням на танцах в клубе головы морочили. Я, как поступила после школы в медучилище, так в городе и осела. Но наездами связи с подругой не прерывала, поэтому всё про эту семью знаю. Жалко их.
 
     – Ну вот. Всплакнуть на этом месте не мешало бы, –  оскалился медбрат. –  Схожу в процедурку, утилизирую отходы сам, пока космический уборщик дрыхнет.  Да! Кварц включу и вернусь: надо историю дослушать до конца! В психиатрии гораздо веселей работается, чем в хирургии. Такого цирка в моей практике ещё не видел.
Шуршало,  дребезжа тележкой, скрылся за поворотом коридора, постовая вернулась к документам, усмехнувшись вслед студенту:
     –  Какие твои годы! У тебя, пионэр, весь цирк –  впереди…
      Она отлично помнила старуху Ульяну, матушку Марса Ивановича, хранительницу семейной тайны Казаковых. Ровесница двадцатого века в буквальном смысле, она, благополучно дожив до исхода советской власти, вдруг начала чудить, рассказывая всякому проходящему мимо исторические байки рода Обуткиных. А вот Альбина не любила распространяться на эту тему, стесняясь некоторых странностей свекрови. Однажды, присутствуя на сеансе гипноза, которым Горынкин тщетно пытался вылечить пациентов, постовая, побывала в роли «инспектора» и хорошо помнила рассказ Октября.


***
     Мой прадед Иегуди Обуткин был бедным питерским башмачником. Жена его Малка носила под сердцем первенца, которого ждали ближе к весне. В начале одна тысяча девятьсот пятого года, когда ещё не ударили Крещенские морозы, воскресным днём  Малка возвращалась из бакалейной лавки с фунтом колотого сахару и двумя фунтами муки в кошёлке. Вдруг откуда-то со стороны Невского узкими переулками хлынули толпы народа, гонимые казачьим разъездом. Никто и не заметил, как сбили с ног пухлую молодку  в  козлином тулупе. Мука вспорхнула белым облачком над заиндевелой мостовой, сахарные осколки разлетелись в разные стороны, и всё это мгновенно растворилось в снежном  месиве.
     Малка от страха и боли зажмурилась, а когда открыла глаза и увидела занесенные над головой стальные подковы на копытах гнедого жеребца, истошно закричала. Этот нечеловеческий вопль, напугав, поворотил коня. Рука с нагайкой дрогнула, верховой не удержался в седле и, кувыркнувшись через лошадиный круп, свалился прямо на бабу. Он не сразу понял, что та рожает, но потом с орущей жидовочкой на руках метался по переулку от дверей к дверям, звал на помощь. Её узнали дворник с дворничихой из соседнего доходного дома, помогли дотащить до подворотни, где в полуподвальной квартирке-мастерской ютилось семейство Иегуди-башмачника. Кровавое воскресенье стало днём рождения моего деда и днём смерти прабабки Малки.
   
      Нарушив родовые законы, безутешный молодой вдовец дал сыну имя Казак. Недоношенный и странный, тот выровнялся умом и силой только к пяти годам. Иегуди  больше  не женился, хотя виды на него имели и сама Казачонкина кормилица, и все вдовые детные молодухи, и бездетные девицы, подходящие по вероисповеданию и ремесленному сословию. Жили-горевали по Малке вдвоём. Семилетнему сыну  отец уже  доверял кое-какую работу по починке башмаков. К десяти годам Казак превратился в толкового подмастерье и мало-мальски освоил грамоту по газетным статьям. Читал, по крайней мере, без запинки и имя своё умел накарябать при надобности.

     Вдвоём работалось сподручней. Денежка какая-никакая копилась. Мечтали  о собственной сапожной лавчонке, но тут грянула революция, за ней – вторая. Накопления пошли прахом. Осталось несколько серебряных монет царской чеканки, да на показ выставлять их стало страшно. Богатые квартиры в лучших этажах опустели – это побежал имущий люд в дальние дали, чтобы затеряться в веках. «Уплотнялись», заселялись босотой прежние барские апартаменты. Но и босоте, оказалось, понадобилась обувь. По этому поводу мастерская «жида пархатого» дважды подвергалась погрому с целью обуться, однако предусмотрительный прадед надежно припрятал всё самое ценное подальше от чужих глаз.

     В конце концов, чтобы пережить разруху и голод, Иегуди Обуткин превратился в активного большевика Ивана Михайловича Сапожникова, возглавил рабочую артель, чтобы снабжать красную армию сапогами, даже участвовал по заданию ВКПб в отрядах продразвёрстки. И жили они с Казачком во втором этаже, в просторной бывшей гостиной бывшей квартиры бывшего высокого полицейского чина.  Коммунальной кухней не пользовались, а имели собственный примус, который стоял на широченном подоконнике. Огромное, по верху закруглённое окно выходило на широкую мостовую Лиговки, поэтому нижняя  половина стекла была тщательно замазана разводами  густой извести – чтобы голодный люд не вздумал грабить честного большевика.
 
     Однако никакие революционные заслуги  не спасли прадеда от ареста и расстрела в тридцать восьмом году. А  дед мой сбежал от преследований  НКВД в Сибирь, прибился там к глухой таёжной деревушке. Председатель колхоза оказался человеком опытным и сочувствующим. Выправил пришельцу новые документы как Казакову Ивану Ивановичу.

      Дед быстро выбился в передовики, выучился на тракториста, но своё ремесло не оставил –  обул всю деревню в буквальном смысле. Жил очень скромно. В жёны взял милую, странноватую, одинокую,  как и он пришлую, Ульяну Татищеву.  В ночь на двадцать второе июня одна тысяча девятьсот сорок первого года бабушка родила моего отца. Через  три дня  дед, уходя на войну, поцеловал сынка в лобик и сказал: «Расти, сын, добрым русским мужиком. Пойду добывать победу тебе на счастье». Ульяне велел назвать мальчика Виктором-победителем, но бабка ослушалась, и отец стал Марсом,  то есть «богом войны».
     Через четыре года, думали,  фашизм победили, а дед не вернулся домой. И никто до сих пор не ведает, где и как приняла его земля. Не мог  Главный просто взять и стереть его с лица Земли. Дед мой – герой. Воевал он  «за Родину!", но не "за Сталина!», а за свою землю, жену и сына. Дом, женщина и дети – вот наша Родина, которую защищает русский солдат.  Возможно, мой дед до сих пор воюет против фашизма: этот монстр-недобиток снова раскинул свои щупальца, опять совсем близко подошёл к России. И я, третий, младший сын Марса Ивановича Казакова и внук Казака Иегудича Обуткина, простой русский парень Октябрь, буду очищать нашу Землю от всякой грязи, пока не найду путь к процветанию человечества. Пока  живёт во мне душа предков –   моя Родина жива.

2018