Бездна 3

Глава 3. Лицей

Человек, опирающийся исключительно
на свои чувства и ум, видит мир
как нечто чрезвычайно дробное, хаотическое,
множественное, изменчивое и непрочное.
Наоборот, перед внутренним взором мудреца
мир предстает как нечто единое, целостное,
взаимосвязанное и покоящееся на прочной основе.
«Хуайнаньдзы»

- Пропало ощущение падения? – заботливо спросил Фридрих.
- Какое же теперь падение? – удивился Вадик. – Это аллея какого-то парка. Теперь понятно, что мы идем прямо, вот право, вот лево, вот верх, вот низ, все встало на свои места.
- Но тем не менее мы по-прежнему падаем, - возразил Фридрих с улыбкой. – Или взлетаем.
Вадик даже поморщился от такого противоречия. Заметив это, Фридрих со своей неизменной улыбкой сквозь усы предложил:
- Представьте себе такую забавную ситуацию, когда кто-то старательно карабкается вверх, а кто-то стремительно падает вниз. И вот встречаются где-то посередине бесконечности, здороваются: «Привет!» - «Привет!». «Ты куда?» - спрашивает тот, кто лезет вверх. «Я вверх!» - отвечает тот, кто летит вниз. У обоих - радостная улыбка и полное ощущение счастья. Так что, когда карабкаешься вверх, для других ты вполне можешь лететь вниз. Кого слушать – себя или того, кто навстречу? Кто из них настоящий альпинист? Кто верно ощущает не настроение, а направление?
- Без понятия, - сказал Вадик раздраженно.
- Мы по-прежнему в пределах, а вернее – в беспределье Вашей бездны, - продолжил Фридрих. - То, что Вам захотелось падать и при этом двигаться прямо, - всего лишь Ваше решение. Когда Вы приняли такое решение, Вы тут же создали под него необходимый сеттинг, фон, антураж, начиная от тропы под ногами, заканчивая вот этими деревьями, растущими в довольно-таки эклектичном сочетании.
- Как такое может быть?
- О, может быть и не такое! А на вопрос «как» тоже никто, кроме Вас, ответа не даст. Это же Ваша бездна. Но для сравнения… Вы читали роман Афанасия Писемского с многообещающим названием «Масоны»?
- Нет, не читал, - признался Вадик. – И не собираюсь.
- Мудрое решение, - похвалил Фридрих. – Наивные сантименты в пяти частях. В основном, о том, как полувековые мужчины влюбляют в себя юных дам. Дамы отдаются мудрым мужам сиим, ибо те многознающие и добрые масоны. Но есть и другая группа героев – молодые картежники, шулера, трнжиры и пропойцы. Эти персонажи гнилы и развратны, ибо они не масоны. Но юные дамы все равно увлекаются ими, поскольку крайне редко из женщины может выйти истинная масонка, а значит, порокам девы отданы. И вот так несколько сотен страниц масонские доброта и мудрость борются с глупостью, грехом и распутством.
- Я в восхищении, - съязвил Вадик. – Но так и не понял, как бездонная пустота вокруг нас внезапно превратилась в парковые насаждения.
- Роман «Масоны», - Фридрих не обратил внимания на сарказм собеседника, - повествует о чем угодно, только не о масонах. Нет в нем никаких разъяснений «по существу». Автор, в меру ограниченного понимания своего, видит суть масонства исключительно в самосовершенствовании, и то – в каком-то однобоком самосовершенствовании, в сторону фасадной религиозности и бестолкового абстрактного мудрствования, «умного делания». Ах, да! еще обрядовая сторона описана довольно подробно. Догматы, каноны, обряды – словно начинающий художник провел по холсту синей краской и сказал: «Вот такой он – океан». Но сам океан – с его глубинами, рельефом дна, подводными течениями, обитателями и тайнами – все это осталось вне холста, поскольку сам художник обо всем этом не имеет никакого представления.
- Я все еще в недоумении.
- Вы спросили, как такое может быть, - Фридрих сделал акцент на слове «как». – Вот и ответьте себе сами на вопрос, как Вы создали парковую аллею в собственной бездне. Ответ Ваш может оказаться мазком дилетанта, а может сложить подробнейшую «безднологию», которая станет учебником для будущих поколений. Хотя одно не исключает другое.
- О чем Вы?
- О том, что можно поставить точку, из точек сложить линию, из линий изобразить плоскость, из плоскостей создать любую фигуру. Так что все многообразие мира в итоге сводится лишь к одной точке.
- То есть Вы хотите сказать, что я создал этот парк силой собственной мысли? – Вадик снова поморщился – теперь уже от «матричного» предположения, но собеседник поспешил разубедить его.
- Что Вы! – воскликнул Фридрих. – Это же солипсизм чистейшей воды, какая-то крайняя форма субъективизма. Неужели вы могли подумать, что я втяну Вас в такое бессовестное картезианство? Нет, если Вам комфортно озирать окружающий мир именно в таком формате, то кто ж запретит? Но, на мой взгляд, вопрос не в том, что человек, состязаясь с богами, созидает новые миры, а в том, что человек живет в мире своих мыслей. Каковы мысли – таков и мир. Понимаете?
- Не вижу особой разницы, - признался Вадик.
- Не беда, - беззаботно отмахнулся Фридрих. – Мы с Вами, как и все прочие, невольно сосредотачиваем свое внимание на словах, а не на самой сути вещей. А суть не передать словами.
- Просто Вы не хотите четко и толково отвечать на мои вопросы, - возмутился Вадик. – Мудрствуете, уводите в дебри зауми.
- Хочу! – горячо воспротивился Фридрих такому обвинению. – И стараюсь изо всех сил. Но возможности слов ограничены. Значения слов, даже самых простых, мы с Вами понимаем по-разному. А некоторые смыслы и вовсе так отстранены от обыденности, что их вообще невозможно облечь в слова.
- Как мое низвержение в бездну?
- Например, - быстро согласился Фридрих. – Или вот. Представьте, что вы увидели Бога. Вокруг вас толпа народа – требуют, просят, умоляют: расскажи, каков он. И вы, подумав минут пять-шесть, выдаете: он совершенно не похож на муравьеда.
- А он похож? – спросил Вадик с интересом.
Фридрих задумался на мгновенье, даже приостановился, но морщинка меж бровями недолго украшала его чело.
- Нет, конечно, - с веселой уверенностью ответствовал он. – С чего Вы взяли? А с другой стороны, откуда мне знать? У каждого свои боги. Весьма вероятно, что пред шумерами, ацтеками или древними египтянами боги представали именно в таком обличье. А уж для муравьев лучшего бога, чем муравьед, и придумать сложно.
- Тогда о чем Вы?
- Я о том, что мы, утверждая собственную исключительность, неповторимость, эксклюзивность, избранность, всего лишь определяем, что мы не похожи на муравьедов. А любая попытка конкретизировать наши уникальные качества оказывается беспомощной, потому что каждым «уникальным» качеством, кроме нас, обладают еще сотни тысяч человек.
- Никогда не думал об этом, - признался Вадик.
- Так всегда бывает со словами и смыслами, - утешил собеседника Фридрих. – Нам проще сравнивать, отталкиваться от привычных образов, чем создавать образы новые. При атрибуции абстрактных представлений возникают именно такие сложности.
- Уточните.
- Собственно, в моем примере сложности у говорящего две: субъективная и объективная. Почему, уповая на свою «непохожесть», мы легко отталкиваемся от других, но теряемся и мямлим, пытаясь определить себя без каких-либо сравнений?
- Почему? – эхом отозвался Вадик.
- Либо мы просто не хотим признавать нашей «серийности», «фабричности», «массовости», при том, что на самом деле являемся лишь вариантами сборки конструктора, состоящего из типовых деталей. И в этом наша субъективная причина.
- Либо?
- Либо слово со всем его семантическим веером – слишком грубый инструмент, чтобы дефинировать такие исключительные понятия, как «Бог» или «Я», а других понятийных инструментов мы не имеем, ибо с раннего детства приучены быть рабами слов.
- Мы ходим кругами, - заметил Вадик.
- Вы о беседе или о нашей прогулке? – улыбнулся в ответ Фридрих.
- О том и о другом.
- Такова Ваша воля, - Фридрих пожал плечами. – Вы сами выбрали эту локацию. И эту тему разговора.
- О чем Вы? – снова не понял Вадик, слишком часто он не понимал Фридриха, либо собеседник был слишком умен, либо сам Вадик оставил ум в питейном подвале.
- То место, где мы с Вами имеем счастье прогуливаться, - Фридрих указал на здание в просвете меж кипарисов и олиф. – Разве Вы не узнаете это строение?
- Ряды колонн и крыша домиком, - заметил Вадик без всякого пиетета. – Что-то в греческом стиле.
- А в каком же еще стиле может быть построено святилище Аполлона Ликийского близ древних Афин? – объявил Фридрих, выдержав интригующую паузу.
- И почему мы здесь? – растерялся Вадик.
- О, я знал, знал, что Вы не так просты, как хотите казаться, молодой человек! – радовался Фридрих. – Бездна извлекает конструкты из Вашего подсознания. Видимо, читали когда-то, хоть сами и не помните. Или помните? Почему, например, Аполлон получил прозвание Ликийский?
- Понятия не имею, - не соврал Вадик.
- Это занятная история, - Фридрих мечтательно возвел очи горе, как учитель, упоенный любимым предметом. – Аполлон, скорее всего, в Древнюю Грецию перебрался из Малой Азии, из Ликии.
- Понятно, - Вадик не обнаружил в этой истории ничего занятного.
- Еще не все, - продолжил Фридрих. – В Европу праиндоевропейский «влкос» пришел в разных фонетических формах: «волк», «вилкас», «вольф», «вук». В древнегреческой фонетической вариации «волк» превратился в «ликос», он же «люпус» в Древнем Риме. Так что прозвище «Ликийский» может с равным успехом обозначать и «выходец из Ликии», и «волчий».
- Действительно занятная история, - согласился Вадик.
- И снова не все, - улыбнулся Фридрих. – «Ликийский» может обозначать также «Светоносный», от «люкс» - «свет». И все это можно смешать в одно фонетико-семантическое рагу, поскольку эллины связывали волков с лунным сиянием.
- Потому что волки воют на Луну, - догадался Вадик.
- И раз пред нами столь известный храм, - Фридрих вернулся к спрятавшимися за деревьями строениям, — значит, где-то рядом гимназия Аристотеля. А если быть точным – знаменитый Ликей, или Лицей в римском прочтении.
- Гимназия и лицей – это разные учебные заведения, - буркнул Вадик, который действительно не помнил, когда и что читал о некоем Аполлоне Ликийском.
- Да, но не эта, - возразил Фридрих. – Эта гимназия Аристотеля близ Ликийского храма, в честь которого и получила второе название. Так что это первая и единственная гимназия Лицей в истории. А мы с Вами гуляем в этом славном саду, как истинные перипатетики! – Фридрих был в почтительном восторге.   
- Мы с Вами кто? – переспросил Вадик.
- Перипатетики, - повторил Фридрих и тут же любезно пояснил. – По-гречески – те, кто прохаживаются по кругу. Была у Аристотеля такая привычка – прогуливаться с учениками и делиться мудростью на ходу.
- Рядом с колоннами целая группа зданий, - разглядел Вадик и невольно направил стопы свои на новые ориентиры. – Кампус? Учебные корпуса? Общежитие лицеистов?
- Не думаю, - улыбнулся Фридрих. – Скорее всего, Ваше сознание соорудило некий коктейль из обрывков знаний, объединив Лицей Аристотеля и Академию Платона.
- Я и не предполагал, что у меня в этой области есть хоть какие-то обрывки знаний, - признался Вадик.
- Как видите есть, но колонны Ваших знаний не столь стройны, как в храме Аполлона. И не мудрено, - Фридрих тут же нашел оправдание. – Жили философы в одно время, дружили, Аристотель даже учился у Платона в его Академии. Правда, закончилась их дружба легендарным «Amicus Plato, sed magis amica veritas».
- Переведите! – потребовал Вадик.
- Это уже латинская калька с греческого, - пояснил Фридрих. - В переводе означает: «Платон мой друг, но истина дороже».
- Что же не поделили эти мудрецы? – усмехнулся Вадик.
- Как водится у мудрецов, они не поделили истину. Поспорили об эйдосах. Об идеях, проще говоря. Платон считал, что идея абстрактна, витает, так сказать в воздухе, Аристотель же утверждал, что идея конкретна и содержится в каждой вещи.
- Какой кошмар! – посочувствовал Вадик. – В наше время за такое поубивали бы друг друга.
- И не говорите! – согласился Фридрих. - Однако по многим философским позициям учитель и ученик имели схожие взгляды. Например, их отношение к государству…
- Протестно-критическое? – усмехнулся Вадик, который сам видел в государственных институциях многие беды и немалые ограничения личностных свобод.
- Напротив! – горячо возразил Фридрих. – Аристотель вообще не представлял себе жизнь человека вне государства. Считал: если человек хочет жить вне государства, то он и не человек вовсе, а существо, недоразвитое в нравственном отношении.
- Сам он недоразвитый, - неожиданно обозлился Вадик на ни в чем не повинного Аристотеля.
- Животное, - подтвердил Фридрих и тут же пояснил. – Не Аристотель, конечно, а человек вне государства - животное. Или божество. Сверхчеловек, - и улыбнулся более привычному термину. - А Платон – так тот был совсем категоричен. Он считал, что если кто юностью, неразумием и наглостью распаляет свою душу так, что считает, будто ему уже не нужен ни правитель, ни руководитель, но будто он сам годится в руководители другим, - такой человек остается позади, будучи лишен бога.
- У нас каждый второй убежден, что все люди как люди, а он один такой – бог! – усмехнулся Вадик.
- Если человек считает, что он бог, значит, так оно и есть, - Фридрих небрежно пожал плечами.
- Как же! – возмутился Вадик. – Особенно эти эксперты хреновые, что всюду лезут со своими советами.
- Прошу прощения, - переспросил Фридрих, - Вы сказали «хренОвые» или «хрЕновые»?
- А есть разница?
- Безусловно, - серьезно подтвердил Фридрих. - Если поставить ударение на второй слог, вот так – «хренОвый», то слово обретает значение «эксперт низкого качества, плохой эксперт».
- О них и говорю.
- Врач, который не вылечит; педагог, который не научит; водитель, поездка с которым будет не удобством, а пыткой; пивовар, который вместо янтарной радости наполнит Вашу кружку химической мочой, и так далее…
- Совершенно верно, я о них.
- А вот если поставить ударение на слог первый, «хрЕновый», - не смутившись, продолжил Фридрих, - то мы получим полное отрицание качества, «антиэксперт», человек, который вмешивается в те области, где его знания, умения и навыки не только не принесут пользы, но и могут нанести немалый вред.
- Пока не вижу особой разницы, - признался Вадик. – Вы уж, Фридрих, не обессудьте, но я по-прежнему не понимаю, что происходит. Сплю я, а может, уже опрокинулся там, в подвальчике, умер и теперь в аду.
Фридрих вдруг раздвинул усы так, что они легли не единой щетиной, а узкими полосками по обеим сторонам носа, словно вырос на голову, округлил глаза и, нависая над перепуганным Вадиком, заговорил командно-грозным криком:
- Ад! – кричал Фридрих (или уже не Фридрих?) прямо во вспотевший лоб обомлевшему Вадику. - Знаешь ли ты – ад?.. В пустошной вселенной над твердью сотворен… Бездна преглубокая (при слове «бездна» Фридрих подмигнул или дернул круглым глазом), мрак и тартарары. Планеты его кругом обтекают, там студень лютый и нестерпимый… Там огонь негасимый… Черви и жупел! Смола горящая… Царство антихриста! Туда хочешь?
- Нет, - только и смог проблеять Вадик.
- Правда похож? – похвалил себя Фридрих.
- На кого?
- Как не стыдно, молодой человек, - расстроился Фридрих. – Я тут драму изображаю по всем правилам, а он даже не узнает. Что ж мне, треуголку еще надо было взгромоздить? Петр это, Петр Первый, он же Великий.
- Можно дальше про экспертов? – взмолился Вадик. – Про ад слишком жутко получается.
- Конечно! – тут же сжалился и миловал Петр Великий, который снова стал Фридрихом. -  Например, я, учитель, превращусь в хрЕнового эксперта, если буду давать советы сантехнику, как чинить смеситель, электрику буду рассказывать, как фазы распределять, столяру – как древесину сушить и морилкой обрабатывать.... То, что в народе называют «токарь, пекарь и аптекарь» или «и печник, и плотник, и на мышей охотник». В общем, «я мастер на все руки, я зайчик, тум-бара-бум, я весельчак», - и Фридрих весело выбил дробь на пеньке, бог весть как оказавшемся в стройных рядах аллеи. – Как говорит наш общий знакомый Вакх, каждым делом должны заниматься специально обученные люди, а не эксперты хреновы…е. Так что пусть в Вашей, молодой человек, жизни будет как можно меньше хренОвых экспертов, а вот экспертов хрЕновых гоните метлой и тряпками, пусть не смеют совать носы свои в те области, где по праву окружающие признают экспертом именно Вас.
Фридрих подвел итог разговору и выжидательно глянул на собеседника, словно предлагая задать тему новой беседе. Но Вадик не хотел задавать никаких тем, он хотел, чтобы это наваждение кончилось, и он снова очутился в питейном подвале, а еще лучше – дома, под боком той девушки, с которой живет вместе, или пусть даже под боком той, к которой периодически заглядывает. И еще думал Вадик, а в чем же он, собственно, может назвать себя экспертом. Недавний студент непонятной специальности, подрабатывающий фрилансом, состоящий в непонятных отношениях, которые, скорее, удобны, чем приятны. И в других отношениях, которые все-таки приятны, но совершенно неудобны. Иногда – да-да – даже поигрывающий в покер на каких-то «международных» сайтах сомнительного содержания. Обычный парень, имя таким легион.