Мироборство

Саморазрушение есть жалкая деконструкция ничтожного эго, к которой прибегает каждый инфантил, чуть только его прижмёт бремя жизни, или же просто от навязанной культурой эстетизации. И этот фильтр успешно отсеивает биомусор: кто застревает на стадии детского саморазрушения и низводит себя до последней крупицы – становится пылью на сапоге всякого, кто эту стадию перерос. Скурись ты хоть до последнего вздоха, испейся до отёка полушарий, лишь бы сдержать словно понос свой образ истового декадента или бунтаря, кем бы ты ни был – ланадельрей вишневый чапман гёрл или джойдивижн 20+ думер – в сущности, ты лишь конвеерная копия тысячи раз переваренного образа, до чьих истоков уже и не добраться. Слегка язвительную улыбку вызывает стиль вчерашнего завсегдатая алгебры и изо, как только видишь его разнаряжанным в какой-то архетип или, чего хуже, на манер звезды. И вот он уже не жертва ЕГЭ, а личность на стадии полураспада. У саморазрушения есть две полярных альтернативы – восстание и суицид; само же оно суть китч и позёрство.

Индивидуальность как явление отмирает – все стремятся к каким-то шаблонам, неважно общественно приемлемым или как бы этому обществу противопоставленным – качественно одно и то же. «Индивидуализм», что прививается западному социуму, сугубо косметичен: при внешней разности – внутренняя унификация. Выработка собственных принципов, протест против толп, суб- и контр- культурных группок, против суммации воззрений и обликов ради некой сплочённости, против конформизма и самого мира – кредо отдельных разбросанных истинно личностных единиц. За каждой из них сокрыта история и драма, свою эстетизацию они направляют на собственную путеводную звезду, одну единственную, непохожую ни на какую другую из бескрайнего полотна почти беззвёздного неба. Все остальные составляют лишь фоновую чернь, размазанную и однородную, и ткут свою коллективную историю по спущенным кумирами лекалам.

Отыскать себя можно плутая в дебрях и оставляя их позади. По-настоящему потерять – только если прошёл этот путь и отнёсся обратно. По истоптанным, хорошо освещённым, вечно оживлённым дорожкам плетётся большинство. Оно не находит и не теряет СЕБЯ, поскольку подлинно этим понятием не оперирует. Каждое звено как массы в целом, так и её подгрупп и меньшинств – изваяние народного творчества, донашивающее свои привычки, сентенции, тряпки и обвесы за бесчисленным и безликим скопищем других. В первобытных племенах существовал своеобразный культ реинкарнации – охотник как бы перерождался в своём сыне, тоже охотнике. Доличностная эра без всяких разграничений: дед, внук – одно бытие внепоколенческого охотника, меняющего тела, но не род деятельности, лишённого сознания и выбора. Так и сегодня субкультуры живут в каждом из своих членов и превращают их в гомогенный коллективный организм – муравейник. Произвольная отколотость от этих стад, как можно ранняя, составляет базис индивидуальной независимости.

Деэстетизировать что-либо – задача нетривиальная, особенно когда противостоишь моноголосым, но многочисленным воплям. Стоит ли она потугов? Явно нет. Звукоизолированный каток пришёлся бы здесь кстати. Проехаться через сонмы безликих, не слыша, с каким нечеловеческим рвением и яростью бросаются они под колёса и стремятся содрать обшивку, хоть бы скорее линчевать личность – было бы занятным времяпрепровождением. Установить рупор и пытаться через него что-то донести – ненужная невротизация. Закатать их в асфальт удастся немногим, важно хотя бы протиснуться. Сойти за своего никогда не прельстит мироборцев. Держать в уме: быдло – чадо народа, его синоним. А народ, я напоминаю, следует уничтожить.