Расскажи мне о своей тату

 Мода на татуировки пришла тихо, как приходит летний дождь в курортный город, где давно не смотрели в небо. Сначала — у музыкантов. Потом — у барменов. Потом — у людей, которые никогда не слушали музыку и не работали за стойкой. Кожа стала поверхностью для биографий. Люди начали носить на себе чужие символы, не всегда понимая, что некоторые символы тоже носят людей.

Он смотрел на это спокойно. Даже с интересом.

Его звали Артём, и он знал о коже больше чем остальные. Не анатомически — по ощущениям. Он вырос рядом с кожей, которая была чужой.

У дедушки было много татуировок. Слишком много для человека, который никогда не сидел, - так часто говорила бабушка. Дед всю жизнь работал водителем, последние двадцать лет на Азотном заводе. Возил людей со смены по ночам. Но по молодости он несколько лет отработал водителем в тюрьме — возил зэков, надзирателей, документацию, иногда еду. Дорога делала людей разговорчивыми. Заключённые и надзиратели любили оставлять за собой следы — слова, истории, символы. Иногда — на коже других.

Дед никогда не объяснял, откуда у него взялась каждая наколка. И что она озаначает. Ну кроме той на которой было вытатуировано его имя ВАСЯ.

Он говорил: «Дурость это все. По молодости».

С детства когда он мылся с дедом в бане он всегда с интересом косился на все эти символы, картинки, истории. Как его любимые комиксы только живые. Купола, глаза, ножи, звёзды — всё это жило на дедовой коже как отдельный мир. В котором дед был супермэном. Он любил деда не за истории. А за ощущение присутствия чего то большего. Только сейчас, уже будучи взрослым он смог сформулировать свое чувство. Любовь к живому но застывшему нарративу. Иногда Артёму казалось, что дед — это не человек, а подшивка комиксов. Ходячая. Тёплая. Омнибус.

Когда дед умер, тело выдали быстро. Слишком быстро. Артём стоял у гроба и смотрел на кожу деда. Она уже начала терять натяжение, как теряет его холст которое слишком долго держали на раме. Татуировки блекли, но не исчезали. Они словно отказывались уходить в гроб вместе с телом.

Тогда эта мысль и возникла. Не как идея. Как ощущение. Он подумал: жаль, что всё это исчезнет. И тут же испугался себя.

Артём не стал тату-мастером. Это было бы слишком очевидно.

Он работал реставратором. Старые рисунки на бумаге, холсты, деревянные рамы. Он умел возвращать форму тому, что уже почти решило распасться. Он знал, как натягивается материал, как распределяется давление, как сохранить характер трещины, не зашив её до неузнаваемости. По вечерам он ходил по городу и смотрел на людей.

Себе он татуировки не делал. Не из-за страха боли — хотя где-то глубоко внутри до сих пор считал, что это должно быть по-настоящему больно. Скорее из за ощущения, что это было бы святотатством. Как если бы он заранее присвоил то, что ещё не заслужил. К тому же все татуировки, которые для него что-то значили, уже носили другие. Они были прожиты, нагреты чужими телами, впитали человеческое напряжение, чужой страх, чужую память. Повторять их означало бы подделывать биографию. Он хотел когда то уйти из этого мира как пришел в него. Невинно чистым.

Он не искал красивых тату. Он искал подходящие. Те, что были прожиты. Имели смысл.

Не свежие. Не модные. Он читал биографии по коже так же, как раньше читал дедовы комиксы. Видел, где рисунок был сделан из боли, а где — из попытки быть кем-то другим. Он никогда не начинал первым. Люди сами рассказывали о себе, если дать им немного времени.

Первая работа была ошибкой.

Он выбрал мужчину с татуировкой волка на плече. Слишком прямолинейно. Биография оказалась пустой: несколько драк, развод, работа охранником. Кожа была плотной, но немой. Когда Артём закончил, натянул фрагмент на раму и отступил, он понял: картина мертва. Он сжёг её. Это было важно — понять критерий выбора.

Однажды в баре он познакомился с девушкой. Посидели, поболтали у стойки. Джин. Текила с солью и лимоном. Разговор шёл неровно, как обычно бывает, когда люди ещё не решили, зачем они здесь.

Она долго отказывалась, но в итоге вытянула нижнюю губу. На внутренней стороне был аккуратный тату-смайлик — маленький и, как ни странно, довольно грустный. Артём отметил это автоматически. Его немного огорчило, что смайлик провёл всю свою жизнь во тьме, большую часть времени спрятанный в замкнутой ротовой полости. Но почти сразу стало ясно: сам по себе он ничего не значил. Ни истории, ни напряжения. Просто значок.

Под конец вечера девушка стянула верх футболки и показала спину — под самой шеей, между лопаток, была изящная татуировка ионической колонны, VII век до нашей эры. Ранняя эксперементальная форма. Архитектура смысла. Интеллигентная хрупкость, Артём увлекался античной Грецией и узнал её сразу. Линии были точные, пропорции выдержаны.

Ему наконец стало интересно.

— Почему колонна? — спросил он. — Что она означает?

Девушка махнула рукой.

— Да ничего. Просто понравился рисунок.Там их много в каталоге было.

Артём молча встал и ушёл. Он не хотел терять время. Важно было снимать именно такие татуировки, которые что-то значили для носителя. Иначе после переноса они быстро выцветали — между рисунком и остывшей кожей не возникало сцепки. Чернила часто держались, но смысл уходил, и вместе с ним исчезало всё остальное.

Он стал внимательнее.

Он изучал людей месяцами. Читал соцсети, говорил с их соседями, сидел в тех же барах. Он не спешил. Он не был охотником — скорее коллекционером. Ему нужна была личность, а не рисунок. Когда он находил подходящего человека, внутри появлялось тихое, почти семейное чувство. Похожее на то, что он испытывал рядом с дедом. Вот этот — останется со мной.

Он не считал себя убийцей. Убийца уничтожает. Он — сохранял.

Процесс был точным. Почти уважительным. Он не спешил, не кричал, не позволял себе ярости. Он разговаривал. Спрашивал о значении тату. Запоминал интонации. Иногда — делал заметки. Он верил, что характер человека переходит на полотно вместе с его кожей и тату. Не в мистическом смысле — в материальном.

Носители часто рыдали, когда понимали, что это конец.

Почему-то чаще всего рыдали мужчины. Не громко, без истерики, а как будто из них выходило что-то давно сдерживаемое. Женщины, напротив, чаще замолкали. Смотрели куда-то мимо, будто проверяли, хватит ли им расстояния, чтобы уйти внутрь себя. Артёму казалось, что мужчины плачут не из-за боли и даже не из-за страха. Они плакали, когда осознавали, что дальше уже не нужно будет держаться. Что роль, которую они так долго носили, наконец снимают — вместе с кожей.

Иногда он думал, что это и есть настоящий момент конца: не когда тело перестаёт сопротивляться, а когда больше не требуется выглядеть сильным. Кожа помнит напряжение. Привычку держать удар. Способ бояться.

Когда он снимал фрагмент, он делал это так, как реставратор снимает слой лака: медленно, с пониманием, что любое лишнее движение испортит всё. В эти моменты появлялась правда плоти: кожа была не просто оболочкой, а свидетельством. Она пахла жизнью даже после того, как жизнь уходила. В складках оставались микроскопические следы привычек — как человек спал, как дышал, как сжимал кулаки. Иногда Артём ловил себя на том, что разговаривает с фрагментом.

— Спокойно, — говорил он. — Я аккуратно.

Галерея появилась не сразу. Сначала — одна картина. Потом — вторая.

Он развешивал их в мастерской, соблюдая дистанцию между ними. Не из чувства эстетики — из уважения. Каждая рама была подписана не именем человека, а характером.

Терпеливый.

Ранимый.

Злой, но нерешительный.

Он заметил странную вещь: мастерская начала меняться. Не визуально — по ощущениям. В одном углу было трудно находиться долго. Там висела кожа человека, который всю свою жизнь кого то ждал. В другом — наоборот, хотелось двигаться быстрее. Артём стал задерживаться на работе.

Однажды он привёл туда женщину. Не из желания похвастаться. Он хотел проверить теорию. Она ничего не знала. Он сказал, что это экспериментальная выставка. Женщина ходила, смотрела, молчала.

— Здесь… тяжело, — сказала она наконец. — Как будто на тебя все время кто то смотрит .

Артём почувствовал благодарность. Значит, он был прав.

Со временем он стал замечать за собой странные вещи. Рядом с одной картиной он становился раздражительным. С другой — слишком спокойным. Иногда он замечал в себе дедовскую манеру молчать, стоя спиной к стене. Иногда — чужие привычки, которых у него раньше не было. Он понял: галерея наблюдает за ним. Это его не испугало. Скорее — успокоило. Значит, он был ближе к деду, чем думал.

Последняя работа была особенной.

Парень, двадцать шесть лет. Много тату, но одно — ключевое. На груди. Старое, сделанное ещё до того как на тату пошла мода. Неаккуратное. Символ, который никто уже не помнил. Артём изучал его полгода. История была сложной. Детдом. Побеги. Краткие вспышки доверия. Этот человек всё время искал место, где можно остаться и чувствовать себя как дома. Процесс прошёл идеально.

Когда Артём натянул кожу на раму, он почувствовал странное: не удовлетворение, а усталость. Как после долгого разговора, который был важен обоим. Он повесил работу в центре. И тогда понял: галерея завершена.

Этим же вечером он заметил еще одну странную вещь.
Он выходил из мастерской, погасил свет и уже взялся за ручку двери, когда краем глаза увидел движение. Артем обернулся. Картины висели как обычно. Ничего не изменилось. Он постоял, прислушался к себе и решил, что устал. Но позже, на следующий день он стал замечать закономерность.
Пока он смотрел на картину, она оставалась неподвижной. Но стоило отвернуться — менялась натяжка кожи. Едва заметно. Как если бы она пыталась принять более удобное положение, распределить вес.
Он проверял это несколько раз. Смотрел. Отходил. Снова смотрел. Ничего.
И только один раз, когда он резко обернулся, ему показалось, что складка на коже не успела вернуться в прежнее состояние. С тех пор он старался выходить из мастерской спиной к стене.

На следующую же ночь во сне ему приснилась мастерская. Но без стен.
Картины висели в воздухе, не на рамах, а как будто держались сами. Между ними было много пространства, и это пространство дышало. Он шёл медленно, стараясь не задеть ни одну, хотя понимал, что это невозможно: они были слишком близко к нему, ближе, чем казались. И тогда он проснулся. От ощущения тяжести по всему телу.
Он сел на кровати и почувствовал, что кожу тянет. Не всю — местами. Как будто под ней что-то изменилось, распределилось иначе.

Артем пошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Глаза опухшие. Лицо очнувшегося утопленника. Опустил взгяд и замер. На груди там, где раньше кожа была чистой, проступали линии. Не яркие, не новые. Они выглядели так, будто были здесь давно, просто раньше он их не замечал. Он наклонился ближе. Это был фрагмент из его коллекции. Тату с грустным львом, фрагмент Терпеливого.

Он опустил взгляд ниже. Ещё один. На боку. На спине. Он не считал. Он понял сразу.
Это были не татуировки в привычном смысле. Они не повторяли наколки из его коллекции буквально. Они перераспределились. Как будто искали место и форму, где и какими им логичнее быть. Где напряжение кожи совпадало с тем, смыслом, что они в себе несли.

Артем вспомнил, как натягивал их на рамы. Как распределял давление. Как чувствовал, где материал ложится ровно , а где сопротивляется. Теперь он сам был таким холстом. Он медленно повернулся боком, потом спиной к зеркалу. Некоторые он не видел, но знал, что они там. Он их чувствовал!

Теперь стало понятным, почему кожа на картинах двигалась. Кожа не может удержать смысл наколок, если под ней нет жизни. Он сел на край ванны и долго не двигался. Не потому что был в шоке — потому что внутри происходило медленное перераспределение смысла. Он чувствовал в себе чужие привычки: терпение, раздражение, ожидание, готовность отступить. Они не спорили между собой. Они просто были. Он подумал, что теперь галерея действительно завершена.
Артем не знал, что будет дальше. Станет ли он другим. Растворится ли в этом. Или, наоборот, впервые станет цельным. Эти вопросы были преждевременными. Как любые вопросы о будущем.

Он оделся аккуратно, выбирая одежду свободнее обычного. Он вышел и закрыл за собой дверь. Впервые за долгое время он не чувствовал себя коллекционером. Он сам стал носителем. Носителем наколок… "Слишком многих для человека, который никогда не сидел."