Ира-Елизавета

В кафе я сидела напротив Иры. Нет, поправляюсь — Елизаветы. Она сделала паузу после первого бокала вина, поправила свои огненно-рыжие дреды и сказала с лёгким вызовом:
— Ира — имя из прошлого. Зови меня Елизаветой. Теперь буду именно Елизаветой, а не просто Лизой!

Мы не виделись пять лет, лишь иногда переписывались «ВКонтакте». Познакомились, когда готовились к концерту на пятидесятилетии моей дальней родственницы. Я должна была спеть несколько бардовских песен (ее вкус!), а для «молодёжи» — что-то вроде «Районов-кварталов» и «Батарейки» (ну и Цоя, конечно, куда без него). Я выступала бесплатно, для своих, а Иру наняли по объявлению — её зажигательный танцевальный номер стоил денег. Мы разговорились тогда, болтали о том о сём. Потом встретились уже на концерте бардовской песни. Я там выступала, а она вела. И она даже спела что-то из Митяева под гитару. Тут была самодеятельность, и она работала бесплатно, как и все. Было и афтепати в коттедже организатора — бизнесмена и энтузиаста авторской песни. Там мы, можно сказать, и подружились. Такие разные, и вдруг...

Её образ был вызовом всему серому миру за окном: вызывающе короткая, будоражащая воображение юбка-колокол, красные сетчатые чулки, обтягивающие полноватые, но изумительно крепкие ноги, и нелепое, но на ней работающее розовое пончо. По развитым икрам и упругим, рельефным бёдрам было видно — она танцевала. Да, призналась она позже, не только профессионально танцевала, но и работала в стриптизе. В этом признании не было стыда, только констатация факта, как о прошлой работе в офисе. Сейчас она — одна, с двумя дочками на руках: одной родной, четырнадцати лет, другой, двадцатиоднолетней, — приёмной.
— Есть прошлое, от которого не убежать, — вздохнула она, осушая второй бокал, и её взгляд стал мутным, но от этого только откровеннее.

И вот оно, это откровение, вырвалось, как пар из перегретого котла:
— Я была проституткой. И эскортницей. Да, вот так.
Она сказала это негромко, но чётко, глядя мне прямо в глаза, будто проверяя — сбегу ли я сейчас, сгорев от праведного негодования. Я не сбежала. Вообще-то я знаю эту кухню — признание меня не удивило. Если девушка работает стриптизёршей, велик соблазн заняться продажей тела. Я просто кивнула, давая понять, что слушаю дальше. И тогда она наклонилась через столик, и от неё пахло вином, духами с нотой пачули и чем-то глубоко женственным, жизненным.
— И знаешь, — прошептала она так, что мурашки пробежали у меня по спине. — После того, как во мне перебывало столько мужчин... Мне стали нравиться женщины. После одного случая. Я вдруг это поняла.
Она откинулась на спинку стула, её взгляд ушёл куда-то внутрь, в воспоминания.
— Это было… глупо и жарко. Мы с девочкой, тоже из эскорта, напились тогда в баре вдрызг. От тоски, наверное. От мерзости всего этого. И потащились к ней. Чтобы «продолжить». И там… — она замолчала, облизнула губы. — Там не было клиента. Не было сценария. Не было денег на тумбочке. Была только она. И её руки. И её рот. И это было… не по работе. Это было ради себя. Впервые за сто лет. И я… я поняла, что мне этого хочется. Настоящего. Такого.
Она умолкла, а я сидела, заворожённая её исповедью, этим потоком боли и пробудившейся правды. Я не знала, что сказать. А она смотрела на меня — оценивающе, изучающе. И в её взгляде вдруг мелькнуло понимание. Острая, почти хищная догадка.
— А ты… Алиска… Ты ведь тоже, да? — не спросила, а констатировала она. — Не смотри так. Я на таких взглядах собаку съела. И не только взглядах.
Я не стала отрицать. Просто опустила глаза в свой бокал, что было красноречивее любого признания.
— Ага, — выдохнула она с каким-то странным торжеством. — Ну что ж… Тогда, может, не будем тут киснуть? У меня дома тихо. Девчонки у отца на выходных.

Мы шли к ней под тёплым моросящим дождём, не касаясь друг друга, но пространство между нами трещало от напряжения, как наэлектризованное. В её квартире пахло детством и её духами. Она скинула пончо, и под ним оказалась только облегающая чёрная майка. Она стояла посреди комнаты, внезапно неуверенная, сбросившая маску бравады.
— Я… я не умею красиво, как в кино, — пробормотала она, глядя куда-то мимо меня. Странно это было слышать от исполнительницы откровенных танцев.
— А кто сказал, что надо красиво? — я подошла к ней, стирая последние сантиметры дистанции. — Надо — честно.
Я прикоснулась к её щеке. Кожа была горячей, чуть шершавой от тонального крема. Она зажмурилась, как от боли. А потом её губы нашли мои.

Первый её поцелуй был не нежным, а жадным. Это был поцелуй женщины, которая слишком долго целовала без души. В нём была вся её накопленная за годы фальшивой близости ярость и жажда. Она кусала мои губы, её язык был настойчивым, требовательным, знающим, но не в этом было знание. Она знала, как возбуждать, но не знала, как желать сама. И я решила научить её.

Мы не добрались до кровати. Оказались на полу, на ворсистом, немного колючем ковре. Я стягивала с неё эту юбку-колокол, эти чулки с резинками, которые оставляли красные полосы на её полных, упругих бёдрах. Её тело не было идеальным — растяжки на животе, следы от давнего пирсинга на пупке, шрам от кесарева. Оно было настоящим. Телом, которое жило, рожало, танцевало за деньги и сейчас дрожало под моими ладонями от чего-то другого.
— Не смотри… — хрипло выдохнула она, пытаясь прикрыться.
— Смотрю, — сказала я твёрдо, отводя её руки. — Ты прекрасна. Вся.

Я начала изучать её, как самую сложную и драгоценную карту. Целовала шрам, растяжки, места, где резинки чулок врезались в плоть. Она лежала, закинув руку за голову, и тихо стонала, но это были уже не профессиональные стоны, а сдавленные, удивлённые звуки, которые рвались из самой глубины. Когда я добралась до её груди, полной, тяжёлой, с тёмными, крупными сосками, она вздрогнула всем телом.
— Легче… там… чувствительно… после кормления, — прошептала она.
Я была легка, как пух. Я ласкала её языком, губами, слыша, как её дыхание превращается в сплошной, прерывистый вой. Её руки вцепились в мои волосы, но не тянули, а просто держались, как за якорь.

По мягкому, податливому животу, по выпуклой, изящной дуге тазовых костей. Её бёдра были уже влажны не только от пота — тонкая, сладковатая влага блестела на внутренней поверхности её могучих, дрожащих бёдер. Когда моё дыхание коснулось самого сокровенного, она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги.
— Нет… там я… я не…
— Ты — богиня, — перебила я её, целуя внутреннюю сторону бедра. — И я хочу поклониться.

Я раздвинула её ноги. И погрузилась. Я не стала сразу устремляться к клитору. Сначала я прикоснулась губами к нежной, гофрированной коже её промежности, к той самой тайной грани. Она вздрогнула, издав звук, средний между всхлипом и смешком. А затем я медленно, с бесконечным пиететом, провела плоским, широким языком снизу вверх, по всей длине её интимной щели, от самого ануса до вспухшего, твёрдого бугорка.

Она вскрикнула — резко, громко, по-звериному, и её таз дёрнулся, прижимаясь к моему лицу. Я не торопилась. Я изучала её, находила каждую складку, каждую точку, которая заставляла её выть и выгибаться. Она была невероятно отзывчивой, будто её тело, годами терпевшее чужие прикосновения, только сейчас проснулось для своих ощущений. Её пальцы впивались мне в плечи, её ноги обвили мою спину. Она рыдала и смеялась сквозь слёзы, бормоча что-то бессвязное: «Боже… чёрт… да, да... вот тут… Алисонька милая…».

Когда её оргазм накатил, это был не взрыв, а землетрясение. Всё её тело свело судорогой, она закричала, прикусив свою же руку, и долго билась в конвульсиях сладкой муки, пока не обмякла, беззвучно шевеля губами. Я поднялась, облизывая губы, и прижалась к ней. Она была мокрой, липкой, истощённой и прекрасной.
— Я… я не знала… — она плакала, не открывая глаз. — Я думала, я всё знаю про это… а это… это другое.
— Это — настоящее, — сказала я, целуя её слёзы.

Мы отдохнули, выпили вина, и я продолжила. Она закричала. Громко, сдавленно, зарывшись лицом в скомканную простыню.
— Боже мой… что ты…
Но её таз сам потянулся навстречу моему лицу, ищущему, жаждущему. Я повторила движение — медленно, влажно, с наслаждением впитывая каждый оттенок её вкуса: терпкий, глубокий, смешанный с горьковатой нотой возбуждения. Потом я сфокусировалась на её входе, лаская губы языком, чувствуя, как они наливаются и раскрываются, приглашая, моля. Я погрузила язык внутрь, насколько могла — неглубоко, но достаточно, чтобы почувствовать пульсацию её внутренних мышц, их тёплые, бархатистые спазмы.

— Вращай… — простонала она, и её пальцы впились мне в волосы, уже не сдерживая, а направляя. — Да, вот так… О, господи…

Я послушалась, описывая языком медленные круги, затем сужая их, снова и снова возвращаясь к самому чувствительному месту. Когда я обхватила его губами и начала нежно посасывать, её крик стал непрерывным, хриплым воем. Её бёдра совсем потеряли контроль, двигаясь в разорванном, хаотичном ритме.

Только когда я почувствовала, что она вот-вот сорвётся, я отступила на секунду. Она лежала, залитая потом, грудь вздымалась, как у загнанного зверя.
— Не останавливайся… прошу…
— Я не закончила, — прошептала я хрипло и, крепко взяв её за бёдра, перевернула на живот и помогла встать на колени. Она ахнула от неожиданности, но была покорна.

Её спина была сильной, с рельефом мышц танцовщицы. Я целовала каждый позвонок, спускаясь к мягким, пышным ягодицам. Я раздвинула их руками, обнажив самую интимную часть. Она задержала дыхание, потом застонала, когда я провела языком по межъягодичной складке. Это был стон стыда и невероятного, запретного возбуждения. Она была открыта для меня полностью — и физически, и душевно.

— Нет… Алиса, там… грязно…
— Чище, чем мысли тех, кто тебя использовал, — тихо, но твёрдо парировала я, мягко, но неотвратимо раздвигая её ноги шире. — И прекраснее всего на свете. Дай мне.

Я прижалась лицом к её межъягодичной складке и провела языком от самого верха вниз, к самому центру. Она вздрогнула всем телом, издав сдавленный, удивлённый стон. Её мускулы резко сжались, а затем, под ласковым, настойчивым напором моего языка, медленно расслабились. Я делала это медленно, тщательно, как совершаю некий священный ритуал очищения и принятия. Я ласкала языком тугую, гофрированную розетку, чувствуя, как она под моими прикосновениями размягчается, раскрывается, становится влажной.

— А-а-ах… Алисонька… это же… — она не могла подобрать слов, её голос сорвался на высокую, плачущую ноту.
— Это дозволено, — прошептала я прямо в её кожу. — Всё, что даёт наслаждение тебе, — свято. Ты — свята.

Я углубила ласки, мой язык стал более настойчивым, проникающим. Она застонала, глубоко и горлово, и её таз начал непроизвольно двигаться, подставляясь под движения моего языка. Это был танец абсолютной уязвимости и абсолютного доверия. Я чувствовала, как всё её тело превращается в один сплошной, пульсирующий нерв, натянутый до предела.

Не прекращая ритмичных движений языком, я протянула руку вперёд, под её живот. Мои пальцы легко нашли её клитор, твёрдый и мокрый от предыдущих ласк. Я коснулась его, и она закричала, вдавливаясь лицом в матрас. Теперь я работала с двух сторон, синхронизируя движения: мой язык, исследующий и покоряющий одну запретную зону, и мои пальцы, стремительно и точно доводящие другую до неистовства.

Её оргазм, когда он наконец нахлынул, был всепоглощающим и тихим. Она не кричала. Она как будто испустила дух — долгий, дрожащий, беспрерывный выдох, в котором растворилось всё: и стыд, и боль прошлого, и усталость. Её тело билось в серии мелких, бесконечных конвульсий. Это было полное, тотальное освобождение.

Когда судороги стихли, она лежала без движения, полностью опустошённая. Я нежно прилегла рядом, обняв её за влажные от пота бока. Она повернула ко мне лицо — заплаканное, размазанное тушью, невероятно красивое в своей опустошённой подлинности.
— Я… я никогда… меня так… — она не могла говорить связно.
— Я знаю, — просто сказала я, целуя её мокрые веки. — Потому что так можно только с тем, кого не боишься.
— Я тебя не боюсь, — выдохнула она. — Теперь — совсем.

Она уснула почти мгновенно, с головой на моей груди, крепко вцепившись в меня рукой, как ребёнок, нашедший наконец надёжную гавань после долгого шторма. Я лежала, слушая её ровное дыхание и стук дождя в окно, и думала о том, что сегодня я открыла не просто тело женщины. Я открыла дверь в ту часть её души, которую она сама считала тёмной и недостойной. И, осветив её лаской, показала, что там тоже может жить красота.
Сегодняшняя ночь стала для неё не случаем, а дверью. И я была рада, что помогла ей найти ключ. Не для того, чтобы владеть. А для того, чтобы наконец-то отпустить на свободу ту самую, настоящую Елизавету, которая столько лет пряталась за яркими чулками и горькими историями Иры.