Ищи меня среди живых

Нет любви сильнее, чем любовь отца к своему сыну
Дэн Браун, «Ангелы и демоны»

Пролог

“A father’s love is like your shadow,
though he is dead or alive, he will live with your shadow.”
P.S. Jagadeesh Kumar
Любовь отца подобна твоей тени,
жив он или мертв, он будет жить с твоей тенью.
P.S. Джагадиш Кумар

«Дорогой мой, самый любимый котик! Мой Руслан, моя радость в жизни, нежная птичка. Сердце моё и душа, обычно переполненные любовью к тебе, сегодня охвачены грустью и глубокой печалью. Мы не виделись уже больше двух месяцев, а поверь мне — это были самые тяжкие месяцы в моей жизни…»
Я отложил ежедневник и опустил подбородок на сцеплённые руки. Перед глазами судорожно колебался огонёк оплывшей почти до толстого основания, потемневшей от старости восковой свечи. Был очередной локаут, что-то ремонтировали по обыкновению на соседней подстанции, а я вдруг достал из закутков тётушкиного серванта свой блокнот, открыл на первой странице, и прошлое накатило вдруг с напором штормовой черноморской волны.
И чу;дилось мне, что там, за чернотой окон, в глубине влажного, знойного летнего вечера затаились и тревожно шелестят листвой платанов четыре десятилетия моей взъерошенной жизни, годы которой в разной пропорции были наполнены восторженными взлётами, досадными падениями, всплесками ярости и любви нежной, удачами и роковыми ошибками.
Я никогда не думал заводить дневник. Ещё в школьные годы его заполнение было для меня сущей каторгой, что отражалось в этой «голубиной книге», своеобразном «кондуите» полными гневного сарказма записями учителей. Теперь же слова пёрли из меня подобием Ниагарского водопада. Всё, что скопилось на душе за годы метаний и полного раздрая, требовало выхода наружу. И несколько месяцев назад я засел за эпистолярный жанр в надежде, что хоть так смогу купировать боль, раздирающую моё естество на части.
Что написать на девственно чистых, разлинованных безразличными линейками страницах? Выплакаться, повиниться, обличать?
На эмоциях выписав первые строки, я крепко задумался. Не хотелось сотворить на страницах ежедневника нечто подобное «капсулам будущего» — посланиям комсомольцев времён Перестройки, которые так любили прикапывать в недра котлованов будущих гигантов пятилеток. Наверное, это интересно: прочитать строки, вымученные твоими предками в «едином комсомольском», порыве, но я ставил перед собой иную задачу.
По моей задумке единственным читателем этой писанины должен был стать мой сын, моя кровинушка, которого отторгли от меня, лишили радости детского общения его, а меня — отцовского счастья. Но чем больше я задумывался, тем больше убеждался в том, что идея порочна в своей сути. Я таким образом словно бы избирал путь покаяния при том, что каяться, собственно говоря, мне было не в чем! Равно как и гневно обличать обидчиков, ибо в любой ситуации есть, пусть и в разной мере, но две виновные стороны. А своей вины с себя на кого-то я сбрасывать не желал тем более, что, по моему скромному мнению, теми перипетиями, что я испытал в последнее время, я её искупил сполна.
И я решил просто написать историю моей жизни. Смешно, наверное, заниматься этим в сорок лет, но ещё нелепее выглядит ситуация, при которой некогда близкие люди начинают портить друг другу жизнь, ошалев от ощущения полной безнаказанности.
Но обиды уже оставлены в стороне, прикопаны до поры в дёрне памяти. На короткое мгновение я решил отрешиться от настоящего, с его грязью и подлостью, окунуться в мир прошлого и рассказать моему сыну, а вместе с ним и вам, мои читатели, историю, возможно, целого поколения, потерянного в «…святые 90-е» , и только сегодня начинающего обретать смысл своей жизни. Машину времени пока ещё ученые так и не изобрели, поэтому пустимся в путешествие по «волнам моей памяти» .
Начиналось всё в далёком 1992 году, в небольшом подмосковном городке с ничего не говорящем большинству народонаселения нашей страны названием Электроугли…

Часть первая. Корни

Не о потомках судят по предкам,
о предках судят по потомкам.
Владимир Микушевич

Глава 1. «Да, азиаты мы!»

Все мы остаёмся детьми, сосланными во взрослую жизнь.
Джон Брэдшоу

Для сегодняшнего поколения слово «Ташкент» прочно ассоциируется с толпами мигрантов-строителей, пловом и лавашами на рынках и тихими улыбчивыми дворниками, уныло выметающими пёструю осеннюю листву с дорожек. Для моей семьи Ташкент стал местом, где зародилась любовь отца с матерью, где удалось пережить тяжёлую военную годину родителям отца, а маминым — репрессии и ссылку конца сороковых вместе с их народом — крымскими татарами, депортированными туда с приветливого, зелёного черноморского юга.
И те, и другие были работным людом и привычку самим строить своё будущее старались привить детям. Отец с мамой встретились в ташкентском университете, познакомились и полюбили друг друга.
Сказать, что от такого возможного союза их родители пришли в восторг, я не могу. Это только на партийных съездах в Советском Союзе цвела пышным цветом дружба народов, царили равенство и братство, а на деле так называемые «национальные окраины» были категорически против. Скандалы по поводу межнациональных браков разрастались лавинообразно, но когда и кому из молодых это мешало? Так или иначе, но папа и мама зарегистрировали брак, были они юными и горячими, потому и неудивительно, что мой старший брат, Влад, родился ещё в период их обитания в стенах общежития и был передан на воспитание одной из любимых бабушек, которой пришлось смириться с выбором дочери.
Закончив учение, как и все в то время, родители поступили на работу по распределению, и после относительно непродолжительного времени на свет уже появился я. Сказать, что на меня времени хватало, не могу, те же бабушки принялись и за моё воспитание, но если Влада отец любил, мягко говоря, с прохладцей — ничего утверждать не берусь, но слегка отстранённые отношения между ними сохранялись вплоть до трагического случая уже в девяностых — то меня он обожал всей душой, старался при каждой возможности возиться со мной, вникал в подробности моих школьных дел. Наверное, поэтому я и стал тем, кем стал, был на «ты» с точными науками, легко выигрывал всевозможные олимпиады по физике и математике.
Влад, не мудрствуя лукаво, решил про себя, что одного «Эйнштейна» на семью вполне достаточно, а два — уже явный перебор, и занялся спортом: сначала новомодным тогда каратэ, а потом, уже вполне себе серьёзно — дзюдо. Видимо, в борьбе он, как и я в математике, нашёл себя, противников валил на турнирах всех рангов и в дворовых заварушках всегда вставал на мою сторону. К слову сказать, если мы с ним и не жили душа в душу, то уж не конфликтовали, это точно. Каждый из нас прочно занял свою нишу в «ячейке общества» и пользовался своим положением в полной мере.
Летело время, «меченый» Генсек принялся в стране что-то перестраивать, на задворках рушащейся Империи тоже наступило время, как говорил мой отец, «бешенства правды-матки»: бывшие союзные республики вдруг исполнились национальным самосознанием и стали пристально приглядываться к угнетателям-русским. Жить с определённой пятой графой стало не то, чтобы невозможно, но относительно сложно. На предприятиях генеральными становились местные кадры, русские были уже в качестве в лучшем случае главных инженеров. Но принципа «я начальник — ты дурак», широко внедрявшегося ещё на просторах СССР, никто не отменял, и папа стал поглядывать в сторону «Большого Соседа», как узбеки принялись называть Россию. Разговоры о переезде муссировались постоянно, но тут Судьба вдруг решила сыграть в поддавки, и отцу из Центра пришла разнарядка в Подмосковье, в славный город Электроугли, на завод с одноимённым названием . Сборы были недолги, бабушки тихо поплакали по внукам в платочки, и мы тронулись в окрестности Первопрестольной.

Сказать, что новая «малая Родина» на меня не произвела впечатления, значит не сказать ничего. Представьте себе пацана, переехавшего пусть из азиатского, но города-миллионника со своим метро, прекрасными кинотеатрами, парками, прудами, махаллями в буйстве садов, цветении вишни, яблок и алачи, в серый рабочий посёлок, который, видимо, исключительно по недоразумению был назвал городом.
Выросший на месте посёлка-станции Кудиново, он так и не развился во что-то действительно большое, застыл на взлёте и жил тихой жизнью моногорода, жители которого в большинстве своём работали на двух заводах — собственно, электроугольном и кирпичном, построенных ещё в конце 19-го — начале 20-го века. А по сути керамика да кирпич стали производиться в этих местах ещё в 1840 году, когда близ села Кудиново и деревни Белой купец Фёдор Трещалин построил первый завод по производству огнеупорного кирпича.
Всё это отражено и на гербе современной Электростали, где подле красной звезды разлетаются искры от угольных электродов, а подо всем — кладка из золотых кирпичей. Местные охотно расскажут историю про то, как в апреле 1945 года, во время штурма Берлина Жуковым тысячи громадных прожекторов с именно этими угольными электродами освещали столицу Вермахта.
В то время, когда мы приехали в город, завод «Электроугли» производил огромное количество (как говорили тогда — номенклатуру) электроугольных изделий для авиации и космонавтики, автомобильного и железнодорожного транспорта, светотехнической и радиотехнической промышленности.
Вопреки поверхностному взгляду, производство это было наукоёмкое, и ещё в 1946 году при заводе для новых разработок и их внедрения был основан Научно-технический и проектно-технологический институт электроугольных изделий. В общем, как теперь говорят, движуха была. Но город по-прежнему оставался миниатюрным, едва-едва пара десятков тысяч душ населения. Однако до Москвы было рукой подать, и те, кто не желал работать по месту, ездили туда электричками, благо их проходило утром и вечером полно. Дальше по этой же ветке были Электросталь и Ногинск, города, стратегически важные для советский промышленности, и транспортом их обеспечивали справно.
Жили мы в небольшом трёхэтажном многоквартирном доме, такие и составляли большинство в городе. Построенные из местного кирпича, они если чем и рознились, то количеством этажей, но в остальном были похожи, как братья-двойняшки. В небольших двориках старики по вечерам играли в домино на дощатых столиках, срубленных саморучно и, втихаря от жён, потягивали пивко, а то и водочку, но в разумных пределах. Тогда она была уже дефицитом, как и многое другое.
Жили тихо, скромно, в городке так или иначе, но все друг друга знали если и не лично, то хотя бы в лицо. Молодёжь пересекалась в местном клубе, импозантном здании с колоннадой, мы играли на пустырях в футбол, запускали змеев, забивший в серые джунгли недостроенных промышленных зданий мечтали о своём. Кто о чём. В общем, было обычное советские детство. Которое вдруг враз размолотила Беловежская пуща…

Когда-то Перикл, философ античности, изрёк: «Если Вы не интересуетесь политикой, то это не значит, что политика не интересуется Вами!». Его перефразировал позже германский канцлер Отто фон Бисмарк: «Если ты не интересуешься политикой, она очень скоро заинтересуется тобой»… В моей семье политике не придавалось никакого значения. От слова «абсолютно». Как и в большинстве советских семей. Народ жил как бы в параллельных реальностях с партией и Правительством. Одни что-то там планировали, изрекали на съездах и конференциях, выносили резолюции пленумов на своё же обсуждение, подписывали международные договоры, акты и пакты.
А другие рано утром по заводскому гудку поднимались на работу, завтракали наскоро и унылыми колоннами двигались к проходным. Так было год за годом, десятилетие за десятилетием. Поколение за поколением. Студенты, рабочие, совслужащие, чиновники, военные чётко знали своё место в негласном «табельном уложении», видели горизонт возможностей и с детства умели трезво оценивать свои силы. Никто никому не мешал, все делали своё дело, и делали, надо сказать, славно… Но в декабре 1991 года Система дала конкретный сбой.
Я был тогда мал, учился себе в школе и не вникал в то, что происходит в Большом Мире. А происходило такое, что мужики — приятели отца — собиравшиеся время от времени на нашей кухне, водку уже пропускали не по рюмашке под селёдочку, а по полстакана в заглот, да с матюгами, от которых мама моя прикрывала мои уши ладошками.
Рухнуло всё враз. Собственно, предпосылки уже накануне ощущались. Пару последних лет, к примеру, знаменитые «колбасные» электрички из столицы стали приходить полупустыми. В московских магазинах, даже в знаменитом Елисеевском на Горького, нарисовались вдруг полупустые полки (морская капуста и колбаса ветчинная, известная в народе под маркой «жуй-плюй» — не в счёт).
Рабочие на заводах заработную плату стали получать с задержкой, чего никогда не было. Гулко по карманам трудяг ещё в январе 91-го шарахнула Павловская денежная реформа, когда ни с того, ни с сего вдруг принялись менять сотенные и пятидесятирублёвые купюры. В Москве горожанам стали выдавать «карточку москвича», которая позволяла отовариваться в столичных магазинах, причём во всех, а не тех, что для избранных, типа «Берёзки». Москва и с талонами… Народ притих.
А когда летом по столице сначала прокатилась волна митингов в поддержку нового правительства Российской Федерации, тогда ещё в составе Советского Союза, и избрали «Бориску на царство», а в августе прогремело угрюмое ГКЧП , народ впервые увидел на улицах столицы военную технику и солдат. До Большой Крови дело, правда, не дошло, но жертвы были, и страна замерла, обалдев сего числа, как говорили когда-то.
Поэтому объявленный тремя лидерами развал Союза, устроенный ими по пьяни в Беловежской пуще, многим показался закономерным исходом. Люди ждали перемен, и те накатили подобно девятому валу… И с такими же последствиями.

Поначалу мы, правда, их особо и не заметили. Родители смотрели телевизор и костерили правительство и в хвост, и в гриву. Задержки с зарплатами докатились уже и до нашего болота. Потом покатилась под гору инфляция и обесценивание даже того, что умудрялись платить.
Сосед наш, дядя Гоша, к примеру, задумал холодильник поменять. Посетовал отцу, что получки одной не хватает, а занимать у тёщи, типа, западло. Отец предложил перехватить у него в долг, но гордый дядя Гоша отказался, сказал, что за пару месяцев подкопит. В результате за полгода, что он копил, холодильник взлетел в цене с 5 до 24 тысяч, а занимать у тещи всё равно пришлось, только гораздо больше.
Орлы-богатыри из команды Гайдара, не того, чей Тимур со своей командой, а его сынка, Тимура Аркадьевича, умудрились обчистить вклады сограждан, обнулив счета в Сбербанке. Если ещё в 90-м на десять тысяч вполне можно было прикупить домик в Подмосковье с приличным участком в пятнадцать соток, то теперь этого не хватало и на месячное проживание.
Предприятия закрывались, людей отправляли в неоплачиваемые отпуска, да ещё и бессрочно. Из бывших союзных республик, в раз ставших суверенными государствами, в Москву и Подмосковье хлынули потоки мигрантов. У себя дома они вдруг в одночасье наелись того суверенитета, который не принёс им ни работы, ни денег. А кушать, причём — сытно, хотелось ежедневно, и люд по привычке ломанулся на Север.
Рынки переполняли торговцы из Узбекистана и Киргизии, торговые точки стихийно возникали где попало: от уличных перекрёстков до заброшенных стадионов. Торговали всем: орехами, сухофруктами, луком и помидорами, примитивными узбекскими ножами и глиняными расписными тарелками. Это на прилавках… А под ними маковая соломка, анаша и… героин.
Наркомания приобрела характер стихийного бедствия. Шприцами были переполнены подъезды и аллеи парков, скорая захлёбывалась от вызовов на передозы. То тут, то там на этом фоне возникали то беспорядки, то жестокие преступления. Словно чёртик из табакерки, словно бы из ниоткуда возникли и принялись сеять ужас преступные группировки, в том числе — и молодёжные.
Я помню, как пришёл из армии сын дяди Гоши, того самого. Ильёй, по-моему, его звали. Толковый парень, выучился у мастера на сапожника, сам тачал сапоги и туфли, даже модельные женские. Золотые руки…
Сидели они с папой на нашей кухне, и отец спросил словно бы невзначай:
— А что, Ильюха, откроешь теперь, небось, своё дело? На рынки, глянь-ка, такую туфту гонят, стыдно купить… Говорят, даже бумажные туфли, в которых на Германщине хоронят, сюда завезли и втридорога продают… Тут тебе самый размах…
Ильюха степенно загасил папиросу в старой латунной пепельнице, подтянул ремень на своей и так ушитой донельзя «дембельской» гимнастёрке, поправил залихватский вихор.
— Да нет, дядя Петя, с какого перепуга мне такие заморочки?
Отец удивлённо отстранился, переглянулся с обомлевшим, в натуре, дядей Гошей.
— И что не так? Разучился башмаки тачать?
Илья приосанился, степенно пригубил из своего штофа, утёр начинающие пробиваться усики.
— Отчего ж? Не разучился, руки-то помнят. Тут дело другое…. Деньги мне нужны.
Отец кивнул.
— Дело понятное, молодое. И много?
— Много, — хохотнул дембель. — Машину прикупить хочу. Куда нынче без машины-то? Да и женюсь, наверное.
— Так заработаешь — купишь, — резонно возразил дядя Гоша. Илья взглянул на своего отца даже как-бы свысока.
— Батя, вот ты в горячем цеху всю жизнь корячился — и много заработал? Вот то-то же… Не вижу смысла жизнь губить на пустую пахоту. Пока молодой, да силушка есть, нужно своё брать. Пойду вон в бригаду Коляна…
Дядя Гоша аж вскинулся, что твой конь:
— Какого такого Коляна? Это который с Берёзовой рощи, что ль? Батя его на сажевом заводе, кажись…
В парке Берёзовая роща в те времена действительно собирались иногда весьма одиозные личности, но в самом городе шалить по-большому им не шибко давали, вот они и «гастролировали» то в Москву, то по окрестностям. Илья хмыкнул, налил себе ещё штоф.
— А чем тебе Колёк не нравится? Он уже и тачку прикупил, «четвёрку» правда… Но мне обещал, что, если при нём буду, то за пару месяцев и на «шаху;»  наработаю.
— Наработает он, — вскипятился вдруг дядя Гоша, — на место заработаешь на погосте! Слыхал, скольких уже на Москве закопали? Поди, на аллею Героев хватит!
Илья вскочил, опрокинув лёгкую табуретку, вперил яростный взгляд прямо в глаза отца.
— Ты хотел, чтобы я армии отслужил? Я отслужил. Отдал, как ты говорил, «долг Родине». И тебе я ничего не должен.
Он резко отодвинул табурет и вышел из-за стола. В прихожей гулко хлопнула дверь.
— Вот так-то, — отчего-то развёл руками дядя Гоша. И заплакал.
Отец угрюмо молчал.

Илья погиб через пару месяцев. В Москве, на Черкизовском рынке по какому-то пустяшному поводу сцепились с «солнцевскими» братками, то да сё, потом кто-то первым выхватил пику… Под раздачу попал мой сосед.

Влад, с которым Илья до армии проводил солнечные дни да длинные осенне-зимние вечера в долгих прогулках по сумрачным улочкам или торчал в тёплом подъезде в компании таких же, ещё не испорченных «капиталистическим» настоящим, пацанов, только скривился, узнав о трагическом происшествии на Черкизоне.
— Я его предупреждал, — коротко буркнул он в ответ на рассказ отца. — А ему хоть кол на голове теши. 
Он обернулся ко мне, тогда ещё десятилетнему пацану:
— Смотри и вникай, Стасик… Своим умом жить надобно, братишка, а не вестись на сказки дебилов со стороны. С головой, вроде как, у тебя полный порядок, вот и думай, мыслитель.
Влад вскочил со стула, отложив в сторону тетрадь с вопросами выпускных билетов, подхватил меня под мышки и закружил по комнате, подвывая себе на манер турбины реактивного самолёта, их у нас много летало — неподалёку размещался военный аэродром в Жуковском. Я весело хохотал. Отец задумчиво смотрел на нас, словно старался разглядеть одному ему ведомое наше такое казавшееся туманным будущее.
За окном клубился первый буран осени девяносто второго года. Последнего, как оказалось, года нашей относительно спокойной и безмятежной жизни. Но мы тогда этого не ведали и по привычке готовились отмечать седьмое ноября — праздник Великой Октябрьской революции. Не догадываясь, что прошлое убегает от нас семимильными шагами.

Глава 2. Брат

“A brother may not be a friend, but a friend will always be a brother.”
Benjamin Franklin
Брат может не быть другом, но друг — всегда брат.
Бенджамин Франклин

Сказать, что с братом Владом мы всегда были близки, я не могу. Скорее уж я был для него чем-то вроде бесплатного и не всегда приятного приложения. Будучи на шесть с копейками лет старше меня, Влад относился к моему присутствию в его компании с некоторым снисхождением, и если общался со мной, то по большей части покровительственно, решая мои несложные мальчишеские проблемы. Причём делал он это не из братской любви ко мне, «ботанику-недоростку», а исключительно по молчаливой просьбе мамы. Но я не унывал: тогда мне казалось, что у меня самый лучший Влад в мире, и я не замечал его снисходительного тона в нашем общении.
Что-то чуть сдвинулось, когда Влад окунулся в омут восточных боевых искусств. Вообще-то, он всё, что задумывал, делал вот так, отдавая себя любимому делу полностью, без остатка. Это вовсе не походило на фанатизм, нет… Он осознанно погружался в ту или иную проблему, вдумчиво относился к поставленным задачам и, как правило, решал всё с минимальными затратами собственных усилий.
Я, хоть и слыл неплохим математиком, в быту был, как говаривала моя бабка, «росомахой», человеком слегка потерянным, погруженным скорее в мир книжных героев, чем кумиров уличных или киношных. Я увлекался чтением до самозабвения, чем радовал родителей и вызывал лёгкую усмешку старшего брата.
Влад тоже читал много, но в основном детективы и фантастику, классикой он пренебрегал, Достоевского и Толстого «проходил» сугубо в рамках школьной программы. Зато до дыр зачитывал Честертона, Леонова, братьев Стругацких и Ефремова. В отличие от последних, как теперь принято говорить, «культовых» авторов, он не идеализировал наше общество, с усмешкой воспринимал утухающие идеи «построения всемирного братства равных возможностей», но, если уж проводить книжные параллели, то я бы его соотносил с доном Руматой Эсторским, главным героем романа Стругацких «Трудно быть богом». То же болезненное чувство справедливости и ответственности, готовность встать с мечом в руках за сирых и убогих, отвага и бесшабашность, граничащие с безумием. Может, это и высокопарно звучит, но таким вот был в действительности мой Влад, сэр Владислав, как прозвала его наша соседка, Антонина Степановна, «божий одуванчик», по определению отца и «достойная женщина» в понимании мамы. Была она актрисой провинциального театра в отставке, носила старомодное пальто с воротником из меха какого-то давно вымершего животного и воспитывала дома трёх кошек, которых подобрала однажды у разбитого подвального окна соседского дома.
Влад по доброте душевной взял над ней добровольное шефство: иногда ходил за продуктами, помогал выбросить мусор, чинил в меру способностей ей сантехнику. Взамен он был допущен в святая святых её квартиры: громадную по тем временам библиотеку! Какие там были книги… Время от времени брат приволакивал домой тома Жюля Верна издания пятидесятых годов с великолепными иллюстрациями, романы Майн Рида и Фенимора Купера, серо-стального или алого цвета томики Библиотеки современной фантастики. И это был настоящий «праздник книжного безумия», как называла мама долгие зимние вечера при скупом свете торшера, во время которых мы по очереди читали вслух тот или иной захватывающий шедевр классиков «плебейского жанра», именно так определяла «тётка Антонина» приключенческую литературу.

Когда я немного подрос, а брат основательно поднаторел в искусстве мордобоя, по странному выверту общественного сознания в нашей стране называемом «восточными боевыми искусствами», он стал и меня приобщать к полезным навыкам. Тем более, что практикуемая там схема «сэнсей-сэмпай» (учитель-ученик) вполне укладывалась в устоявшуюся между нами схему родственных отношений. Он был беспощаден в своей братской любви, и скоро у меня уже стали получаться вполне себе весомые атрибуты японского мордобоя с волшебными, чарующими мальчишеское ухо звучными названиями типа «маваши-гери» или «уракен-цуки». Его стараниями у меня пропала былая угловатость и расхлябанность в движениях, даже походка, как подметила мама, изменилась. Я засматривался фильмами с Чаком Норрисом, Брюсом Ли, Джеки Чаном и другими апологетами экранного «рукомашества и ногодрыгания». Подражал им, как мог, и иногда у меня это получалось просто здорово! Я был горд собой и, вероятно, не без основания, как показал один момент. Но это же событие положило враз конец моей карьере «уличного бойца».

Как я уже говорил, в те героические времена мальчишеские команды — от зелёных первоклашек до степенных студентов первых курсов, спонтанно складывающиеся по дворовому или районному принципу, так или иначе, но попадали в поле зрения того или иного если и не «блатного», то уж точно «бандюганского» лидера. Эти ватаги стали основой будущих банд, этакими «кружками по интересам», в которых растилась молодая поросль гопников, грабителей, домушников и просто отморозков и насильников. Криминал ширился и готовил себе достойную смену. Ни родители, которые по большей части вкалывали на трёх-четырёх работах, как проклятые, ни школа, более озабоченная бумажными показателями, нежели реальностью, могущей показатели эти подпортить, ни милиция, которая по большей части не искореняла молодёжную преступность, а паразитировала на ней, на растущую опасную тенденцию внимания старались не обращать. Были, конечно, и исключения, но они только подтверждали правила.
Несколько таких детско-юношеских «бригад» водилось и в нашем районе. Их было видно издалека: с надвинутыми на глаза модными вылинявшими бейсболками, постоянно что-то жующими челюстями, свирепо выдвинутыми вперёд: подражание Дольфу Лунгрену или Эрику Робертсу, сумрачным героям голливудских боевиков.
Корманы таких уличных суперменов оттягивали мотоциклетные цепи, свинчатки, а то и вполне весомые кастеты. Некоторые не гнушались и карманными ножами с самовыкидывающимися лезвиями, которые в большом количестве завозили первые вереницы челноков из Польши и Германии.
Были такие ватаги озлобленными, жадными до халявных денег и чужой крови. Вся окружающая действительность учила их, что никто и никогда о них не позаботится кроме старших «братьев» — маститых уголовников или местных бандитов. Юные шакалята готовы были за толику малую вырвать «с мясом» из чужой машины магнитолу, угнать мотоцикл, дёрнуть в магазине с прилавка спиртное просто так, у;дали для, а то и вовсе обчистить карманы ближнего, который в силу не зависящих от него причин попался им на пути поздним вечером. Таких было немало, и в один далеко не прекрасный вечер я почти было пополнил ряды «терпил», как гопники презрительно называли своих жертв.

Я возвращался домой из школы после второй смены. Дело было в субботу, а мне уже стукнул тогда десятый год. Я по привычке никого не боялся на районе, поскольку большинство местных «бугров» знал отлично сам, да и они меня знали, особенно после неоднократного знакомства по тем или иным причинам с кулаками моего старшего брата. И меня не трогали исключительно из уважения к нему. Но тут наступила полоса какого-то тотального невезения: и у меня, и у тех, кто встретился тем осенним вечером на моём неспешном пути.
Я уже почти повернул в наш двор, оставались какие-то полсотни метров, когда меня окликнули из тени акации, что росла возле популярной у местных подростков скамейки.
— Эй, ты, шкет! Канай сюда, базар есть…
Я вяло обернулся и небрежно бросил через плечо:
— Сам ты шкет… Некогда мне.
И двинулся дальше, не думая плохое. Сзади чертыхнулись, кто-то завозился, и на аллее возникли догоняющие поспешные шаги. Я поставил ранец на пожухшую осеннюю траву и обернулся… И как раз вовремя, чтобы увернуться от мощного удара в скулу!
Я едва успел отстраниться, как могучий кулак почти причесал мои волосы, смахнув на асфальт кепку. Этот детина, возрастом лет около пятнадцати, был выше меня на голову, да и кулаки имел пудовые! Из-за его спины выглядывала крысиная рожица второго, явно его подпевалы, на которой красовалась кривая ухмылка.
Я слегка скользнул влево и, проигнорировав изготавливающегося к новому супер-удару слегка ошалевшего от своего промаха кулаконосца, врезал по этой самой наглой рожице, стирая с неё поганую ухмылку.
Хряк! Шмяк… Крысёныш сполз на грязный асфальт дорожки, улыбка всё ещё тлела на его харе, но ноги не держали, и он прилёг отдохнуть подле бордюра…
Вожак от неожиданности затормозил, глядя с изумлением на поверженного «оруженосца», потом перевёл слегка потерянный взгляд на меня. Я его моментально понял. Амбал, по моим меркам, он привык все проблемы решать первым ударом и при помощи приспешника. Быстро и ровно. Но тут с первым ударом вышла заковыка, а «группа поддержки» частью подтирала асфальт в тщетных попытках сфокусироваться и подняться, а частью не спешила покидать скамейку, видя, что на поле боя творится что-то неладное.
Вожак хотел произвести нечто ритуальное, вроде «Животное, да я тебя сейчас по забору размажу!», но и я вырос не в инкубаторе, законы и прикиды знал не хуже алгебры с геометрией, потому я не стал дожидаться развития событий, а некрасиво, но весьма эффективно врезал ему промеж ног и бросился к своему дому, сопровождаемый воплями боли и вполне уместными в данной ситуации угрозами!

Влад был дома, валялся на диване и читал книгу. Завидев мой слегка растрёпанный вид, он отложил чтиво и сел.
— Кто? — сурово вопросил он. Я перевёл дыхание, помотав неопределённо рукой над головой, изображая неведомого обидчика. Брат молча ждал. Только желваки заходили на скулах.
— Да не знаю я, — наконец я отдышался и смог говорить. — Они не представились. А я не настаивал.
— Сколько их? — в вопросах Влад был, как всегда, конкретен.
— Приставали двое, а сколько их ещё по кустам хова;лось, не ведаю. Некогда было разглядывать.
Брат направился в прихожую и принялся натягивать куртку, я поспешил следом.
— Влад, не ходи… Всё же обошлось!
Влад остановился.
— Сильно приложили?
Я довольно осклабился:
— Ну, это смотря кто кому…
— То есть?
— Разве я весь в синяках? — меня постепенно стала переполнять гордость за себя, любимого. Ещё бы: вот так, впервые в моей жизни я решил проблему самостоятельно, без помощи брата, без вмешательства родителей. И я самодовольно хмыкнул. Влад присел на пуфик в прихожей, взял меня за пуговицу на пальто, которое я в запале забыл снять и коротко бросил:
— Рассказывай.
И я рассказал, ничего не утаивая. Во всех, даже самых пикантных подробностях. Брат молча слушал, и мне вдруг показалось в тот момент, что ему не шестнадцать, а все сорок лет, настолько был не по годам мудрым его взгляд.
Когда я закончил своё жизнеописание, он ещё некоторое время молчал, переваривая услышанное. Потом встал, повертел меня перед собой и, не обнаружив ни на лице моём, ни на одежде явных следов урона, вздохнул.
— Послушай-ка одну байку, братишка, только внимательно послушай и делай соответствующие выводы. Раз и навсегда.
«Основатель каратэ школы Сётокан мастер Фунакоши Гичин на исходе лет удалился от дел и жил в одинокой фанзе на склоне горы, вдали от людей. Однажды мастер возвращался из деревушки, что была поблизости, домой, когда путь ему преградили трое разбойников.
— Эй, старик, гони нам деньги, — прорычал первый громила и достал нож.
— Откуда у меня деньги, добрый господин? — развёл руками мастер. — Разве на лице моём нарисовано моё богатство?
— Тогда снимай кимоно, коли уж ты так беден, — рыкнул второй грабитель.
Фунакоши Гичин невесело улыбнулся:
— Можешь забрать моё кимоно, если уж оно так тебе приглянулось, но оно соткано из одних дыр…
Вперёд выступил третий разбойник:
— Ладно, гони свои лепёшки и проваливай отсюда, сушёная креветка!
Старый мастер отдал разбойникам свои лепёшки и пошёл восвояси. Потому, что основатель самой смертоносной в мире борьбы знал, что предотвращённая схватка — это выигранная схватка!»

Влад замолк, и в прихожей повисла напряжённая тишина. Я старался осмыслить идею притчи, но мне мешал восторг недавней победы. О чём я и сказал брату. Тот только головой покачал.
— Хорошо, зайдём с другой стороны, — терпеливо продолжил Влад. — В этот раз тебе, братишка, откровенно повезло. Хоть на тебя и напали сзади, но всего лишь постарались вырубить. Да и то неумело. Твоей реакции хватило, чтобы увернуться. А представь на минуту, что они бы не стали миндальничать, а напали разом вдвоём, да ещё с ножами?
Я притих. Ситуация действительно вырисовывалась малоприятная.
— Вот то-то и оно, — мягко улыбнулся брат, потрепал меня по ершистой голове. — Поэтому если ты не уверен твёрдо в своей победе, а полагаешься исключительно на везение, то лучше просто убегай.
Я вдруг замер. Влад посмотрел на меня вопросительно.
 — А если бы у них был пистолет? — прохрипел я.
…Надо сказать, что пистолет в те времена не был чем-то уж таким экстраординарным. По стране ходили тысячи единиц похищенного с армейских складов оружия. Его везли из расформированных групп советских войск за рубежом — из Германии, Чехии, Польши… Стволы просто продавали на рынке, не всем, конечно, но тем, кто в теме. А газовое и травматическое оружие вообще было почти непременным атрибутом дворовых шаек! В общем, нарваться можно было вполне конкретно. Картина мгновенно предстала перед моими глазами, и мне поплохело…
Влад вздохнул:
— Соображаешь, па;ря… Значит не всё ещё потеряно.
И ушёл в свою комнату…
С драками я с тех пор плотно и надолго завязал.

В свою компанию Влад меня категорически не пускал. Как я теперь понимаю — стеснялся, причём не меня, а своего ко мне отношения. Баялся, что любовь ко мне или то, что может показаться любовью, его пацаны примут за слабость. Откуда такое понимание — даже и не представляю. Это при том, что у его приятелей также «водились» братья меньшие в обликах братишек и сестрёнок. Но то — у них. Мой же братец строил из себя этакого сурового «мачо» с претензией на интеллигентность.
В то же время отроки, что подвязались подле него, отнюдь подобными качествами не отличались. Были там персонажи в диапазоне от откровенных разбойников до «маменькиных» сынков. И все прекрасно уживались в его тени.
Я не оговорился: мой Влад был если и не «бугром» районного масштаба, то уж заводилой в своей компании — это точно. Вокруг него постоянно тусовались самые разнокалиберные личности. Помимо приятелей по школе дзюдо и дружков-одноклассников к нам захаживали какие-то не то рокеры, не то хиппи, «волосаны», как окрестил их тут же отец. Он категорически отрицательно относился ко всякого рода «неформалам», но однажды, заведя разговор с одним из таких нежданных гостей на неизменную тему бардака в стране, столь любимую нашими родителями и их приятелями во время посиделок на советских кухнях, он вдруг получил «ответку» в виде максимально аргументированного мнения с цитатами из Ницше, Бисмарка и даже всеми клятого Володи Ленина, после чего папа на время смягчил политику критики тусующихся подле Влада народных масс.
Теперь-то я папу нашего вполне понимаю. Персоны на нашем пороге периодически возникали весьма одиозные. Например, Костик Михалёв по прозвищу «Ртуть», невысокий, вёрткий, что те капли ртути, которые формируются на линолеуме на месте разбитого медицинского градусника. Их растаскиваешь в стороны, пытаешься смести в кучу, а они разбегаются по углам и норовят нырнуть в щели. Костик занимался боксом и даже выколотил себе какой-то разряд. Он был дерзок, всегда первым лез в заварухи, там же и получал, а вытаскивал его оттуда за огненно-рыжие вихры мой старший братец. Бился Костик всегда не взирая на возраст и статус обидчика, до первой крови, как тогда говорили. Когда святое право было попрано гопниками, и рубиться стали не на жизнь, а на смерть, время Ртути категорически ушло, он оказался не готов к самопожертвованию в уличных баталиях. Хотя трусом его решился бы назвать только самый распоследний идиот.
Не менее оригинален был и Диетический, он же Жорка Свирский. Он учился в Москве, в ПТУ  или, как тогда говорили, «коблухе» на мастера-путейца. Чего, кстати, никак не мог понять мой брат. Влад время от времени пытался выяснить, отчего Диетический, до восьмого класса учившийся не только без троек, но даже и почти на одни пятёрки, вдруг бросил школу и подался в пролетариат, а родители этому даже и не препятствовали. В те годы высшее образование все старались если и не получить, то хотя бы купить…
На что Жорка отвечал всегда уклончиво: «Домик хочу подле железной дороги, и чтобы по ночам слышать перестук колёс. А вокруг лес, и практически нет бытовых идиотов».
Сам Диетический вырос в многодетной семье, было у него два старших братца, оба — офицеры, пограничники, в деда-ветерана пошли, который Великую Отечественную под Брестом встретил, и сестра-пигалица, в которой Жорка души не чаял. Чего, кстати, не чурался. Диетическим его прозвали за то, что однажды, назло военруку, который прицепился в очередной раз к Жоркиным патлам «под Джона Леннона», Свирский остригся наголо, отчего его лысый череп враз стал похожим на яйцо, что вызвало неуёмный восторг в массах и породило кличку: сначала Жорка стал «яйцеголовым», но потом толерантный народ смилостивился до Диетического . Жорка не обижался и сам похохатывал над собой тем более, что с той поры он стригся исключительно под кликуху.
Ещё один фрукт, Вася «Копенгаген» Алёхин, был исключительным знатоком иностранных языков. Сегодня это покажется странным, но Алёхин изучил языки благодаря иностранной видеопродукции, лившейся в нашу страну мутным потоком. Видики были диковинкой, смотрели компаниями дома у избранных, счастливых обладателей этого чуда западной мысли. И если в большинстве своём массы предпочитали наслаждаться зубодробильными боевиками и эротикой «на грани» а то и «за…», то Копенгаген покупал на Горбушке видеокассеты с фильмами без дубляжа и засматривал их до дыр, пытаясь понять и запомнить смысл того или иного слова. А потом смотрел то же с переводом Гоблина или иных королей жанра. И по-детски радовался, когда удавалось уже в следующей картине что-то действительно понимать на слух. Так Копенгаген научился более-менее балакать по-английски, по-итальянски и даже по-немецки. Время от времени он катался до Москвы, где на Старом Арбате или возле Кремля заговаривал с интуристами и был счастлив, когда его понимали. Со временем он стал грезить Морисом Торезом  с окончательным решением стать военным переводчиком. Сразу скажу, что хоть и не со второй и даже не с третьей попытки, но мечта его впоследствии осуществилась.
Копенгагеном же его прозвали за привычку к месту и не к месту говорить: «Я в этом не копенгаген», то есть, ничего не понимаю. Зато наш народ понимает всё и погоняла любимцам раздаёт по щелчку пальцев. Вася на народную любовь не обижался. Был он, в общем, безобиден и интересен в беседе, только вот постоянно что-то бормотал, как однажды выяснилось — повторял иностранные слова и целые фразы из кинофильмов. Издержки самообразования, как говорится.

В общем, компания была разномастная, и персонажей в ней было гораздо больше, но я постарался уделить особое внимание только тем, кто в дальнейшей истории сыграл ту или иную, но значимую роль.
Но тут нельзя не упомянуть ещё одного приятеля Влада, Глеба Володина, тоже одноклассника, друга и даже можно сказать почти побратима.
Глеб был родом из весьма интеллигентной и даже по-своему состоятельной семьи бывшего московского чиновника, который чем-то проштрафился перед столичным градоначальником и, по реалиям того времени, не пошёл на каторгу, а был отослан прочь с глаз в наш уездный городок на должность завжилкомхозом. Володин-старший жил по соседству, дом напротив нашего, по утрам к подъезду подкатывала белая «волга», ГАЗ-32029 с персональным водителем, хотя до городской управы от нас было расстояние в пару кварталов. Но все понимали: статусность.
Сам Глеб вовсе не выглядел «административным» сынком, на общих правах учился в школе, поблажек не имел, да и не просил. Папочкиной фамилией не козырял налево и направо. Всего старался добиться сам. И зачастую непонятно было, дела он это потому, что такие вот у него нарисовались принципы, или папаше назло. Влад считал, что это всё-таки играла принципиальность Володина-младшего, остальные склонялись ко второму варианту.
Как бы то ни было, отношения в семье Володиных были если и не идеальными, то родители Глеба старались сохранить хотя бы видимость таковых. По выходным Володины всей семьёй выезжали в столицу, ходили по театрам и картинным галереям, прививая сыну тонкость вкуса и широту кругозора. Сам же Глеб к этим походам относился с определённой долей иронии, особенно когда при посещении, например, Третьяковской галереи парень вдруг сам начинал рассказывать экскурсоводу историю той или иной картины или биографию художника, причём с весьма тонкими подробностями, чем вгонял отца в определённый ступор.
У Влада с Глебом сложились странные отношения. С одной стороны, Володин, вроде как, и не претендовал на лидерство в их компании, но, с другой, время от времени то подкидывал приятелям билеты на концерты популярных рок-групп или попсы, то вдруг удивлял познаниями в самых неожиданных сферах, вроде криминального жаргона, именуемого в быту «феней», или перспективы роста цен на те или иные продукты и товары народного потребления. Последнее котировалось окружающими почти как прогнозы курсов мировых бирж.
Влад относился к Глебу ровно, они часто мотались в Москву на рок-тусовки, которых развелось как блох на собаке, или просиживали у нас, горячо обсуждая ту или иную новинку кинорынка. Родители наши к Глебу относились хорошо, даже ставили в пример, когда тот показывал успехи по тому или иному предмету. Влад хоть и не относился ревниво к успехам приятеля, но тут же старался наверстать упущенное, благо, что учёба давалась ему легко, хоть и не приносила такого удовольствия, как мне.
Со временем чисто дружеские отношения Влада и Глеба стали очень доверительными, остальные их приятели отошли словно бы на второй план, хотя и не исчезли за горизонтом. Влад в ответ на мои вопросы, куда запропастился, к примеру, Диетический, или когда заскочит в гости Копенгаген, только отмахивался, мол, некогда, выпускной год, заниматься нужно, чтобы обязательно поступить, а иначе придется по осени валить в армию, а это уж действительно «жесть», не хотелось пару лет жизни терять на службе Отечеству . Конечно, это была отмазка, к поступлению готовились все, кроме, разве что Диетического с его домиком окнами к лесу. Но я не лез в дела Влада, а он — в мои, и всё катилось своим чередом. Пока не случилось ЭТО. Но прежде, чем перейти к основным событиям того периода, я хотел бы продолжить описание нашей семьи, и здесь мозг услужливо рисует образ моей мамы. Это неспроста, мама была тем человеком, который цементировал нашу семью, задавал тон во всём. И об этом — следующая глава моей повести.

Глава 3. Мать

Мама — единственное на земле
божество, не знающее атеистов.
Э. Легуве

Мама моя была человеком, выдающимся во всех отношения. Выросшая в простой крестьянской семье крымских татар в далёком от исторической родины Узбекистане, она с ранних лет познала все тяготы крестьянского труда, но, будучи человеком от природы цельным, уже тогда поставила себе задачу — вырасти, поехать в город и выучиться на педагога!
Сегодня это кажется нереальным в свете нынешних, навязанных извне ценностей, но в те нелёгкие годы не было на селе и в городе уважаемей человека, чем учитель или врач. Это нынче в почёте должности и звания, а тогда должностей не выпрашивали и уж тем более — не покупали, а за званиями не гонялись. Но если уж кого назначали председателем колхоза или директором предприятия, то и требовали, что называется, «…по всей строгости социалистических законов», а награждённых доверие государства обязывало быть достойными почётного звания.
Всё переменилось далеко не в лучшую сторону во времена незабвенного Михаила Горбачёва, «отца и идеолога» перестройки. Граждане посмеивались над бодрыми лозунгами, а сами втихомолку пытались догадаться, что «Меченый» там перестраивать собирается, ежели ничего путного пока ещё не построено…
Над его знаменитыми «на;чать» и «углу;бить» откровенно издевались даже именитые пародисты, но в последствии оказалось, что, действительно, «…главное — на;чать, и процесс пошёл» . Процесс развала некогда могучей страны с прекрасным образованием и реальными социальными гарантиями.
Как-то вдруг оказалось, что государевы люди стали тому же государству не нужны! Повисли в воздухе зарплаты врачей. Обнищали педагоги школ и дошкольники. В раскорячке застыли работники детских садов и яслей… Деньги из бюджета вдруг враз куда-то делись. На предприятиях своим работникам ещё время от времени выплачивали должное: то мешками муки, то картошкой, то продукцией самого предприятия, которую предлагалось реализовывать уже самостоятельно. А что же оборонка и прочая секретка? Ижмаш отмазывался мотоциклами, хотя острословы предлагали выдавать своим работягам автомат Калашникова, производимый там же.
Примерно в то время появилась расхожая хохма, что «оптимист учит английский язык, пессимист — китайский, а реалист — устройство автомата Калашникова». Смех смехом, но так в ту пору существовала вся страна.
На буду говорить за врачей, там всё было сложно, но на примере моей мамы могу сказать: учителей загнали в угол. Кто помоложе — сваливали из школы, искали частные учебные заведения, перебивались репетиторством, устраивались и вовсе не по профилю: секретарями, референтами (это уж если кому действительно свезёт), а то и просто уборщицами в свои же школы. Опять же, если места были.
Кто-то отправился «челночить», но там ситуация была вообще за гранью добра и зла. Можно было враз обогатиться на ниве «купи-продай», а можно было по ходу дела расстаться не только с нажитым непосильным во всех смыслах трудом барахлишком и деньгами, но и с жизнью. Автобусы челноков караулили по трассам лихие парни, они же ошивались в аэропортах, отслеживали до квартиры, где и грабили втихаря, а то и по-крупному. Но отчаяние и безнадёга гнали людей в иные страны, откуда они возвращались со знаменитыми громадными клетчатыми и полосатыми полотняными сумками, под завязку набитыми призрачными надеждами на благополучный исход.

Мама была не просто учителем — педагогом от Бога! Преподавала она русский язык и литературу, закончив, как я уже говорил, Ташкентский государственный университет. Дети её любили, тащились за ней ватагой, провожали до дома, помогая волочь тяжеленные сумки с тетрадками на проверку. С удовольствием оставались после занятий на факультативы, с её посыла зачитывались Ахматовой и полузапретным Бродским, вникали в тонкости миров Толстого и Тургенева.
От неё нам с братом привилась паталогическая любовь к литературе, причём, по большей части, русской. В нашем доме процветал культ языка, за малейшие искажения произношения того или иного слова, за неправильные ударения, отсутствие запятых в предложениях или же, напротив, за излишнюю пунктуацию мы бывали порицаемы со всевозможной язвительностью. У мамы был богатейший словарный запас, что мы регулярно ощущали на себе.
Она никогда на нас не ругалась, даже когда нам удавалось рассердить её до белого каления… В такие моменты она садилась на любимый стул в столовой, единственный предмет, который доехал с нами до Подмосковья из знойной Средней Азии, складывала тонкие руки на коленях и долго смотрела на нас потерянным грустным взглядом… А мы, сидя рядком на продавленном диване, не могли со стыда поднять свои шаловливые глазёнки, только тяжко вздыхали и своими спинами изображали наиглубочайшее раскаяние. Через четверть часа такой вот молчанки мама отпускала нас с миром, а мы бросались к ней и замирали, уткнувшись упрямыми лбами в её густые, всё ещё цвета воронова крыла, хоть и с лёгкой проседью, волосы, пропахшие неистребимым запахом ромашки. Мама терпеть не могла все эти новомодные шампуни и по привычке полоскала волосы после мыла цветочным настоем.
Она преподавала в той же школе, где учились и мы с Владом. Мало того: вела литературу именно в наших классах, а у Влада была к тому же ещё и классным руководителем! Кто-то скажет, что нам несказанно свезло, и крепко ошибётся. От присутствия мамы на уроках литературы мы не только ничего не выигрывали, но и наоборот: время от времени огребали по полной. Ведь никто из наших педагогов не знал лучше неё, когда я или Влад не готовились к урокам… И, как результат, тут же следовал вызов к доске со всем сопутствующим позором… А нам приходилось быть всё время наготове, ибо, по чёткому представлению мамы, мы обязаны были русский и литературу знать не просто как все — лучше всех! Потому, что мы были её детьми.

Ей выпускники годами потом слали поздравления на День рождения, ко Дню учителя и просто к разным праздникам. Почтальонша прекрасно знала, куда нести кипу открыток накануне знаменательных дат, мама раскладывала открытки на столе и, мягко улыбаясь, читала то или иное послание.
А мы наблюдали за ней из своего угла, тихо завидовали такой любви и даже где-то в глубине души немного её ревновали к бывшим ученикам…

Честно говоря, сегодня я не понимаю, когда мама успевала нас воспитывать? С утра она отправлялась в школу, потом были внеклассные занятия, педсоветы, родительские собрания, какие-то внутренние семинары.
А ещё она притаскивала из школы в начале года громадный иссиня-белый листок ватмана, который аккуратно графила и начинала составлять расписание. Кто не знает, что такое совместить несовместимое, этого не поймёт. В прямоугольные квадратики ложились названия предметов, на тетрадном листке выписывались часы, потом учитывались пожелания педагогов по порядку уроков и расположению выходных дней, и при этом нужно было очень постараться, чтобы угодить всем. А как такого добиться, если у одного маленький ребёнок без яслей, а бабушка может присматривать за внуком только с полудня. А другой добирается из противоположного конца города и никак не может задерживаться позднее пятого урока… А третьему… Ну, в общем, вы поняли. Это натуральный Тришкин кафтан. Но мама справлялась со всеми этими ребусами на раз, за что была в коллективе любима и лелеема.

Руководство не оставляло без внимания мамины заслуги, к слову сказать: она трижды становилась «Учителем года» Подмосковья, что сопровождалось некоторым денежным поощрением и, несомненно, только ещё больше укрепляло её авторитет в местной педагогической среде. Но с приходом сначала перестройки, а затем и развалом страны прежние ордена и регалии утратили свою весомость, новая власть всё и вся уравняла, памятуя любимый девиз большевиков-ленинцев: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…»
Вторую часть куплета про «новый мир построим» теперешние власти стыдливо опускали, оказавшись в подвешенном состоянии, и предпочитали строить коммунизм или капитализм, кому что больше приглянется, в своей собственной, отдельно взятой квартире. Или, проще говоря, каждый хапал, где только и как только мог. А могли бывшие вторые и третьи секретари и замы много. Безгранично много.

На образование было всем наплевать. В стране в громадных количествах печатались учебники по лекалам Фонда Сороса, прочно окопавшегося во всех крупных и не очень высших учебных заведениях. Случалось так, что в одной и той же школе дети учились по одному и тому же предмету по разным учебникам. В бизнесе на издании учебных пособий крутились деньги, сопоставимые с таковыми в нефтяной или газовой отрасли. Типографии бились за заказы, предлагая авторам учебников и их издательствам невероятные откаты! Учебники истории, литературы, иностранного языка переиздавались ежегодно в разных редакциях грандиозными тиражами! Если где-то неуловимые киллеры среди бела дня валили банкиров и глав корпораций, то другие наёмные убийцы с неменьшим энтузиазмом «работали» глав издательств и чиновников, ответственных за утверждение того или иного школьного пособия в качестве основного.

В ходе такой вот «междоусобной» бойни, не имеющего к педагогической науке никакого отношения, сами учителя оказались как-то в стороне. Да и кому они интересны были со своими чаяниями, некормлеными семьями, неоплаченной коммуналкой… Работают, да и пусть радуются, что не выгнали на улицу. А финансовые проблемы целая страна решить не может, чего уж там говорить о «маленьком человечке»…

Так получилось, что в конце 92-го года всё, что только могло случиться с народом — случилось: массовое обнищание плюс отсутствие перспектив вкупе с наплевательским отношением властей к своим собственным согражданам. Населению теперь уже не Союза ССР, а некоего аморфного СНГ — Союза Независимых Государств предложили выживать самостоятельно. И народ наш, привычный за последние десятилетия заботиться о себе сам, и здесь не подвёл, напряг мозги, засучил рукава и с головой окунулся в «лавочный капитализм».
Стихийные рынки и торговые точки возникали то там, то сям. Продавали всё: от садового инвентаря и домашних заготовок до собраний сочинений, о которых библиофилы ещё недавно могли только мечтать, да и то — несмело, до фарфоровых статуэток — кошечек и балерин.
Не минула чаша сия и нашу семью. Моя заслуженная мама устала смотреть, как отец напрягается на двух работах: днём ишачит на своём почти бесплатном производстве, зато инженером, а по ночам охраняет коммерческий киоск, где справно торговали палёным алкоголем из-под прилавка. Она обратилась к своим выпускникам, тем, кто не успел укатить в иные Палестины в поисках звонкой монеты, и они с радостью откликнулись.
О работе по профилю мечтать в то время не приходилось, зато одна из девочек принесла к нам домой несколько увесистых брикетов шоколада и предложила реализовать их вразвес или оптом на рынке. Цену назвала, всё, что выше, полагалось продавцу. Мама сначала опешила от самой дерзости предложения, но благоразумно не послала сиюминутно благодетельницу вон, а взяла время на раздумье.
Думали всей семьёй ночь напролёт, а под утро, когда все, включая нас с Владькой, сорвали глотки в пустом споре: что дороже — гордость или пропитание, мама достала из холодильника шоколад, завёрнутый в провощённую бумагу, некоторое время задумчиво смотрела на острые грани коричневого ароматного брикета — шоколад был действительно швейцарским и пах умопомрачительно — и сказала:
— Кто со мной завтра в Железнодорожный, на рынок? Ложитесь спать, подниму ни свет, ни заря…
— Да что б я, советский инженер да в торгаши! — вскипел было батя, но мама положила ему ладошку на грудь, обтянутую свежевыстиранной, но уже латанной-перелатанной рубахой и тихо сказала:
— Вот и ладно, минем яраткан . Утром порешаем, что да как.

На рынке соседнего городка, Железнодорожного, висела разноголосица зазывал, терпкий запах зиры из «узбечки» — киоска, в котором дети Востока готовили самсы и плов для страждущих и оголодавших от толчеи продавцов и покупателей, легкий флер перегара и унылая скороговорка южных толкачей контрафактных джинсов.
Отец пересчитал деньги, покачал головой и сунул пачку в карман. Подмигнул матери:
— Эй, хужасы , а может ну его к чертям этот мой завод? Ты сегодня на три моих месячных зарплаты расторговалась!
И обнял засмущавшуюся маму на глазах у всего шального рынка.
А случилось всё запросто. Наши Электроугли — городок маленький, по сути — деревня вокруг пары производств. Знают друг друга почти все, а уж свою знаменитую любимую учительницу и подавно. Мама не успела отыскать свободное место в шеренге таких же, как и она, стихийных торговок всякой всячиной, как подле неё остановилась Степа;ниха, разбитная тётка из соседнего дома, того, в котором располагался гастроном.
Одетая в какой-то импортный зипун, соседка тормознула и вперилась взглядом в свёрток в маминых руках.
— Чего торгуем? — завела было она привычный речитатив в надежде сразу же пояснит, кто здесь кто, и приготовилась уже сбить цену, но вдруг подняла глаза на продавца и ошалела… — Ты что ль, Федосья Булатовна? Каким ветром в эти края? Чем расторговаться надумала?
Мама смешалась и потупилась.
— Да вот… Принесли шоколад… Швейцарский. Хотите попробовать?
Степаниха воровато огляделась, наклонилась к маминому уху и прошелестела горячим шёпотом:
— Ты, это, Булатовна, потише, потише… Ещё достать сможешь?
Мама ошарашенно кивнула.
— Да, наверное… Как вот этот расторгую…
Степановна суетливо полезла за отворот своего зипуна, покопошилась там и выволокла на свет Божий пачку мятых купюр, принялась быстро отсчитывать, мешаясь, путаясь и начиная считать снова. Наконец требуемая сумма сошлась, она протянула маме деньги и приняла из её рук свёрток.
— Вот… надеюсь, не в обиде…
— Да какое там, — стушевалась мама, протягивая деньги отцу, испуганно выглядывающему у неё из-за плеча. — Всё по чести: сколь запросила, столь и получила. Спасибо, Степановна, удружила.
Соседка сноровисто сунула брикет в облезлую авоську.
— Да чего там, мы завсегда с превеликим удовольствием сподможем… Ты, короче, запомнила: как только ещё принесут — так сразу ко мне, беру по этой цене, оптом, так сказать. И тебе мороки никакой, да и мне прибыток. Ладно, прощевайте, соседи, повезло нам, что свиделись вовремя.
Она перехватила свою авоську поудобнее, и в мгновение ока её зипун растворился в гомонящей рыночной толпе.
Именно шоколад помог нашей семье не скатиться до распродажи всего и вся и пережить тот первый год лишений, пока у отца на работе дела не пошли на поправку, а сам он не получил должность главного инженера.

Иногда я, вспоминая те годы, впадаю в недоумение: как мама умудрялась везде успевать? Работа, дом, какие-то совещания, стирка, готовка, проверка тетрадей, составление планов… И уроки, уроки, уроки.
Она любила нас тёплой, незаметной на первый взгляд любовью, и мы отвечали ей тем же. Но любила она и свою работу, к которой мы, дураки бестолковые, иногда маму ревновали. Нам казалось порой несправедливым, что вместо того, чтобы уделить нам время и сходить с нами в кино, она приглашала на дом очередного «недоросля Митрофанушку» и часами вколачивала в его головушку то, что туда категорически не лезло. А всё исключительно ради того, чтобы незадачливое и бесталанное чадо родителей-снобов или, как тогда их было принято называть, «новых русских» смогло поступить в престижный ВУЗ типа МГУ или МГИМО. За это платили, и неплохо, но вряд ли деньги эти могли компенсировать те нервы, которые мама тратила, чтобы оставаться ровной и спокойной, слушая корявые словоизлияния тупой бестолочи.

Наверное сегодня, положа руку на сердце, я должен признать, что мама любила Влада всё-таки больше, нежели меня. Хотя в те годы я не замечал этой разницы. Я не чувствовал себя обездоленным или обиженным, мне всегда казалось, что мама одинаково относится к нам обоим.
Я не могу упрекнуть её за то, что больше своей любви и ласки она дарила моему старшему брату. Он родился в трудное для родителей время: они только-только заканчивали университет, студенческая семья, живущая на стипендию и нерегулярные подработки. Родители мамы им почти не помогали, да они и вообще были против брака дочери. Это только на словах в Советском Союзе декларировалась братская дружба народов и всеобщее равенство, а на деле смешанные браки в национальных семьях не поощрялись. А то и категорически запрещались.
Так случилось и с мамиными родителями. Как только молодые заявили им, что собираются подать заявление в ЗАГС, дедушка Булат, человек заслуженный и весьма уважаемый в своей махалле, пригласил отца к себе на серьёзный мужской разговор. Отец, ничего не подозревая, с подарками отправился на свидание с будущим тестем. В качестве гостинцев он добыл по случаю бутылку прекрасного узбекского вина и дефицитную в тех краях красную рыбу — горбушу. Поспособствовал в этом ему брат, мой дядя Толя, каперанг , служивший в Североморске на атомном подводном крейсере.
Дедушка Булат встретил моего будущего папу в своём дворе, где был накрыт скромный достархан на топчане в тени чинары. Плов, изюм, щедрая гроздь винограда, холодный морс в кувшине — всё, чем посчитал нужным попотчевать нежданного жениха хозяин дома.
Отец протянул ему свёрток с рыбой и бутылку вина, которую дедушка Булат решительно отодвинул прочь от себя, буркнув «Харам!». Но рыбу понюхал и одобрительно причмокнул: доброе угощение. Кивнул напротив себя, садись, мол.
Как говорит семейная легенда, батя не присел, а стоя, с почтением изложил своё видение будущей их с мамой жизни. Дедушка Булат слушал его, не перебивая, лишь время от времени отщипывал от виноградной грозди янтарную ягоду и давил её крепкими сухими, похожими на сучья той же вековой чинары, пальцами. Когда папа иссяк, вдохновение выветрилось, и он умолк, во дворе повисло тягостное молчание. Дедушка Булат не смотрел на гостя, водил тонким пальцем по узору ковра ручной выделки, покрывавшего топчан.
А когда папа, не вытерпев неопределённости, вопросил слегка раздражённо:
— Так каков будет ваш положительный ответ? — дедушка не оценил тонкой иронии и коротко бросил:
— Нет.
— Но, — начал было слегка ошалевший от такого поворота отец, уже считавший дело замётанным, но дедушка Булат глянул ему в глаза, и папа застыл поражённый: прямо в душу ему смотрели ледяные глаза мудрого Змея.
Отец коротко кивнул и поспешно вышел со двора.
На следующий день он подкараулил маму на выходе из универа, подхватил под локотки и поволок в ЗАГС, где они впоследствии и расписались. Свадьбу сыграли в общаге, куда молодые перебрались не без помощи декана отцовского факультета. Учился папа великолепно, и в качестве поощрения молодым вручили ключи от первого семейного гнёздышка. Мама к тому времени уже поджидала явление Влада.

Так и получилось, что Владислав не особенно пришёлся отцу ко двору, если можно так сказать. Выпускной курс, диплом, госэкзамены… Голова кругом! И если мама взяла академический отпуск, то ему это никак на светило: нужно было заканчивать с учёбой и устраиваться на работу. Молодая семья остро нуждалась в деньгах.
А потом наступил неизменный в таких случаях период пелёнок, бессонных ночей, детских болезней, прививок, первого зубика и так далее, в общем, всего того, что никоим образом не способствует душеному равновесию молодых отцов. Но, к чести папы, по словам мамы держался он молодцом, молочную кухню никому не доверял — ходил исключительно сам, обожал купать первенца и даже освоил нехитрую науку пеленания младенца.
По ночам он, если не валился с ног от усталости после работы, давал маме выспаться, поднимался по первому зову из кроватки, нянчился с малышом, искал обронённые соски и сурово сюсюкал с будущим гением дзюдо.
Но по-настоящему он так и не полюбил своего старшего сына. Не смог перешагнуть оскорбление, незаслуженно полученное в тени той чинары. И даже впоследствии, когда с дедушкой Булатом и остальными мамиными родственниками мои родители стали жить душа в душу, не возникло у отца к первенцу по-настоящему большой любви.
И когда через шесть с лишним лет появился на свет я, как плод теперь уже вдумчивой любви, отец вылил на мою непутёвую голову всё то море ласки и обожания, что носил в себе все эти годы.
А вот мама с лихвой компенсировала Владу недополученное от отца. И эта её забота сотворила чудо: мы никогда не чувствовали, что кто-то из нас менее любим одним из родителей! Семья наша сплочённо преодолевала все трудности, опровергая чью-то пошлую присказку того мутного времени: «С милым рай и в шалаше, если милый — атташе…»
Будучи людьми простыми, добрыми и отзывчивыми, такое своё отношение к детям родители переносили и на наших друзей, своих друзей и своих близких. И всем было уютно в этом «круге добра», хранительницей которого была моя мама.

Глава 4. Отец

Каждый отец — герой для своего сына.
По крайней мере, до тех пор, пока сыновья
не вырастают и не находят себе новых героев.
Тони Парсонс

Отец… Как много в этом звуке… Если уж совсем честно, то ближе его для меня никого не было. Я мог делиться с ним своими мальчишескими горестями и радостями, поплакаться в жилетку, чего никогда не позволял себе с мамой, считая «мужские слёзы» прерогативой исключительно отца. И он, как это не покажется странным из вышеизложенного, прекрасно это понимал, но только лишь в моём эксклюзивном исполнении.
Папа был горд и суров. По крайней мере, мне он запомнился именно таким. Он никогда не состоял в партии и даже не горел таким желанием, хотя заводское начальство упорно на этом настаивало, соблазняя всевозможными благами, обладание которыми требовало наличия партбилета, такими, к примеру, как возможность улучшения квартирных условий или турпоездка в капиталистические страны. Но отец был принципиален настолько, что его как огня боялись многочисленные «несуны» и пройдохи, а сам начальник цеха, товарищ Загорулько даже как-то в сердцах выдал: «Да ты, Петро, небось решил быть святее Папы Римского? Сам чужое не берёшь, так хоть пацанам по рукам не бей! Запомни: сколь у государства не воруй, всё одно — своего не вернёшь!»
На такую тираду папа, согласно семейной легенде, ничего не ответил, а просто засветил в глаз товарищу Загорулько со всей своей пролетарской ненавистью честного рабочего к дармоеду-учётчику. Цеховое начальство утёрлось, но отцу это отыгралось потерей тринадцатой зарплаты и многочисленными кляузами на самый верх. «На верху» всё это спускали в корзину, отцу грозили пальцем и втихаря жали руку: воровство в начале девяностых действительно приобрело гигантские масштабы и уже стало аукаться производствам серьёзными убытками.
Но когда сперевший на заводе пару килограмм меди пацан садился на несколько лет, а воровавший вагонами начальник строил себе уже второй коттедж, перекос в судебной системе становился настолько осязаем, что вызывал у народа массовый теперь уже праведный гнев, а это было чревато последствиями теперь уже для самого государства. Пошли первые процессы над расхитителями капиталистической собственности. И хотя среди сидельцев оказывались даже не самые первые лица в отраслях, народ успокаивался и продолжал с упорством, достойным лучшего применения, ходить на годами не оплачиваемую работу.
Но при всём при том отец был чрезвычайно добрым к тем, кто был с ним честен. И, конечно же, со своими близкими. Для семьи он был готов на всё. Я до сих помню, что гордо шепелявил своим пятилетним друзьям «Папа сдеяет!», и папа делал. Независимо от того, умел он собирать летающую модель планера или строить скворечник. Он просто брался и, казалось, что нет такого дела, которое оказалось бы ему не по плечу.
Папа выпиливал лобзиком, помогал соседят класть домик на дачном участке, возился с приятелями по гаражам над проблемами карбюраторов и проводки, ремонтировал в квартире розетки и, при желании, мог починить электроплитку. На мой вопрос об источнике таких широких познаний в ремонте, отец только усмехался и ссылался на своё студенческое прошлое и инженерное настоящее. И только однажды, когда мама в очередной раз стала сетовать на школьные проблемы, батя хмуро бросил:
— А не хрен было убирать из программы уроки труда. В нашу молодость из школы мужиками выходили, с годными руками и головами. А теперь, прости господи, салажня с бабскими панталонами вместо нормальных брюк. И безрукая-безмозглая. Только и умеют, что видики смотреть да пиво литрами глотать. Мы хотели кем-то быть, пусть и наивно — но мечтали. А эти хотят только иметь.
Он махнул рукой и ушёл на кухню ставить чайник. А я тогда впервые задумался о трудовом воспитании, которым отец занимался с нами постоянно. Не нравилось нам, конечно, вместо футбола на пустыре или игры в пристенок, возиться с проводкой в квартире или ставить забор на даче друзьям родителей. Но зато с ручным инструментом мы стали на «ты», и для мелкого домашнего ремонта маме не приходилось обращаться к отцу или соседу, мы с братом по большей части справлялись со всем самостоятельно. Причём мне больше импонировала работа с деревом, а Влад преуспевал в починке всего электрического и механического. Он мог сутками пропадать в гаражах, где слыл своим среди тайного ордена владельцев произведений отечественно автопрома. Иномарок в те времена было мало, зато полно «жигулей» всех модификаций, которые постоянно ломались. Машину купить в магазине было практически невозможно, вот и накручивали автолюбители на своих «ласточках» сотни тысяч трудных километров, по большей части валяясь под машиной, а не катаясь на ней.
Машины своей у нас не было, зато была у папы пара приятелей-автовладельцев, которые и стали проводниками Влада в этот закрытый для посторонних, а потому непонятный клуб по интересам.
Гаражи были местом особенным. В то героическое время обладатели машин, сразу по возвращении с работы или со службы, поужинав на скорую руку, отправлялись в лабиринты мрачных строений со стальными воротами, где в компании таких же перепачканных в солидоле и мазуте товарищей занимались перманентным ремонтом своих любимых машин. В гаражах они пропадали, как самолёты с кораблями в Бермудском треугольнике. Жёны и матери по первой темноте спешили растащить этих фанатиков по квартирам, но назавтра они снова встречались на любимом всеми месте.
Попадались среди них и просто уникальные личности. Таким, к примеру, был дядя Коля Шемякин, более известный среди местных обитателей под прозвищем Отец Родной, за привычку к месту и не к месту повторять это присловье.
Отец Родной был в прошлом военным лётчиком, служил в истребительном полку где-то в Молдавии. После развала Советского Союза полк расформировали, самолёты передали молдаванам (непонятно, зачем этим цыганам был нужен целый полк МиГ-29?), и дядя Коля оказался не у дел. А поскольку он дослужился-таки до полковника, то и ушёл он из армии на вполне заслуженный отдых. Другое дело, что пенсии тогда, как и зарплаты, платили от случая к случаю. По крайней мере, военным. И тут Отец Родной открыл в себе талант автоэлектрика.
Оказалось, что он прекрасно разбирается в тонкостях электропроводки. В те годы даже большие государственные автосервисы занимались такими делами крайне редко. Автоэлектрики были на вес золота. И к Отцу Родному валом повалили клиенты, от откровенных бандитов до старичков-инвалидов. Платили исправно, зато и работу получали отменную. Я не помню, чтобы кто-то из воспользовавшихся услугами дяди Коли возвращался с «рекламацией». Да и рискованно было не угодить «браткам». Могли обидеться по-взрослому. Но Отец Родной не только знал себе цену, но и умел держать марку. Люди платили за качество? Они его получали в полной мере.
А ещё Отец Родной наизусть читал всего Леонида Филатова, особенно любил цитировать «Сказ про Федота-стрельца» .
Спробуй заячий помёт!
Он - ядрёный! Он проймёт!
И куды целебней мёду,
Хоть по вкусу и не мёд.
Он на вкус хотя и крут,
И с него, бывает, мрут,
Но какие выживают –
Те до старости живут!
Мужики слушали — и покатывались с хохоту… И хотя слышали всё это множество раз, не могли прерывать: читал Отец Родной почище автора этой бессмертной, по моем мнению, поэмы.
Кроме Отца Родного гаражи славились ещё одним приятелем отца, Феликсом Сироткиным, к которому прилепилось погоняло не «Сиротка», как могло бы показаться, а Железный Феликс. Был он поистине железным, если говорить о его бицепсах-трицепсах. Работал Железный Феликс грузчиком на Москве-Сортировочной, кидал цемент и песок, стеклотару и сахар. Ему не было необходимости ходить в ставшие столь популярными качалки, он легко, как резиновый шланг, гнул пруток арматуры, закатывал пальцами в трубку медный пятак и вытаскивал из забора гвозди-сотки.
В моём детском ви;дении Железный Феликс был аналогом такого Ильи Муромца пополам с Арнольдом Шварценеггером. Мы с приятелями готовы были на него молиться и втихаря мерялись друг с другом бицепсами, которые были, по меткому выражению бати, «…как у старого воробья коленка».
Железный Феликс жил в нашем подъезде, этажом выше, и часто на пару с Отцом Родным захаживал к отцу «посидеть-потрещать». Мама обычно в такие вечера работала в зале, проверяла тетрадки, а мужики, оккупировав кухню, попивали разбавленный спирт Рояль, дымили в форточку и судачили о своём житье-бытье. Иногда меня не прогоняли в свою комнату, и я, мало что понимая, по сути, вслушивался в размышления о прошлом некогда великой страны, о её же сумрачном будущем, о раздрае в армии и брожениях в народных умах. Все такие посиделки заканчивались традиционным в этой компании тостом «За тех, кого с нами нет, да и на хрен они нам нужны!» После чего компания расползалась по квартирам, и все были по-своему счастливы, что хоть иногда можно было собраться в кругу понимающих друг друга людей.

Мама смотрела на такие посиделки не слишком одобрительно, но понимала, что мужикам просто необходимо вот так, время от времени кому-то излить душу. Так пусть это будут свои, нежели пустятся они искать понимания на стороне.

Отец не учил нас жизни. Но время от времени за ужином или в воскресное затишье рассказывал ту или иную историю из Большого Мира. Так мы узнавали, что на заводе, к примеру, выбрали очередного директора. Это было нововведение: начальника выдвигать трудовым коллективом.
— Понимаешь, мать, — говорил батя, уминая окурок беломорины в пепельнице, — они мне говорят, мол, что Варламов — свой, начинал с ученика слесаря, дошёл до мастера и начальника цеха! Дескать, знает завод от корней. А я им втюхиваю: не мастер нужен на этом месте, а грамотный администратор, который сумеет восстановить утерянные связи со смежниками, с подрядчиками и заказчиком. Коммерс тут нужен, а не слесарь-токарь…
— А они что говорят? — мать слушала, не отрываясь от ученических диктантов, гора которых уныло торчала в углу большого обеденного стола.
Отец усмехнулся.
— Что говорят? Глупости говорят. Что теперь всё будет иначе. Зарплату выплачивать станут в сроки, контракты будут с работниками заключать. Гарантия, дескать…
— А когда кого бумажки-то спасали? — рассеянно усмехнулась мама. — Прокуроров не боятся, кого кривая подпись остановит?
Отец хмуро кивнул.
— Твоя правда. Как-будто им кто-то до Варламова мешал зарплату платить… Не из своего же кармана этот деньги выдавать будет.
— Это система, Пётр Григорьевич, — внушительно резюмировала мама, откладывая очередную тетрадку и беря новую. — А против неё бесполезно с голой шашкой скакать.
— Так значит, — начинал закипать отец, — молча терпеть и молча идти на заклание?
Мама рассмеялась.
— Можно подумать, что-то изменилось в последние годы. Помнишь, как первые «демократические выборы» были? Как ты тогда сказал?
Отец усмехнулся.
— Вспомнила… Сказал. До выборов — народные избранники, выберут — кремлёвскими станете. И прав оказался, кстати.
— Так чего ж ты от этих ждёшь? — пожала плечами мама и вернулась к своему занятию.

Отец впервые заболел в конце восьмидесятых. Для него, человека не привыкшего уделять много внимания собственной персоне, любая болячка была если не неудобством в виде насморка или лёгкого покашливания, то почти что настоящей драмой.
Если для нас с Владом температура в тридцать семь и три была прекрасным поводом слинять из школы, то папа, посмотрев на термометр, практически впадал в панику. Больным он был безжалостным к себе и к докторам. Пить таблетки не умел и учиться не делал. А поскольку к своему организму он относился исключительно как к объекту, используемому исключительно в утилитарных целях, то малейший сбой в его работе вызывал бурю эмоций, причём весьма негативных.
— Мать, у меня температура! Дай какой-нить порошок скорее…
Потом следовал бурный приём лекарств, при которых оные лезли из носа, ушей и глаз бедного папаши, и сопровождалось это использованием таких идиоматических выражений, что даже мама, признанный семейный филолог, затыкала кулачками уши.
Но, в отличие от банального ОРЗ, то, что приключилось с папой в те годы, было действительно серьёзным. Заболевание, как и всё более-менее серьёзное, успешно маскировалось под переутомление, скромное недомогание, тяжесть в груди или простое «томление души».

В один из летних дней восемьдесят девятого года отец вернулся с работы раньше обычного.
— Петя, что случилось? — мама вышла с кухни и присмотрелась к нему. — Тебе нездоровится?
Отец только отмахнулся, брякнулся на диван, успех по дороге нажать клавишу телевизора. Не глядя на экран, где шли вечерние новости, он откинулся на спинку и смежил веки.
— Петя? — в голосе мамы сквозила теперь неприкрытая тревога. — Какие-то неприятности?
Отец открыл глаза и, засунув руку под рубаху на той стороне, где находится сердце, пробормотал:
— Давай-ка, мать, скорую… Беги к Люське, звони…
— Да что сказать-то, коль спросят?
— Сердце, скажи, чегой-то балует.
Мама бросилась к соседке, в те времена телефон был ещё далеко не во всех квартирах, и к его счастливым обладателям обращались по такому вот трагическому поводу. Как правило, в положение соседи входили и не отказывали. Хуже было, если телефонизированных товарищей дома не оказывалось. В телефонах-автоматах в те годы по какому-то странному поводу хулиганы обрывали трубки.

В тот день повезло дважды: и соседка Люська дома оказалась, и неотложка нарисовалась относительно быстро. Но на этом везение и закончилось, хотя… Врач скорой оказался весьма квалифицированным и сразу же определил беду: он сказал коротко: «Порок сердца». На вопрос «С чем это едят?» бросил с присущим лекарям скорой чёрным юмором: «Вскрытие покажет…»
Отца увезли сначала в городскую больницу, а оттуда уже переправили в профильную, в Москву. На Ленинский проспект, в клинику имени Бакулева. Ма поехали туда на следующий же день в полном составе. Мама долго беседовала с врачом, потом вышла к нам с братом, глаза её были влажными от слёз.
— Что? — подскочили мы к ней. Она только отмахнулась, потом прошептала бессильно:
— Оперировать будут.
— Сердце пересадят? — с пониманием предположил брат, о чём-то таком уже слыхавший. Моей эрудиции на такое в те годы не хватало. Мал я был.
Мама покачала головой.
— До этого, слава богу, дело не дошло. Клапан менять придётся.
По поводу клапанов у нас мнения своего не было по причине отсутствия познаний в анатомии, но Влад быстро провёл аналогию с автомобильным двигателем и солидно, со знанием, кивнул:
— Да уж, брат. Клапана; — дело серьёзное.

Всё оказалось гораздо серьёзнее, чем мы даже могли тогда предположить. Операция прошла успешно, но потом что-то пошло не так. Первое время папа чувствовал себя относительно нормально, опять вернулся в цех, работал по привычке не за страх, а на совесть. Не мог он иначе. тогда все так работали. Даже присказка такая была: «На Западе живут, чтобы работать, а мы работаем чтобы жить».
Но в один из дней отец пришёл с завода, еле-еле передвигая ноги. Лоб в испарине, ватные колени. Опустившись на кухонный табурет, папа пробурчал:
— Не смотрите на меня так, чувствую себя каким-то неполноценным.
— Петя, давай-ка, заканчивай строить из себя супермена и завтра же отправляйся к врачу.
Отец нахмурился.
— Они ж инвалидность прилепят с ходу… Кто работать-то будет? Эти вон мелкие пока, ты семью одна не вытащишь…
Мама вздохнула.
— Про инвалидность и не мечтай, говорят, что нынче не шибко разбрасываются такими делами: работать некому будет. Подлатают, подрихтуют — да и выпроводят обратно, пахать. Ключевое слово «подлатают», понимаешь?
— Понимаю, — вздохнул батя. И отправился к эскулапам.

На этот раз на больничном отец пробыл больше месяца, читал книги и газеты в своё удовольствие, в пятничных посиделках с Феликсом и Отцом воздерживался от спиртного, чем очень озадачил приятелей. Бросил курить, чем окончательно доконал окружающих. В общем, стал практически другим человекам.
На что Железный Феликс, не расстававшийся с «цигаркой», по его словам, с четвёртого класса и истово мечтавший бросить, только томно вздыхал и прятал завистливый взгляд. Отец Родной отнёсся к потере верного собутыльника философски, бросив подобно царю Соломону: «И это пройдёт!»
Смиряло их с ситуацией, что их симпосиумы  продолжились, дискуссии не стали менее острыми, а мнения по основным вопросам по-прежнему совпадали. Зато теперь отец стал больше внимания уделять нам, своим сыновьям.
Будучи больше времени дома, он принялся пристально отслеживать наши школьные успехи и неудачи, проверял домашние задания и даже нарисовался на родительском собрании у Влада, чем привёл в ступор его классную руководительницу. Не скажу, что нас это особо обрадовало, но, наверное, именно в этом возрасте нужен вот такой суровый родительский контроль, особенно, если принимать во внимание те непростые времена.
Меня, к примеру, папа часто встречал после школы. По дороге домой мы заходили в какой-нибудь из расплодившихся во множестве «комков» или коммерческих киосков, и он покупал мне очередной киндер-сюрприз, фигурки из которых я коллекционировал, как и многие из моих сверстников тогда. Мы шли домой, и я рассказывал о школьных событиях, о своих друзьях и про то, что случилось за день.
Отец внимательно слушал, не перебивал, только иногда задавал уточняющие вопросы. Мне очень нравились наши такие послешкольные прогулки, во время которых я узнавал много интересного и просто купался в океане папиного внимания. И мне казалось тогда, что так будет вечно. Уже потом я убедился, что ничего не бывает вечного. Начиная с вечного двигателя.

Прошёл год девяносто второй и как-то неожиданно накатил следующий, постарше. Каждый день большая страна проводила в ожидании перемен, вспоминая знаменитую песнею Цоя. Правда, кто-то по этому поводу припомнил и старинное китайское проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен…» Не хотелось в это верить, но тогда показалось, что китайцы всё-таки парни не глупые.
Перемен хватало во всём. Закрывались заводы и фабрики, в их корпусах стали возводить ночные клубы и торговые центры. Половина населения страны мечтала слинять в Америку, а вторую половину сдерживало от такого лишь отсутствие денег на проезд. Тогда казалось, что только дай волю, и народ наш свалит хоть в Антарктиду, к пингвинам.
Наша семья относилась к таким диссидентским позывам отрицательно, родители были плоть от плоти патриотами своей страны, даже если она и стала называться иначе.
Отец продолжал трудиться на своём заводе, только вот завод, похоже, готовились разорить и продать. Была в то время такая народная забава: банкротить предприятия. «Прихватизировали» всё и вся, не чурались ни фабриками, ни магазинами, ни автозаправками. Время от времени в перестрелках погибали прежние собственники, и, выйдя на работу с утра, рабочие с удивлением читали приказы за подписью нового управляющего. Их было так много, и менялись они столь часто, что никто, честно говоря, в лицо их и не знал. Всё крутилось как-то по инерции, но работало: страна была воистину громадной, ресурсы практически неисчерпаемыми, и развалить в одночасье то, что выстраивалось веками, оказалось не под силу даже Березовским с Абрамовичами. Хотя они старались на этой ниве в поте лица.
В конце концов, папа попал под сокращение и окончательно обосновался дома. Мама успокаивала его, говоря, что у Влада выпускной класс, и нужно ему уделять больше внимания. Не скажу, что это вызвало у брата повышенный энтузиазм, но он ничего не сказал по этому поводу. С решениями родителей спорить мы не привыкли.
Отец принялся за воспитание брата основательно. Он регулярно проверял, как тот штудирует выпускные билеты. Дополнительно давал разные упражнения из учебников для ВУЗов, математику отец знал отлично, брат по этой же причине старался не отставать. Да и институт, куда он собирался поступать — Московский автодорожный, МАДИ — требовал поистине фундаментальных познаний в точных науках. Я на какое-то время выпал из его поля зрения, но зато за меня взялась мама. В итоге, я мало что выиграл от такой вот «перемены мест слагаемых». Сумма действительно оставалась неизменной.

Наступил тысяча девятьсот девяносто третий год. Год, который стал поворотным в нашей судьбе. В судьбе страны. В жизни нашей маленькой семьи. Но никто этого тогда не знал.





Глава 5. Ближний круг

Держи своих друзей близко, а врагов ещё ближе.
Сунь-цзы, «Искусство войны»


Я уже говорил, что был не слишком общительным на улице. В садик в своё время не ходил, от того и приятелей завести в раннем возрасте мне не удалось. В школе держался особняком, больше общаясь с приятелями Влада, нежели со своими сверстниками.
Во дворе было несколько компашек, играли вместе в футбол, гуляли по улицам, по вечерам, словно воробьи на жёрдочках, сидели на трубчатом ограждении детской площадки. Покуривали тайком за гаражами. В общем-то ребята были безобидные, но мне было с ними не слишком интересно. Я предпочитал проводить время дома за чтением или в спортивном зале. С соседскими мальчишками отношения были ровными, по типу «мы тебя не трогаем, а ты к нам не лезешь». Здоровались, обменивались парой ничего не значащих фраз — и этого вполне хватало всем.
Но всё изменилось той зимой, когда в наш дом переехали Гранины. Это случилось сразу после Нового года, на каникулах. Военный бортовой ЗиЛ с чёрными номерами, выше крыши нагруженный всевозможным скарбом, остановился у соседнего подъезда и сразу привлёк всеобщее внимание.
В нашем маленьком городке, небогатом на происшествия, каждое новое лицо вызывало к себе неподдельный интерес. Возбуждался участковый на предмет возможного криминала, оживали местные алкаши, протиравшие лавочки у подъезда, в ожидании если и не нового собутыльника, то возможной финансовой подпитки. Старушки в потёртых капорах получали новые поводы для пересудов. А мы, мальчишки, сразу выискивали приятелей для своих игр.
С Граниными повезло всем. Ну, почти всем. Успокоился капитан Сенюков, ибо по его ведомству новые жильцы никак не проходили. Старший Гранин, высокий, худощавый мужчина, Степан Алексеевич, сразу получивший прозвище «дядя Стёпа», оказался человеком степенным, токарем шестого разряда. Он привёз своё семейство из Белоруссии, в соседнем Железнодорожном у него проживал старший брат, а сам «дядя Стёпа» предполагал работать на нашем заводе.
Его супруга, Наталья Ивановна, тихая, улыбчивая женщина как-то сразу подружилась с моей мамой. Она работала раньше в бухгалтерии крупного минского предприятия, а теперь рассчитывала найти работу по специальности если и не в наших Электроуглях, то где-то поблизости, а то и в Москве.
Но самое главное было в том, что в ними в наш дом прибыли двое пацанов почти моего возраста: Остап, мой сверстник, и Богдан, на два года постарше. Оба такие крепкие, основательные, как их отец, и открытые, явно в маму.
В первый же день, едва машину разгрузили всем миром, Остап и Богдан вышли на улицу и присоединились к нашей компании.
Уже перемывали новым жильцам кости удовлетворённые бабульки, алконавты обмывали новоселье на выцыганенную у Степана Алексеевича требуемую сумму, а мы, мальчишки, приняли в компанию братьев Граниных. Снега выпало тогда в достатке, и ребята постарше предложили тут же построить крепость и поиграть в царя Горы. Чем мы и занялись, а в рабочем процессе, так сказать, и познакомились поближе.
Так я узнал, что Остап, как и я, очень любит фантастику, перечитал всего Беленкина и Булычёва, занимался футболом в младшей группе минского «Динамо», но ушёл по причине травмы колена.
Богдан оказался обладателем первого юношеского разряда по самбо, планировал подыскать здесь группу и продолжить занятия любимым видом спорта. А ещё он хотел стать КМС  и, возможно, когда-нибудь попасть в сборную страны.
В общем, ребята оказались цельными, вполне самодостаточными и сразу вписались в дворовую компанию. А заодно и подружились со мной, стали частыми гостями у нас дома. Сначала сошлись на общих интересах: в книгах с Остапом, в занятиях боевыми искусствами — с Богданом. Иногда с нами сиживал и Влад, покровительственно слушал наши словесные баталии, время от времени вставляя свои «пять копеек», но мы настолько спелись, что втроём в любом споре могли забить его, как неандертальцы — мамонта. И постепенно мой брат от нас отстал.
Так у меня сложилась наконец своя компания. Мы вместе ходили в школу и обратно, когда совпадали уроки. Точнее, с Остапом вообще не было проблем: его определили в мой класс. А Богдан иногда заканчивал позднее, но тогда мы либо поджидали его в соседнем сквере, либо пилили до хаты, как говорили братья, самостоятельно.
По дороге мы болтали на самые разные темы: от НЛО и загадок Бермудского треугольника до сплетен о происшествиях в городе и таинственном исчезновении людей.
А люди тогда действительно пропадали. Причём, что называется, в товарном количестве. Выходил человек, к примеру, вечером за хлебом — и не возвращался уже больше никогда. И объяснить такие случаи простым побегом от сварливой жены или глобальным запоем было уже невозможно.
Слухи ходили разные. Одни судачили, что людей похищают из-за квартир. Мол, увозят кудо-либо и заставляют переписывать недвижимость на бандюков. О «чёрных риэлтерах», порождении нового века, тогда ещё не слышали, но молва считала такую причину вполне вероятной.
Не меньше муссировалась и тема рабства. Звучит сегодня, вероятно, несколько диковато, но в те годы часто рассказывали о том, как из поездов пропадают люди, их, дескать, выкрадывают для работы на плантациях не то опиумного мака в Узбекистане и Казахстане, то ли для каких-то каменоломен. Уже гораздо позже нечто подобное вскрывалось, но в тот год всё пока оставалось в области дворовых и околоподъездных пересудов.
Правда, по весне стали в большом количестве появляться «подснежники» — тела пропавших по осени или зимой людей. Со следами насильственной смерти или просто замёрзших по пьянке. Тогда много травились левым алкоголем, тем же Роялем. И такие находки в лесопосадках и парках порождали вполне обоснованные страхи.
Для нас это выразилось в том, что теперь нас далеко от дома одних перестали отпускать, только в сопровождении кого-то из родителей или Влада с товарищами. А заодно у нас появились и персональные враги.

Случилось это под конец марта, когда весенние каникулы ожидаемо завершались и нужно было дотягивать четвёртую четверть. Кто не помнит, то апрель-май в школе поистине сущий ад. Природа расцветает, солнце уже припекает по-летнему, высыхают последние лужи… Самое время гулять, но тут нужно учиться и всячески стараться ещё, чтобы закончить год с минимумом «удовлетворительных»  оценок.
Конечно, нам ещё до получения аттестата было далеко, но Влад полностью ушёл в учёбу, предоставив нас самих себе. И это однажды аукнулось самым прискорбным образом.

В тот день мы решили прогуляться до станции, просто так, подышать последним каникулярным воздухом. В школу не хотелось до судорог, вот и задумали напоследок насладиться свободой. Шли мы втроём, как обычно, и болтали о всякой всячине, когда из тёмной арки нас негромко окликнули:
— Эй, пацаны, дело до вас есть…
Мы переглянулись. Особенно бояться мы не привыкли, но родители категорически наставляли нас избегать контактов с незнакомыми «дядями». С другой стороны, нас же трое. Как-то не думалось тогда, что двоим из троицы всего лишь по одиннадцать годков, а старший едва на пару лет взрослее. Но это же был наш город… И мы повернули к арке.

Их было четверо, по возрасту — старшеклассники или пэтэушники. В новомодных тогда турецких куцых куртёнках, цветастых, китайского производства, спортивных штанах и растоптанных, не вполне уместных по погоде, кроссовках, не то «абибас», не то «пуума» . Надвинутые на глаза мохеровые кепки и такие же шарфы на шеях. И приторно-сладкий запах… Как я теперь понимаю, анаши.
Один из них ухватил Остапа за шкирку и встряхнул:
— Бабки есть?
Младший Гранин замотал головой, пытаясь одновременно вырваться. Если подумать, то вопрос-то идиотский: откуда у пацанят-школьников деньги? Копейки на обед?
Второй гопник отрезал нам выход и наклонился к Богдану.
— А ты чем обрадуешь, огрызок? Ты, навроде как, тут за старшо;го?
Богдан зыркнул на него очень недобро и буркнул:
— Отпусти брата.
Гопники переглянулись, первый заржал:
— Слышь, Стопарь, так тут полное братство… В комплекте… А ты тоже им родня? — повернулся он ко мне. Я попятился.
— Друг, — и на всякий случай перенёс вес на заднюю, опорную ногу. Совсем незаметно, но как учили.
Стопарь отвернулся от Богдана и скользнул по мне липким отвратительным взглядом. Оценил добротное пальто, чистую обувь. Недобро прищурился.
— Покаж карманы, шкет…
Я замотал головой. И вдруг подумал, что просто так убежать здесь вряд ли получится. Выходы из арки перекрыты с обеих сторон, ноги у этих жлобов длинные, вмиг догонят. И не мог представить себе, что тут делать.
Стопарь резко ухватил меня за отворот пальто и запустил руку мне в карман:
— Что там у тебя? Посмотрим…
От его прикосновения у меня словно горячая волна прокатилась от сердца, ударила в мозг, раскатилась потоками по рукам и ногам… Не понимая сам, что делаю, я вдруг двумя ладонями ухватил его руку, держащую меня за шиворот и, создав рычаг, резко наклонился.
От боли в запястье и неожиданности гопник рухнул на колени и растерялся, а я, мгновенно выпустив его руку, со всей дури врезал ботинком по так удачно возникшей на уровне моего пояса отвратительной роже.
Раздался чмокающий звук, что-то брызнуло в сторону, я услышал истошный вопль, исполненный боли:
— Он мне, падла, зуб выбил…. А-а-а!
Но тут Богдан, провернувшись, ухватил стоящего перед ним верзилу за отворот куртки и, полуприсев, красивым широким движением перекинул громилу через себя, прямо на грязный асфальт.
Раздался треск расползающейся материи, турецкий ширпотреб, шитый гнилыми нитками, пополз, куртка разлетелась по шву на спине и осталась в руке белоруса с вывернутыми наизнанку рукавами. Богдан отшвырнул остатки верхней одежды под ноги остальным двум гопникам, ошалевшим от нашей наглости и оторопевшим при виде двух поверженных в грязь заводил, подхватил за шкирку младшего брата и, бросив короткое «Бежим!», рванул к освободившемуся проходу.
— Я тебя запомнил! — звучало вслед. — Я знаю, где ты живёшь, сука!
Но я уже не слышал, я стремительно нёсся навстречу свободе.

Если и бывают на свете совпадения, то крайне редко. В нашем же случае их оказалось даже два. Во-первых, наши обидчики, а теперь уже заклятые враги в тот момент были «под кайфом» и в явно не лучшей спортивной форме. А, во-вторых, уже на выходе из арки мы натолкнулись на наряд милиционеров, совершающих свое неспешный ленивый обход.
Крикнув им «Там!» и махнув в сторону тёмной арки рукой, мы опрометью кинулись вниз по улице, а патрульные, на ходу расстёгивая кобуры, поспешили в указанном направлении. Не ведаю уж, арестовали они кого или нет, но в том, что разом отбили у гопников охоту к преследованию — в этом я не сомневаюсь.

Дух мы перевели только тогда, когда оказались возле своего подъезда. Взъерошенные, основательно испуганные, мы, тем не менее, ощущали себя если и не победителями, то уж точно не побеждёнными.
— А как ты его, — тяжело дыша, хмыкнул Богдан. Я согнулся пополам, пытаясь хоть как-то восстановить дыхание и сердцебиение. Грудная клетка, казалось, готова треснуть под ударами «пламенного мотора».
— Ты тоже не спасовал… А куртяха-то дрянь, оказалась… по швам полезла… Зато понту-то, понту…
Мы расхохотались, скорее истерично, нежели действительно весело, нам вторил писклявый голосок уже оправившегося Остапа. Ситуация, действительно, теперь уже казалась скорее комичной, чем исполненной драматизма. Даже весёлой, чем-то вроде опасного, но благополучно разрешившегося приключения. И теперь на эту тему можно было даже и шутить. Если бы не одно «но».
— А что он там кричал насчёт того, что знает, где мы живём? — вдруг спросил наивный Остапчик. Мы с Богданом переглянулись, и веселье как-то само испарилось. Теперь всё необходимо было трезво и тщательно обдумать. И помочь нам мог теперь только Влад.

— Знаю я этого Стопаря, — Влад потёр в затылке. — Умеете вы себе на пятую точку проблемы находить.
Я насупился:
— Мы ничего не искали. Они сами нас нашли.
— Ну, это я в переносном смысле.
— А шеи нам мылить будут в самом прямом, — пробормотал рассудительный Богдан. Влад посмотрел на него с интересом.
— И ты вот так его, на приём и об пол?
Богдан смешался.
— Не знаю, если честно… Как-то само собой получилось. И Стас тоже не оплошал… Засветил этому стопарю ногой в челюсть, а предварительно взял в замок и на колени поставил.
Влад усмехнулся.
— У вас прям какое-то Куликово поле получилось. «И враг бежит, бежит, бежит!» — пропел он гнусавым голосом. Потом посерьёзнел. — Ладно, будем думать, как вашу проблему решать. Не бегать же от него вечно.
— А кто он, Стопарь этот? И которые с ним? — поинтересовался совсем не праздно Остап. Влад покачал головой.
— Отморозок. Новое веяние, знаете ли.
— Что значит — новое веяние? — не понял я. Влад набрался терпения и принялся объяснять.
— Раньше как было? Блатные сами по себе, у них свои законы, понятия. Хулиганы, шпана уличная — то другая компания. Заводилы, главари и прочая шушера. Но даже у них были свои понятия, кодекс чести. Батя рассказывал, что пойдёшь, к примеру на танцы, то если с девушкой — при ней никто не тронет. Вот проводишь и домой станешь возвращаться, то ежели из чужого района, то очень даже можешь схлопотать по роже. Детишек не обижали, можно было на реку спокойно ходить, старшие, напротив, опекали всячески мелюзгу. Не давали в обиду. Были, конечно, и исключения… В любой семье не без урода. Но они только подтверждали общее непреложное правило: дети неприкосновенны.
Мы завороженно слушали. А Влад продолжал.
— Но сейчас всё как-то перемешалось… Красть людей, детей и женщин ради выкупа, к примеру, уже не считается чем-то таким уж, чтобы из ряда вон… Блатные, я говорю о настоящих урках, таких презирают, но уже зреет волна новых преступников: рэкетиров-вымогателей, моральных уродов, для которых нет ничего святого, не писаны законы, не существует кодекса чести, что ли. А такие вот подзаборные сявки, вроде Стопаря, у них типа «шестёрок», мальчиков на побегушках. Каких-то высот в преступном мире они не достигнут, да и закончат в подворотне или на пустыре с ножом в пузе, ясное дело. Но честным людям попортят крови. Посидите пяток минут, я сейчас.
Влад вышел на кухню, вернулся с чашкой ароматного чая.
Поставил её на письменный стол, предварительно подложив тетрадку. Продолжил.
— Стопарь этот, насколько мне известно, со своими прилипалами на районе недавно. Шестерит на Борю Пузо, даёт ему и его людям наводки на машины, а те угоняют под заказ.
— Это как «под заказ»? — не понял Богдан. Влад усмехнулся.
— Эх, мелкота… Машины давно уже никто просто так не угоняет. Нет, бывает так, что пацаны берут просто покататься, а потом бросают. Но по-взрослому под каждую машину, как правило, имеется свой заказчик: ну, там в цвет чтобы, год выпуска, марка, комплектация. Понятно?
Мы закивали. Влад приоткрывал нам какой-то совершенно иной мир, доселе нам неведомый.
— Угоняют автотранспорт обычно в другую область или даже за границу. В Казахстан чаще всего. Общей базы автоинспекций пока нет, да и навряд ли когда её создадут при таком бардаке, вот и пользуются этим угонщики. Граница, к примеру, между Россией и Казахстаном почти на всём протяжении условная, только на бумаге. Да и Белоруссией так же, и с Украиной. Вот и катаются туда-сюда свободно украденные машины. Это, знаете ли, парни, большой и для посторонних закрытый бизнес. Ведь ещё и на разбор угоняют, продать автомобиль по запасным частям иногда даже выгоднее: слишком запчасти в дефиците сегодня.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я подозрительно. Влад рассмеялся, потрепал меня по вихрастой макушке.
— Когда чем-то интересуешься, ты должен о предмете своего интереса знать всё. Ты же знаешь, что я люблю машины. Вот и стараюсь был полностью в теме. А угоны сегодня — настоящее бедствие. Никакая сигнализация не спасает… Мне тут случай рассказывали, как в Москве, в одном из салонов продали то ли Морган, то ли Роллс-Ройс за бешеные бабки. По спецзаказу владельца поставили туда какую-то невероятную сигнализацию из разряда «Хрен угонишь». А на следующее утро после покупки машины хозяин садится и понимает, что с его дорогой игрушкой что-то не так… Реально, глючит агрегат. Он позвонил в салон, попросил прислать мастера. Тот приехал — и ошалел. Машина с виду в полном порядке, одна проблема: ночью её кто-то вскрыл и снял сигналку! Ту самую, не вскрываемую. Говорят, что компания-производитель сигнализации даже приз учредила тому, кто расскажет, как такое возможно. Но награда так и не нашла своего героя, вот так-то…
Влад глотнул чайку, присел на краешек стола. Мы слушали завороженно, он усмехнулся:
— Ладно, поговорю я в гаражах с кое с кем. Попробуем укоротить этого вашего Стопаря. Как говорит наш Отец Родной, «на каждый газ есть противогаз». Не тушуйтесь, прорвёмся.

Несмотря на такую уверенность моего старшего брата в благополучном исходе ситуации пару раз нам всё-таки приходилось ретироваться сумбурным бегством от этой гоп-компании, но однажды в середине апреля сам Стопарь подловил меня у подъезда и захватил за рукав.
— Стой, не линяй, кент, у меня до тебя дело.
Гопник суетливо оглянулся, оттащил меня в сторону, к мусорному баку.
— Ты, это, не суетись… Считай, ту тему проехали… Ну, свернули челюсть, подрали прикид… Не обижайся, за тебя слово серьёзные люди сказали. Так что если кто станет на тебя и твоих корешат хвост задирать, столько мне скажи: сразу всё выправим. Ладно, бывай. Братану привет.
Он отпустил меня и скользнул прочь, словно его и не было. Только всё тот же знакомый сладковатый запах анаши и плохого табака некоторое время витал в весеннем воздухе.
Я огляделся: стояла весна, настоящая, в полную силу зацветал старый тополь посередине двора. Жизнь была прекрасна и удивительна, даже последняя четверть не казалась уже такой занудной и нескончаемой. Я подхватил портфель поудобнее и помчался к соседнему подъезду, надо было донести сладкую новость до братьев.
Я давил на кнопку звонка, слышал, как за коленкоровой обивкой тренькает, но никто не открывал. Я звонил снова и снова, пока из соседней двери не высунула любопытный нос Тамара Степановна, известная сплетница и болтунья. Отставная работница ОБХСС , она не могла оставить свою профессиональную привычку знать всё про всех и совать свой нос даже туда, куда его категорически не пускают.
— Тебе кого, Стасик? — елейным голоском поинтересовалась она. Мне она чем-то напоминала харизматичную Лису Алису из знаменитого фильма про Буратино. Впрочем, её муж, работник местного исполкома, весьма смахивал на Кота Базилио в исполнении Ролана Быкова.
— Я к Богдану с Остапом, — вежливо, как учили родители, пояснил я.
Тамара Степановна кивнула:
— Только нет там никого, с утра приехала к ним милиция и увезла.
— Как милиция? Куда увезла? — опешил я.
Соседка даже вскинулась от удивления:
— Как, ты разве не слышал?
Я замотал головой.
— Гранин-старший пропал накануне. Вышел с работы, а до дому не добрался. В сквере, на скамейке нашли его портфель, пустой. И вроде как следы крови поодаль. А пару часов назад приехал на «бобике» участковый и забрал с собой Наталью Ивановну с ребятами. На опознание, наверное, или ещё для чего…
Я потерянно отошёл. Соседка ещё чего-то говорила, но я уже не слушал. Я впервые соприкоснулся вплотную с чужим горем. И не мог оставаться к нему равнодушным: мы же друзья. Но это была только первая моя потеря.

Глава 6. Соседская рапсодия

Любовь может быть и слепа, а вот соседи — нет.
Эван Эзар

Скажу сразу — отца Остапа с Богданом так и не нашли. Не сказать, чтобы не искали. Поисковые группы добровольцев под руководством опытных милиционеров, спасателей и кинологов перевернули наш небольшой городок сверху донизу. Искали истово, это было происшествием из ряда вон, даже на фоне того бардака, что творился в стране.
Поднялись все, даже те, кто изначально был инертен к происходящим вокруг событиям. Те же самые бабульки у подъездов развили кипучую деятельность, опрашивали своих подружек, кассиров в магазинах, всех тех, до кого только могла дотянуться их возбуждённая инициатива. И поначалу даже показалось, что след найден. Кто-то видел Степана Алексеевича подле местного гастронома с тем самым портфелем под мышкой. Другие видели его по дороге от заводской проходной, и, якобы, шёл он не один, а в компании двух разбитных мужчин. Третьи и подавно пересекались со Степаном Алексеевичем в трёх кварталах, неподалёку от станции, и был он, по их мнению, «слегка под шафе;».
К чести милиции, отрабатывала она все версии, с максимальным вниманием выслушивала всех возможных свидетелей, но выводами своими не делилась даже с родными — тётей Наташей и её сыновьями. Говорили одно: тело не найдено, следовательно числиться будет пока пропавшим без вести. То есть, ни среди живых, ни среди мёртвых. Такое вот милицейское Чистилище.
А между собой сотрудники органов с некоторым облегчением произносили любимую в их среде, исполненную цинизма присказку: «Нет тела — нет дела».
Вся эта суета лихорадила наш двор первые пару дней, потом накал страстей спал, под сенью старого тополя перестал появляться даже участковый, Наталья Ивановна старалась не показываться на людях, чтобы не становиться мишенью однообразных и больных расспросов в стиле «Ну, что говорят?» либо «Есть ли новости об Степане?».
Толпы любознательных поредели до прежних, дособытийных размеров, среди бабулек на лавочках вернулись в тренд банальные пересуды про соседок и их связей со сторонними мужчинами. Алконавты и бормотологи угрюмо посасывали своё смертоносное пойло под традиционное «Все там будем», а Богдан с Остапом, с красными от слёз глазами и вечно шмыгающими носами, снова стали появляться в нашей квартире.

Поначалу я избегал разговоров на тему для них больную, но мальчишеское любопытство взяло верх, к тому же и им держать в себе такое горе было выше мальчишеских сил. И постепенно раз за разом в нашей повседневной болтовне тема исчезновения Степана Алексеевича стала всплывать всё чаще.
Надо сказать, что братья были твёрдо уверены, что отец их жив, просто по какой-то только ему ведомой причине вынужден скрываться от преследования таинственных врагов. О каких таких могущественных врагах рядового работяги могла идти речь, стороны не уточняли, но после наших недавних «тёрок» со Стопарём компания была готова к любому развитию событий. К тому же, будучи воспитанными на «Старой крепости», «Кортике» и «Двух капитанах»  все мы верили в романтическое начало, и душ наших ещё не коснулась заскорузлая пятерня бытовухи.
Мы пытались даже учинить своё расследование, расспрашивали всех соседей подряд, бегали по окрестным магазинам и лавкам, показывали фото отца братьев, приставали с расспросами к участковому. Пытались даже общаться с пацанами из соседних дворов. Всё бесполезно. Казалось бы, если даже вполне ещё профессиональные в те времена следственные органы не смогли выйти на след пропавшего человека, то что могут сотворить три пусть и переполненных энтузиазмом и запредельно замотивированных мальчишки?
Оказалось, что кое-что могут. Я не помню уже, кто именно сказал, что любое, даже почти идеальное преступление всегда оставляет следы. Этот некто был совершенно прав, и на вторую неделю поисков, которые мама братьев не запрещала нам проводить исключительно потому, что и сама питала тайную надежду, и не представляла, как успокаивать Остапа с Богданом, если подтвердятся самые худшие предчувствия и пророчества, нам удалось кое-что выяснить.
Старый сапожник дядя Амаяк, державший покосившуюся будку на пересечении соседних улиц, вдруг вспомнил, как у него в тот вечер чистил туфли незнакомый парень, который, казалось, не столько был озабочен чистотой своей обуви, сколь видом на остановку автобуса, на которой обычно выходил, возвращаясь с завода, Степан Алексеевич Гранин. Отца братьев дядя Амаяк знал и даже чистил ему сапоги, поэтому, когда его клиент вдруг вскочил и, сунув сапожнику смятую купюру, бросился к вышедшему из автобуса Гранину, старый армянин сей момент почему-то отметил. Возможно, потому, что его клиент всё время держал правую руку за пазухой, словно прятал там что-то, а обратился он к Степану Алексеевичу как к старому знакомому. Да и тот в общении был достаточно невозмутимым. Поздоровавшись, оба отправились в тот самый парк, где в последствии был обнаружен портфель Гранина со следами крови.
Отчего милиция не допросила сапожника, остаётся тайной по сей день, но нас тогда это не волновало. Главное: мы нашли хоть какой-то след. Это сегодня, если верить фильмам, следователям достаточно проверить записи с камер видеонаблюдения на окрестных домах, и всё — преступник пойман. Тогда же только вдумчивый и тщательный обход и допрос свидетелей мог вывести на зыбкий след преступников. Нам, наверное, просто повезло, как и всем новичкам-дилетантам. Мы шли своим, хлопотным и кружным путём, и он неожиданно дал первые результаты.

Ближе к концу апреля, когда улицы уже основательно просохли, и стало возможным гулять без надоевших тяжёлых зимних одежд, мы, вернувшись с очередной прогулки по окрестностям, допоздна засиделись у меня. Наталью Ивановну мы, естественно, предупредили, и теперь точили лясы, стараясь привести в систему всё то, что мы узнали за последнюю неделю.
Влад зашёл неожиданно, коротко поздоровался, затем, опустившись на стул против братьев, задал им неожиданный вопрос:
— А скажите-ка мне, братья Гранины, отчего вы вдруг решили переехать их стольного града Минска в наше болотистое Подмосковье? А?
Богдан с Остапом переглянулись и синхронно пожалим плечами. Ответил за обоих на правах старшего Богдан:
— Родители так решили. Работа здесь, опять же…
Влад был напорист:
— А дома, в Минске, отец где работал? Или был безработным?
— Никаким безработным он не был, — вмиг оскорбился за родителя Остап. — На БелАЗе работал, по специальности! Вот! У него и грамот полно всяких и какие-то ещё бумажки, полно… Он ими даже туалет в квартире обклеивал, вот…
— Патенты, — солидно кивнул Богдан. — Папа был изобретателем и этим, как не помню, на букву «рэ»…
— Рационализатором, — услужливо подсказал мой брат-энциклопедист. Оба Гранина истово закивали. — Тогда вообще ничего не понимаю… К чему менять шило на мыло? Родной город, достойная работа, уважение на заводе, куча патентов, за них, как я понимаю, тоже платили. И вдруг срывается с насиженного места и тащит семью в неизвестность.
Я попытался уловить суть мысли Влада, но тогда мне это удавалось слабо. А он продолжал допрос с пристрастием:
— А там, в Минске, вам никто не угрожал? Не приходили непонятные дядьки, после визита которых ваш папа бы волновался или вёл себя странно? Ну же, вспоминайте!
Остап честно размышлял, даже язык от напряжения высунул. Богдан был мрачен и сосредоточен. Потом весомо заявил:
— Мамку нужно порасспросить. Мы просто не придавали значения таким вещам… Может, и было чего, откуда ж нам знать? И кто бы делился с нами? Помню, как-то батька однажды зашёл в нашу с Остапкой спальню и говорит: «Что, сынки, не против, если мы с вами переберёмся поближе к Москве, а?». Мы обрадовались, кому ж в Москву не хочется? Он рассмеялся, собирайтесь, говорит. Скоро увидите Первопрестольную. Вот и всё.
Влад задумчиво покивал, потом бросил мне:
— Береги их, и смотрите, не вляпайтесь ещё в какую-нибудь передрягу. С папкой их тёмное дело.

Поздно вечером, когда братья ушли, ко мне в комнату вошёл отец. Он бегло глянул на беспорядок на столе, но не стал делать замечания, а спросил:
— Как они?
Уточнений не требовалось, я также коротко ответил:
— Плохо, па…
— Ну да, ну да…
Отец потёр лоб, посмотрел на меня поверх очков.
— Как будто может быть иначе, да, сын?
Я только вздохнул.

На следующий день мы, как обычно, возвращались из школы втроём. Одноклассники уже и не называли нас иначе, как «тремя мушкетёрами», что было вполне ожидаемо. Мы уже подходили к нашему двору, когда из сумрака ближайшей подворотни смутно знакомый голос хрипло окликнул:
— Эй, шкет! Не спеши, дело до тебя есть.
Я заметил, как Остап и Богдан напряглись, но только покачал головой.
— Всё в порядке, пацаны. Перетрещу со Стопарём, коли просит.
И нарочито уверенным шагом направился в полумрак проходного двора.
Стопарь ждал меня, на удивление, без компании. Был он одет в такой же китайский ширпотреб, а может и старый подлатал. Смотрел исподлобья затравленным взглядом испуганного волчонка.
— Чего хотел? — максимально независимо бросил я. Он суетно огляделся, словно боялся слежки и, наклонившись к моему уху, коротко бросил:
— Про того мужика, соседа твоего ты расспрашивал на рынке и по ларькам, так?
— Было дело. И что?
— А то… Что не стоит тебе воду баламутить. Ну, пропал мужик, поплакали-поплакали, да забыли. С кем не бывает? В таком мире живём, брат.
Я разозлился.
— Если тебе есть, что сказать — говори, а так не выноси мне мозг пустой болтовнёй. Домой пора, ждут…
Стопарь глубоко вздохнул, словно перед прыжком в омут и просипел:
— Когда ждут, это хорошо. Главное, чтобы дождались.
Я уже начал закипать, но он примирительно продолжил:
— Ты тогда по понятиям отнёсся ко мне. Хочу тем же отплатить. Этот дядька, которого вы ищете, тогда после работы встречался с одним че;лом…
— Что за чел?
Стопарь зябко поёжился.
— Чел как чел… залётный, не местный. Подхватил вашего мужика у проходной, обменялись парой слов, и этот кадр твой аж в лице переменился… Не то, чтобы струхал, но было видно, что ему всё очень не в кайф… А чел тот ухмыльнулся так, знаешь, с подначкой, сказал что-то вроде «отдай не своё, и разойдёмся краями». И отвалил.
— И как он выглядел? — спросил я, уже предполагая ответ. И гопник точка в точку описал мне того мужика, клиента сапожника армянина Амаяка.
— Спасибо тебе, Стопарь, — начал было я, но он перебил:
— Василий.
— Что — Василий?
Гопник хмыкнул обиженно:
— Зовут меня так.
Я смутился и протянул ему руку.
— Извини, Василий. Не просёк сразу. А за информацию спасибо. Значит, не всё так просто с Сергеем Алексеевичем, как казалось в начале.
Василий невесело рассмеялся.
— Не думай, пацан, что даже в наше смурное время так легко загасить человека. Жизнь, оно конечно, стала не стоить и копейки, но на чём-то мир ещё держится. Вы правильные пацаны, и я хочу, чтобы вы или нашли их батьку или покарали того, кто убил его.
Я смутился.
— А что мы можем? Мы же ещё маленькие…
Стопарь посмотрел на меня как-то странно. Потом бросил невнятно:
— Волчата вырастают и становятся волками. Хреново, что не все это понимают. Ну, прощевай пока, помог чем мог.
Он надвинул кепку на глаза и растворился в сумраке подворотни.

К чести наших соседей, равнодушных к судьбе Гарина среди них почти не осталось, и это при том, что сама страна тогда наплевательски относилась к жизням своих граждан. Не особенно стояла в стороне и милиция.
Захаживавший по вечерам Отец Родной рассказывал, что и участковый, и дознаватели, и следователь просто-таки оккупировали гаражный кооператив и с полный тщанием допросили каждого. Особенно досталось, кстати, в этом отношении именно Отцу Родному, поскольку он был автоэлектриком, а Сергей Алексеевич, как выяснилось, помимо работы также подкалымливал на поприще авторемонта. Но приятель папы ничем не смог помочь следствию, и к концу апреля стало ясно, что дело окончательно зашло в тупик.
Наталья Ивановна уже отплакала своё, Остап с Богданом посуровели. Улыбались теперь редко, во дворе почти не показывались, но у нас дома появлялись исправно. Наша семья явилась для них той самой отдушиной, что помогла пережить серьёзную душевную травму.
Заходила и Наталья Ивановна, мама с ней просиживала допоздна за какими-то своими, женскими разговорами, в суть которых, как мне кажется, не был посвящён даже наш отец.
Влад тоже внешне отошёл от темы, приветствовал братьев всегда радушно, но старался поскорее слинять из нашей компании. Этому были веские причины: он действительно по уши ушёл в занятия, готовился к выпускным экзаменам настолько истово, что даже папа перестал его контролировать, только иногда подкидывал всё новые интересные математические задачи.
Нам с Остапом в четвёртом классе экзамены не угрожали, как и шестикласснику Богдану, и мы, когда стало ясно, что в годовых табелях нам удалось избежать «троек», всё свободное время проводили либо у нас в спорах и мировых проблемах (как нам тогда казалось) или обсуждении недавно прочитанных книг, либо во дворе, гоняя мяч по первотравью и болтая ни о чём с соседскими мальчишками.
Изредка где-то на горизонте вырисовывался Василий-Стопарь, пацанская гурьба при его появлении настороженно замирала, я же с ним раскланивался с неизменной благосклонность. Он молча мне платил той же монетой, что в нашей небольшой компании резко поднимало мой рейтинг, хотя среди нас были мальчишки на три, а то и четыре года старше меня.

Двадцать пятого мая у Влада отзвенел «последний звонок», и брат отправился на предэкзаменационный отдых, впереди была жаркая пора. Мы же продолжали учёбу, хотя процессом поглощения знаний последние учебные деньки назвать было сложно. Мы то убирались в классе, то занимались факультативно, но почему-то отпускать нас на каникулы в одно время со старшеклассниками тогда было категорически не положено.
Портфели на занятия мы с собой даже и не таскали, были такими, что называется, вольными слушателями, как обзывала нас моя мама. Значение этого термина я понял только в студенчестве, но уже тогда такое положение мне нравилось.
Погода к учёбе тем более не располагала, и сразу после занятий мы не спешили домой, а шли бродить по улицам или в сквер, где и протирали штаны на пропечённых майским солнцем лавках и наблюдали за купающимися в теплых лужах воробьями. Природа сгладила боль потери у братьев своей ласковой погодой, жизнь, в конце концов, продолжалась тем более, что, как пояснил нам по великому секрету наш участковый, Гранин-старший до сих пор проходил по их ведомству как пропавший без вести, а не как потерпевший и уж, не дай Бог, убитый. А значит есть надежда, которая, как известно, умирает последней.
Как я понимаю, братья Гранины тогда и спасли свою психику тем, что истово верили в возвращение отца. Тем более, что время от времени проползали слухи о несчастных, бежавших из казахского или иного рабства по истечение нескольких лет заточения бог весть где. А значит шансы, что Сергей Алексеевич отыщется, были вполне реальные. Ни я, ни Влад, ни наши родители ни разу не попытались их разубедить, хотя, чего скрывать, в тесном семейном кругу обсуждались самые мрачные варианты развития событий.
Я, в те годы перечитавший множество детективов Честертона, Агаты Кристи и Леонова, не мог понять только одного: причины случившегося. Своим детским умом не понимая, что в большом и страшном взрослом мире в те годы (да и не только тогда) жизнь человека могла прерваться по тысяче причин, иногда даже и без причины. Но я жил тогда в своём, больше книжном мире, и во всём всегда искал логику. И понимал даже тем самым детским умом, что суть произошедшего может быть столь неожиданна, что угадать её вот так, сразу, с наскока нет никакой возможности. К тому же я помнил короткую фразу Стопаря, да и откровения сапожника тоже добавляли интриги в трагедию. Но отделаться в таком деле, где спасовали даже «компетентные органы», опросом исключительно хора добрых самаритян в образах соседей значило убить наше расследование в зародыше. К тому же, как поделился своими соображениями мудрый Богдан, они с братом решили на время отойти от бессмысленных поисков отца, чтобы не травмировать мать, которая и так была обессилена происходящим. Я с ними был полностью солидарен как друг, но душа сыщика, «доморощенного Пинкертона», как прозвал меня отец, возмущалась и негодовала. И требовала продолжения расследования. Но тут накатило лето…

 Лето встречали с разным настроением. Мы, салажня, искренне радовались долгожданной свободе от школьного распорядка дня, домашних заданий и неизбежного повышенного контроля родителей.
Влад с товарищами окунулся в волнительный мир выпускных экзаменов, со мной почти не общался, и дома установилась обстановка, в чём-то похожая на ожидание родственников новостей от хирурга у дверей операционного блока. Сдавал Влад, а переживали за него все хором.
Мой брат не давал особых поводов для подобных волнений, первые экзамены он сдал ожидаемо блестяще, событие это они с приятелями под шумок отметили пивом в соседнем сквере, но были пойманы одним из родителей и морально высечены розгами.
Дальше шли «испытания» совсем уж неприметные, типа истории или химии, тем более — английского языка, и в семье постепенно установились тишь да гладь.
Я старался от всего этого быть подальше, чтобы невзначай не попасть под раздачу, но делал выводы на будущее, смутно пока представляя, кем таким полезным для общества я могу стать после окончания школы и института. Хотелось быть всеми сразу, но приходилось выбирать, и я твёрдо решил поступать в лётное училище. Романтика Голубого Океана ежедневно обрушивалась на мои ухи грохотом реактивных самолётов, покидающих или приземляющихся на полосу Жуковского.
Выбрав момент, когда он был свободен, я решил посоветоваться со старшим братом. Тот корпел как-раз над хрестоматией по истории СССР. Он с удовольствием оторвался от толстенного фолианта и милостиво соизволил выслушать меня.
Когда я озвучил свою мечту и умолк, Влад некоторое время молчал, переваривая мою идею, потом поинтересовался без тени иронии:
— Так ты же вроде как в космонавты подаваться хотел? Или передумал?
Я снисходительно улыбнулся: этот вопрос я предвидел и, как мне казалось, хорошо продумал.
— Ничего и не передумал… Только в космонавты лётчиков берут. Вот я сначала закончу лётку, наберу необходимый налёт и попрошусь в отряд космонавтов. Так-то вот.
Мне виделось, что я сразил его своей логикой наповал.
Владу действительно понадобилась пара минут, чтобы осмыслить услышанное, потом он широко улыбнулся, толкнул меня в плечо:
— Молоток, Стасик… Правильно соображаешь.
Я самодовольно улыбнулся. Он продолжил:
— Но есть ведь и другие дороги в Звёздный городок… Ты думал об этом?
Я молчал в ожидании подвоха. Но подвоха никакого не оказалось, зато брат озвучил мысль, которую через несколько лет я успешно претворил в жизнь.
— Вместо лётного училища я предлагаю тебе рассмотреть вариант Бауманки … Погоди-погоди, не ершись. Выслушай лучше старших… Тут сразу несколько явных плюсов. Например, многие лётчики попадают в отряд? Какой там процент в отборе? Вот так-то, хорошо, что задумался. Это раз. Нынче пилотируемые полёты совершают втроём, из экипажа только один кадровый лётчик, остальные — специалисты, инженеры, врачи. Вот и подумай, кто первым попадёт в отряд космонавтов: пусть даже и превосходный, но узкий специалист лётчик, которому ещё предстоит изучать устройство орбитальных станций и космических кораблей, или инженер с космическим здоровьем, который сам эти орбитальные аппараты и проектирует? По-моему, это и так ясно даже и ежу. В приоритете инженер, за ними будущее околоземных полётов. Да и межпланетных тоже. Усёк?
Я усёк, только продолжал молчать, переваривая эту новую для меня идею. С лётчиками для меня всё было ясно. А вот идея с инженером ещё должна была пройти обкатку. Пока инженерные профессии у меня прочно ассоциировались с нашим местным заводиком. В отрыве они даже не рассматривались. Но таков уж был мой нежный возраст.
— А захочешь летать, так на это есть аэроклубы, пари на здоровье на планере или осваивай легкомоторную авиацию, — добил меня Влад. И в качестве основного аргумента добавил:
— Погоны надеть всегда успеешь. Было бы желание.
Так он одним разговором определил моё далёкое пока ещё будущее. И до сих пор я ему за это безмерно благодарен. А тогда впереди были каникулы, Влад заканчивал экзаменационную эпопею, и нам казалось, что весь мир у нас в кармане. Мир, правда, так не считал. Большой он был, этот мир…

Глава 7. Последнее лето детства

Счастливее всех тот, кто ещё в колыбели.
Русская поговорка

 Лето девяносто третьего по большей части задалось. Во всех отношениях. Сразу после того, как Влад успешно сдал выпускные экзамены и отгулял положенный вечер с одноклассниками, а уже на другой день отправился подавать документы в МАДИ, мама, наконец, с чувством выполненного долга отправилась в отпуск.
Отец, устав опекать будущего студента, предложил ей съездить в пансионат, недалеко, под Сергиевым Посадом, немного отдохнуть. Путёвку ему давно сватали в профкоме завода, да вот только времени всё не было воспользоваться удачным предложением.
Надо сказать, что несмотря на то, что папа уволился с предприятия, завком всё ещё не оставлял надежды заполучить его обратно, такими ценными кадрами разбрасываться в те времена ещё не было принято. Отец вяло отбрехивался, в уме, как я теперь понимаю, держа и такой вариант развития событий. Так что путёвка была получена, и родители, пригрозив нам напоследок пальчиком и оставим меня на попечение старшего брата, направились на отдых. Так что на пару недель я оказался предоставлен практически самому себе.
Это было и прекрасно, и слегка расстраивало. С одной стороны, живи почти что в своё удовольствие, спать ложись тогда, когда захочется. Читай да смотри телевизор. С другой, братья Гранины с тётей Наташей, их мамой, на каникулы отправились на родину, в Минск, нужно было оправиться от тех потрясений, что им пришлось испытать в последние месяцы. А где ещё зализывать раны, как не в отчем доме, в кругу любящей родни, под сенью соплеменных дубов да вязов? Мне не хватало общества своих друзей, и с этим приходилось мириться. Одно радовало: это — ненадолго.

Влад, по-видимому, тоже упивался «воздухом свободы». Нет, подготовку к поступлению он не забросил: в отличие от меня, он был человеком более собранным и чётко представляющим, чего он хочет от этой жизни добиться. И поэтому ежедневно, с десяти утра до двух часов пополудни он корпел над пособиями для поступающих в ВУЗы. Зато в остальное время уделял друзьям, которые по причине летней поры вновь стали захаживать к нам на посиделки.
Первым нарисовался сдавший летнюю сессию Жорка. Он отмучился на июньской производственной практике, а поскольку проходил он её исключительно «в полях», по Жоркиному же выражению, а конкретно на прокладке железнодорожной ветки к какому-то нефтехранилищу, то загорел он так, что нам и не снилось. Словно только что прибыл в наш пыльный городок с солнечного побережья Анапы или сочинского пляжа. Его бронзовая шкура вызывала у меня лёгкую зависть, а у окрестных вчерашних выпускниц — загадочные манящие улыбки. Но Диетический в отношении женского пола был непреклонен: его мамка, тётя Глафира, родом с Кубани, прочно привила ему главную жизненную истину: сначала построй дом, а потом уж приводи туда жену. Иначе всю жизнь так и проживёшь «примаком». Примаками, как ч понял, на Кубани называли мужиков, которые жили в доме супруги, и не важно, что они могли прилично зарабатывать, главное — не смогли построить свой собственный дом.
Как ни странно, Жорка истину эту усвоил настолько, что весь свой жизненный план выстроил именно по этому принципу. И не суть дела, что домик его Мечты должен был стоять подле железнодорожного полотна, главное — свой.
«Куркуль!» — резюмировал такой подход Костик «Ртуть» Михалёв. Он, под стать своему прозвищу, плавно перетекал от одного знакомства к другому в твёрдой уверенности, что уж вот тут-то точно его ждёт «уютная гавань». Каждая новая знакомая просто по первоначалу обалдевала от его напора и страсти, но через некоторое время посылала его на все четыре стороны, о чём, кстати, Ртуть горевал только первые пять минут после бурного расставания. И отправлялся в новый активный поиск.
«Голова» — степенно подбил анализ жизненной концепции Диетического Вася «Копенгаген».
— В смысле, мамка твоя — голова, — уточнил он, потягивая свой любимый зелёный чай из маминого стакана. Дело происходило, конечно же, на нашей кухне. — А вот ты обалдуй, уж не обижайся, друг Жора.
— Это почему же? — тут же обижался Диетический.
«Копенгаген» томно закатывал глаза с поволокой к нашему давно не беленному потолку и изрекал:
— Я не представляю особу, которая добровольно променяет даже хотя бы наши унылые Электроугли на провонявший креозотом покосившийся «домик», точнее — халупу подле железнодорожного полотна? Нынче всем персональные квартиры подавай, да лучше — кооперативные. Жильё-то эвона как в цене растёт скажи, Глеб?
Володин солидно чистил, сидя в углу кухонного диванчика, ароматное яблоко польского разлива своим швейцарским «мультитулом». На последнюю реплику Костика он отреагировал лишь лёгким пожиманием плеч, чем завёл его чрезвычайно. «Копенгаген» тут же придвинулся к столу и вперился в оппонента горячим взором:
— Конечно, Глебушка, тебе-то какой смысл за будущую жизнь париться? Папенька, поди, уже и партию тебе подобрал, да и с институтом бы, небось, уже вполне себе определился, а? К чему тебе наши плебейские заморочки!
Глеб дочистил яблоко, надкусил — поморщился, кислое. Бросил в урну под раковиной, вернулся на своё место. Степенно сложил «мультитул», сунул его в коричневый кожаный чехол со швейцарским красным крестом на кнопке клапана, спрятал инструмент во внутренний карман кожаного пиджака. Поправил соломенный чубчик и улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой, которую, похоже, ежедневно отрабатывал перед зеркалом, чтобы смахивать на Джеймса Бонда. Помните, было: «Бонд. Джеймс Бонд»… И такой отблеск от зуба в уголке ослепительного фирменного оскала.
— Эх, Вася, Вася…
В голосе административного отпрыска не было даже обиды или злости, только непомерное сожаление. Причём такое искреннее, что тут же невольно хотелось посочувствовать «Копенгагену» за компанию.
А Глеб задумчиво продолжил:
— Вот и хотел бы я поспорить с тобой, но — увы, мы в разных весовых категориях.
— Ну да, куда уж нам, сирым да убогим! — скривился Алёхин. Глеб демонстративно развёл руками.
— Заметь: не я это сказал… Ну, да ладно, это всё эмоции. Но скажу сразу: я вполне согласен с позицией Георгия. И главная причина, по которой я выражаю своё согласия в том, что это именно позиция. Честно скажу, парни, даже я со своим папа;хеном-сикуля;хеном проигрываю вчистую. У Диетического есть конкретная цель: выучиться, работать, построить дом, жениться, наверное, плодить детей и уйти в мор иной в тепле и радости. Скажу откровенно: у меня такой цели нет. А если подумать, так и вообще нет никакой. Да, батя мне уже нашёл место в Институте стран Азии и Африки. Отучусь, закончу, поеду куда-нибудь двенадцатым секретарём посольства в Улан-Батор…
— А почему только двенадцатым? — ехидно встрял «Копенгаген».  Все знали его мечту о МГИМО, и все признавали её несостоятельность.
— А потому двенадцатым, — не обиделся Глеб, — что, в отличие от тебя, я прекрасно осознаю своё место в этом мире. У тех, кто будет с первого по одиннадцатый, папочки с мамочками в больших домах служат. Не моему предку с ними креслами меряться. Так что я, как породистая сявка, да породы не той, вовремя пройду дрессировку, своевременно угожу на случку с продолжательницей моего не шибко знатного рода и проживу жизнь тихо и мирно пусть и не в Монголии, то уж не ближе суверенного Казахстана, это точно.
— Сурово, — буркнул Алёхин, растерявшийся от перспектив, которые он тут же примерил на себя.
— Зато реально, — подытожил Глеб и выжидательно посмотрел на моего брата. Влад молчал, думая о чём-то своём. Заметив, что все от него ожидают правильной реакции, встряхнулся, словно пёс, выскочивший из холодного пруда, пожал плечами.
— Вы тут все мыслите какими-то глобальными масштабами, — неожиданно отказался он принимать участие в споре. — Я человек простой, и амбиции у меня умеренные. Пока поступить нужно отучиться, с работой что-то решать. А то вон говорят, что и со столичными дипломами не шибко-то в конторы берут. А потом уже и остальное.
— То-то Федосья Булатовна с Петром Григорьевичем ещё в институте поженились, — хмыкнул «Ртуть».
— Времена другие были, — отрезал Влад.
Перевёл дыхание. Сказал коротко:
— Пока жить будем, а там как сложится. Не хочу планировать надолго. Мир стремительно меняется, тут не знаешь, что завтра будет.
Глеб неожиданно поднялся, одёрнул пиджак.
— Ну, если про завтра рано говорить, тогда предлагаю сегодня отметить в коктейль-баре нашу встречу. У меня ещё один повод есть… Но это уж на улице.
Все заинтригованно загомонили, посыпались вопросы, но Володин только улыбался таинственно и предупреждающе выставлял перед собой ладони.
— Не здесь, не здесь… Пошли, ребята!
Весёлая гомонящая толпа поползла из крошечной хрущёвки. Я увязался было следом, но Влад придержал:
— А ты куда, Стасик?
Я привычно насупился:
— Можно только посмотреть, а?
— Можно, сегодня всё можно, — неожиданно вступился за меня Глеб. Подхватив меня за плечи, потащил за собой. — С нами прокатишься, с меня мороженое.
Это был весомый аргумент, я посмотрел на Влада и угрожающе хлюпнул носом. Брат засмеялся:
— Ну, хорошо. Только недолго, да и с мороженым не переборщи, регулярно ангину словить умудряешься…
— Это посредине лета? — удивился «Ртуть».
— А ему в любой сезон это удаётся, — буркнул брат, запирая квартиру. — Пошли, а то мне сегодня ещё четыре параграфа учить. Батя приедет из санатория — задолбает проверками.

— Вот это да! — опешил от изумления «Копенгаген». Он тупо уставился на Глеба, неторопливо отпирающего серебристую дверцу «стодвадцатьтретьего»  Мерседеса.
Глеб усмехнулся и распахнул обитые рыжей кожей райские врата…
— Прошу, братва! Гуляем сегодня. Батя «мерина» подогнал по случаю окончания школьных мучений и перспектив увидеть сына студентом. Вперёд, орлы, у нас три дня на разграбление этого города!

Легендарный Mercedes-Benz W123, модель века, куда там нынешним… Созданный полтора десятка лет назад, он и в тот год был не менее популярен, чем в свои наилучшие годы. Говорили, что когда концерн прекратил выпуск этой модели, парижские таксисты устроили месячную забастовку. И неудивительно — один греческий таксист, к примеру, накатал на такой машине без малого пять миллионов (!) километров, а на вопрос, в чём секрет такой живучести «мерина», ответил коротко: «Замена масла каждые пять тысяч километров». Его собственную машину, кстати, разработчики выкупили, подарив взамен последнюю модель. Сегодня выкупленная машина стоит в музее «Мерседеса».

Не знаю, как там с разграблением города, но три дня мы катались гурьбой по Электроуглям и окрестностям. Сидели в баре, где старшие вкушали лёгкие коктейли, а меня ублажали мороженым.
Рассекали по улочкам на зависть друзьям и знакомым, выезжали «в поля», понтовались на заправке, гордо заливая полный бак. Купали красавца в недалёком пруду.
На четвёртый день Глеб заявился в наш двор пешком, а в ответ на недоумённые взгляды привыкших к жизни на импортных колёсах приятелей коротко ответил:
— Три дня прошли.
Все переглянулись.
— И? — выразил общий вопрос «Ртуть». Глеб расхохотался.
— Отмеренный временными мерками рай, братцы. Отец договорился с местным гаишным руководством, что они будут закрывать глаза на наши покатушки только три дня. Прав-то у нас ни у кого нет.
Эта простая истина только в этот момент дошла до каждого.
«Копенгаген» хлопнул Глеба по влечу в восторге:
— Брат, твой батя — голова. Вот уж устроил праздник так праздник. Но машина…
— Машина моя. Дожидается в гараже моего совершеннолетия, — успокоил приятелей счастливый автовладелец. — По осени обещали и права подтянуть. Как только восемнадцать стукнет. И ещё — если поступлю в институт. Так что не одному Владу у нас предстоит грызть гранит науки этим летом. Но ничего: в августе сдадим вступительные, а там уж поступим, не поступим — всё одно, отвяжемся по полной. Ну, пока, корешки, двинул до дому. Учебники ждут.

Со стороны может показаться, что тогда все, включая мажоров, были исключительно сознательными детьми, готовыми во всём угождать своим «предкам» и до потери пульса тянуться за высшим образованием. Это не совсем так.
Недоросли «Митрофанушки» были, есть и будут во все века. Другое дело, что существовало общее, коллективное, что ли, понимание, что без определённого уровня знаний путь по карьерной лестнице для тебя закрыт навсегда. Токарь стремился стать мастером, мастер — начальником участка, тот, в свою очередь, жаждал возглавить цех. А дальше уж (внимание!) с получением высшего образования открывались перспективы от директора завода вплоть до министра в отрасли. Такие вот «социальные лифты» реально существовали в нашей стране. И родительский блат или связи работали, но не в той мере, как сегодня. Конечно, «наука имеет много гитик», как говорилось в одной книге моего детства , существовали всевозможные и не совсем легитимные варианты продвижения наверх, но это действительно были только варианты.

Родители приехали из санатория похорошевшими и явно оздоровлёнными. Это, в первую очередь, выразилось в том, что отец сразу же взялся за подготовку Влада к институту, а мама принялась готовить соленья. Овощами нас исправно снабжали родительские друзья и знакомые, да и на рынке всего было вдосталь. Так что фронт работ был обширный. С антресолей на кухню перекочевали пузатые банки, и там надолго поселился укропный дух и аромат специй.
Я оказался на время предоставлен самому себе и принялся бесцельно бродить по окрестностям двора. Большинство приятелей разъехалось по деревенским бабкам в поисках здорового отдыха, двор опустел, и я пристрастился захаживать в таинственные гаражи, жизнь в которых не замирала в зависимости от времени года и даже суток.
В таком своём праздном шатании я добрался однажды до логова Отца Родного. Дядя кола в тот момент был даже относительно трезв и копался в полуразобранном чреве «девятки». При этом распевал себе под перепачканный смазкой нос что-то вроде «…вы, кажется, любили португальца, а может быть, с малайцем вы ушли?».
Заслышав моё копошение подле ворот, дядя Коня сдвинул на затылок пиратскую повязку, сварганенную из какой-то алой тряпки в белый горошек и, заговорщицки подмигнув, вопросил:
— Что, отец родной, бездельем маешься?
— Есть такое дело, — максимально солидно ответил я, силясь с солнечного света рассмотреть что-то в полумраке гаража.
Дядя Коля тщательно вытер ладони ветошью, бросил её в ведро в углу и вышел на свет Божий.
— Ну, вещай, брат Станислав Петрович, как делишки?
— Да всего понемногу, — замялся я. Отца Родного было на мякине не провести, он разбирался в тонкостях души человеческой что твой психотерапевт.
Присев передо мной на корточки, он взял меня за руку и провозгласил, как поп на исповеди:
— Говори мне всё, как на духу, друг Баков: что тебя так кочевряжит? Я же вижу, что не жара эта окаянная и безлюдный двор. Насколько мне помнится, отец родной, раньше ты прекрасно скрашивал одиночество чтением поучительных фолиантов. Отчего решил изменить полезным привычкам?
Я замялся. Дядя Коля это мигом учуял и потащил меня в прохладу и тень гаража.
— Знаешь что, сынок, давай-ка я тебя чайком угощу… Сахара, правда, нет, зато есть карамель вишнёвая… Уважаешь?
— Уважаю, — солидно кивнул я, усаживаясь на предложенный колченогий стул с гнутыми ножками, сиденье которому вполне успешно заменял кусок наскоро приколоченной фанеры.
Отец Родной кивнул, сноровисто извлёк из каких-то потайных мест кипятильник и пару фарфоровых чашек с полустёртым рисунком. Кипятильник сунул в литровую банку с водой, чашки ловко сполоснул из пластиковой канистры с дистиллятом, поставил их на разложенную несвежую в смысле даты, но чистую газету с оторванным названием. Отчего-то запомнилось фото каких-то бастующих шахтёров то ли из Воркуты, то ли из Кузбасса.
И неожиданно для себя самого я вдруг заговорил.
Слова лились из меня самопроизвольно, потоком, бессвязные, иногда куцые, они лепились в громоздкие, не всегда понятные фразы, а дядя Коля внимательно слушал, лишь время от времени задавал наводящие вопросы.
Я рассказывал и Гранине-старшем, о приходе милиции, о наших с братьями поисках пропавшего отца. О том, что рассказал мне Амаяк-сапожник, и чем поделился Вася-Стопарь. Вероятно, сумбурный рассказ мой звучал наивно, в чём-то факты казались притянутыми за уши, но дядя Коля был само внимание.
Когда я, наконец, заткнулся, чтобы перевести дух, он ловко сунул мне в ладони горяченную кружку ароматного чая и, воспользовавшись паузой, осторожно так поинтересовался:
— Ну, а сами-то вы с ребятишками что мыслите по этому поводу? Идеи есть?
Я оторвался от чая и пробормотал что-то в стом смысле, что идей — навалом, да вот только с толковыми напряжёнка. Отец Родной покивал, размышляя о чём-то своём, придвинул мне щербатое блюдце с карамельками:
— Угощайся.
Я кивнул и взял одну.
Отец Родной пошмыгал носом, для чего-то огляделся по сторонам и достал из ящика верстака, занимающего почти всю длину короткой стены гаража нечто, завёрнутое в промасленную холстину.
— Ты погодь здесь, — он положил свёрток подле меня, приложил палец к губам. — Тихонько сиди да посторожи свёрток. А я пока с мужиками кое с какими потолкую. Видит Бог, прав ты, нечистое это дело. Наводит кое-что на подобные размышления. Всё, побёг я, жди…
И он, повесив на вешалку рабочий халат, куда-то выскочил.

Вернулся он минут через десять, вполне ожидаемо, с Железным Феликсом. Видимо, между ними состоялся какой-то предварительный разговор, поскольку дядя Феликс выглядел тоже вполне себе озабоченным.
Он вытащил из-под верстака железный винтовой табурет, вроде тех, что используют пианисты, по-хозяйски уселся и улыбнулся мне.
— Значицца, следствие ведут Колобки?
Я хихикнул.
— Похоже на то.
Дядя Феликс покивал.
— Мне тут Отец Род… в общем, дядя Коля рассказал про ваши сомнения, и мы, посоветовавшись, решили, что это действительно достаточно серьёзно. Конечно, менты… тьфу ты, напасть какая, язык мой — враг мой. Милиция, в общем, не то, чтобы искать отказывается или не знает как. Они изначально исходят из неверных предпосылок. Я не слишком умно тут распинаюсь? — обернулся он к Отцу Родному.
Тот успокаивающе покивал.
— Всё путём, брат. По делу говоришь. Паренёк умный, коли такое уже накопал. Поймёт.
Я тоже кивнул, мол, действительно всё понимаю.
— Ага, — облегчённо, как мне показалось, вздохнул Железный Феликс. — Тогда продолжу. Они всё сводят к хулиганке… Ну, грабёж там или случайная драка. Или мигрантов за уши притягивают к этому. Убийство на почве национальной неприязни…
— Какое убийство? — глухо произнёс я. — Тела же не нашли…
Дядя Феликс смешался, а Николай Савельевич принялся корчить ему страшные роди, мол, прокололся, фраер. Но я уже уселся на своего конька.
— Какое убийство? — я отставил чашку и придвинулся поближе к Железному Феликсу. — Нам ничего не говорили…
Тот покашлял без особой надобности, а исключительно в целях потянуть время. Потом решился…
— Тут, значицца, такое дело… Незадолго до того, как всё это приключилось, Сергей Алексеевич, отец Богдашки и Остапушки, заходил к нам в гаражи, побеседовать.
— Меня ещё удивило, что был он в таком растрёпанном состоянии, что, не торгуясь, пропустил сразу граммов этак сто пятьдесят! — подхватил Отец Родной. Феликс толкнул его в бок.
— А что?! — возмутился было дядя Коля. — Он же до того момента с нами никогда… Ни капли, а тут этак заправски, с кряканьем. А потом стакан отставил и призадумался.
— Мы его спрашиваем, — встрял Железный Феликс, — дескать, случилось что дома? Или на службе? А он и гутарит, мол, мужики, выручайте… Штуковину одну хочу у вас оставить. Говорит, опасно, видишь ли, такое дома хранить. А про вас никто не ведает, кто сюда сунется?
— Нет, тоже красавчик, — перебил дядя Коля. — Дома, значит, опасно, а у нас тут Форт-Нокс !  И оно мне надо?
Феликс хлопнул широченной ладонью по гулкому железу верстака. Под балками гаража пополз вязкий гул, хозяин гаража поморщился.
Феликс взял с верстака свёрток и осторожно развернул его, положил на столешницу. Я потянулся и взглянул: ничего особенного, какая-то вполне обыденного вида железяка, по виду — типичная автозапчасть. Перевёл взгляд на мужиков, внимательно за мной наблюдавших.
— Что это?
Отец Родной невесело усмехнулся.
— Сами бы узнать хотели. Сведущие люди хором утверждают, что это явно какая-то деталь автомобильного двигателя. Только вот ещё бы понять, что именно за деталь и от какого двигателя. И что в ней такого смертельно опасного.
В этот момент в распахнутые ворота гаража впёрся Влад. Брат мой был весьма зол, как я сразу понял, на меня.
— Вот ты где шляешься… Там батя рвёт и мечет! Давай домой, обедать пора!
В этот момент его взгляд нашёл на верстаке непонятную фиговину… Глаза братца округлились.
— Откуда это здесь? — он перевёл взгляд на гаражных мужиков. Те растерянно переглянулись.
Дядя Коля язвительно поинтересовался, выступая вперёд:
— А может быть ты, отец родной, просветишь нас на этот счёт? Сами, вишь ли, головы чуть не сломали.
Влад смутился.
— Если это то, что я думаю, то мы все, как минимум, миллионеры.
Железный Феликс сел. Мимо своего табурета. Но на образовавшийся грохот никто и внимания не обратил. В замкнутом пространстве гаражной коробки сразу четыре человека вдруг почувствовали себя Рокфеллерами. Правда, сами не понимая, с какой стати.

Глава 8. Исход

Что-то всегда остается в сердцах людей.
То, что хранится в чьей-либо памяти,
никогда не исчезнет.
Сэцуно Мудо, «Обитель Ангелов»

— Так значит, эта штука действительно означает переворот в автомобилестроении? — рассматривая принесённую из гаража странную железяку, задумчиво произнёс папа.
Отец Родной пожал плечами, Железный Феликс молча кивнул головой в сторону не произнёсшего до сей поры слова Влада.
Дело происходило на нашей кухне, газетка сиротливо пестрела посреди скатерти, остальные сгрудились вокруг. Только мама не примкнула к кругу озадаченных мужчин, она готовилась к учебному году, а если конкретнее, то варганила очередное расписание занятий.
— Что скажешь, сын? — обернулся отец к Сладу. Тот задумчиво почесал в затылке, больше для того, чтобы протянуть время, нежели там действительно зудело от обильных мыслей.
— Это — катализатор. Агрегат, который при помощи нового способа обогащения топливной смеси заметно увеличить мощность автомобильного двигатели без его основательной переделки, так кажется…
Влад умолк и, по-моему, даже с облегчением выдохнул. На мой детский ум фраза была весомая и красивая. Папа был несколько иного мнения.
— Это пока болтовня. Кстати, откуда прослышал про катализаторы?
Влад смутился.
— Ну, во-первых, читал как-то в одном специальном журнале…
Отец нахмурился.
— Каком таком журнале? И где взял? Что-то я не заметил у тебя до недавнего времени интереса к автотехнике. Ну, если не считать желания поступить в МАДИ и катаний по городу в компании таких же обормотов на германской железяке. Хорошо, оставим это… Что «во-вторых»?
— Во-вторых, об этом писали даже в «Науке и жизни», там и фотографии похожих устройств были. Ими давно занимаются и американцы, и немцы, и японцы. Даже у нас такие разработки есть. В оборонке, по-моему.
Отец, к моему удивлению, одобрительно кивнул.
— А тот журнал, про который я говорил, немецкий, его где-то надыбал Глеб… С тех пор, как батяня купил ему «мерс», Володин стал интересоваться устройством машин, он всё хочет усовершенствовать свой агрегат, пот и выискивает по журналам да видео разные приблуды. То сигнал пневматический, ревун такой, как у фуры, то молдинги всякие…
— Тьфу ты, напасть какая, — пробормотал отец, качая головой. — Ну, да ладно, теперь поясни про миллионы, которые ты сулил обладателям этой железки. С потолка взял?
Влад облегчённо рассмеялся.
— Пап, ну ты даёшь! Какие миллионы? Это я фигурально высказался. Просто такая штуковина, будучи внедрена в серийное производство или даже продана в качестве патента крупной автомобильной компании, реально принесёт своему разработчику весьма солидную прибыль. Это раньше за патенты копейки платили. Так то; у нас, в Союзе. На Западе изобретатели действительно прорывных вещей реально становились миллионерами, а то и миллиардерами.
— Гонишь! — уверенно заявил Отец Родной, Феликс кивнул в знак солидарности.
Влад окончательно разошёлся.
— А вот и нет. В одном из наших журналов, не помню уж, в каком, прочитал заметку о том, как в редакцию одной сибирской малотиражки заявился японец и попросил встречи с человеком, чьё имя редактору ничего не говорило. На вопрос, зачем ему этот человек, япошка заявил, что прочитал в этой самой газетёнке статейку про одно изобретение, внедрил его, получил гигантскую прибыль и вот теперь, согласно закону, по которому опубликованное в прессе изобретение считается заверенным авторским правом, привёз автору статьи процент с прибыли: два миллиона американских долларов!
Папа так и сел, Феликс хлопнул себя по лбу ладонью, а дядя Колы просто онемел от удивления. Довольный произведённым эффектом, Влад продолжил:
— Статью нашли и ошалели ещё больше: автором оказался учитель физики из местной школы. Зарплаты не хватало, вот он и писал время от времени в газету за гроши короткие заметки типа «из практики для практики». Ну, там как удобнее гвоздь выдернуть или про такую приблуду, что помогает комоды двигать, не царапая паркет…
— Знаю, сам не раз читал в той же «Науке и жизни», — поддакнул Отец Родной.
Ободренный внезапной поддержкой Влад продолжил:
— В общем, если это действительно то, про что я думаю, то эта железяка при правильном подходе может принести дивиденды…
— Ты, отец родной, не заговаривайся, нам, убогим, простым языком разъясни, что с ней теперь делать? — теперь уже не по-детски возбудился дядя Коля.
— А вот что, — неожиданно встрял в увлекательный диспут папа. Подобно Александру Македонскому, одним ударом меча разрубившему Гордиев узел, который веками никто не мог развязать, отец завернул железку в промасленную газету, потом покопался в буфете, извлёк чистую тряпицу и обернул свёрток. Выйдя в прихожую, он вернулся с коробкой из-под обуви, и погрузил в неё свёрток. Потом прихватил табуретку, открыл антресоли и, взгромоздившись на шаткое кухонное седалище, затолкал коробку на антресоли куда подальше, переложив место перед ней такими же безликими вместилищами обуви. Слез с табуретки, закрыл антресоль и одёрнул спортивные штаны.
— Вот так-то, — назидательно поднял он палец и вернулся на кухню.
Первым нарушил потрясённое молчание брат.
— Я то-то не понял…
— Эй, Пётр Григорьевич, — заволновался Отец Родной, — как-то это неправильно, что ли… Зачем прячешь от своих-то?
Отец снял очки, тщательно протёр их бархоткой, которую вечно носил в бездонных карманах домашних треников, посмотрел подслеповато на озадаченную троицу.
— Э-эх, — даже как-то жалеючи проговорил он. — С виду взрослые люди… Ну, ладно, мои обалдуи по малолетству не соображают о последствиях… Вы же, битые-перебитые, матёрые волчары! Вам на кой этот геморрой?
Феликс упрямо глянул на отца, желваки заходили на скулах.
— Дядя Петя, — начал было он, но отец понял руку, призывая замолчать и послушать старших.
— Смотрю я на вас, голуби мои, и диву даюсь. Скажите на милость, вы догадываетесь, что вещица эта принадлежала покойному ныне или пропавшему, тут уж как кому угодно, уважаемому Сергею Алексеевичу Гранину, а?
Отец Родной возмущённо развёл руками.
— А чего тут догадываться, коли он сам мне её как раз накануне своего исчезновения и оставил! Тоже мне, бином Ньютона…
Батя кивнул.
— А в головы ваши садовые не приходило, что, возможно — я говорю только: возможно! — именно эта железяка стала причиной его… исчезновения? Малец вон мой и то вызнал, что какие-то типы искали его портфель или нечто, что в нём лежало. Не этот ли «катализатор» злодеи выискивали?
Феликс с дядей Колей переглянулись, и Отец Родной пробормотал:
— Так значит мы теперь все под колпаком, как Штирлиц у Мюллера?
Батя рассмеялся.
— А что, струхнул? Ежели тебя до сей поры не тронули, значит и понятия не имеют, где и у кого её искать. А вот если светиться станете со своими всякими там завиральными идеями, то, как шпана говорит, зуб даю, что и за вами придут. Тут и к гадалке не ходи.
Папа спрятал бархотку в карман, а очки в футляр и демонстративно покинул комнату.
Отец Родной только руками развёл.
— Финита ля комедия, парни. Не жили богато, так нечего и начинать. По пещерам, господа, по пещерам…
И нацепив на голову кепку, он покинул кухню. Следом, кивнув на прощание, ушёл молчаливый Феликс. Мы остались вдвоём с братом.
— И что теперь делать? — глупо спросил я. Влад похлопал меня по плечу и с деланым безразличием бросил:
— Папу слушаться. Всегда и во всём.
Не скажу, что тон его вселил в меня надежду на светлое будущее.

Как-то нежданно-негаданно вслед за июлем накатил август. С первого для последний летний месяц взялся за нас круто. Жара стояла одуряющая, в Подмосковье привычно загорелись торфяники, и дум от горящих болот, на которых не выжила бы даже собака Баскервилей, со Щёлковского района и окрестностей Монино долетал даже до наших краёв.
Влад уверенно поступил в Московский автодорожный. Честно говоря, готовился он к экзаменам истово, словно бы поставил себе некую конечную цель. Почти недосягаемую, но безумно манящую.
Его поступление стало настоящим праздником в семье. У нас перебывали в квартире, наверное, все соседи, все желали успехов в будущей учёбе и были почему-то уверены, что из моего брата всенепременно вырастет выдающийся автомобильный конструктор.
Самое интересное, что вместе с Владом в МАДИ поступил и Глеб Володин! Несмотря на возмущение своего высокопоставленного папаши, он на общих основаниях, совершенно без блата сдал все экзамены и был зачислен, чему Влад был искренне рад.
Теперь они дни и ночи напролёт пропадали в гаражах, Влад подрядился к Отцу Родному в подмастерья и теперь на карманные деньги у папы с мамой больше не просил. Что-то перепадало даже мне, чему я был несказанно рад.
Выяснилась и ещё одна подробность из тайной жизни моего братца: он приобщился к уличным гонкам, которые тогда ещё не превратились в культовое развлечение мажоров, воспетое серией знаменитых «Форсажей», а были настоящим состязанием конструкторов, как они когда-то и задумывались энтузиастами.
Уличные гонки или стритрейсинг придумали, конечно же, американцы аж в далёком 1948 году. По крайней мере, так гласит официальная легенда. Хотя, если судить по полицейским архивам, на улицах американских городов этим занимались задолго до этой даты. Уличные гонки зародились в том момент, когда автомобиль стал доступным для широких масс. Отчасти именно поэтому они докатились до нас только в девяностые.
В Европу бум стритрейсинга пришёлся на середину 60 годов, к этому времени корпорации уже дошли до мысли, что это безумное увлечение пора не запрещать, а монетизировать.
Гонки постепенно перекочевали с городских улиц на специально построенные трассы, в специальных журналах раскручивались герои стритрейсинга, стали появляться студии автотюнинга. Так нарисовалась целая индустрия.
И вот мой братец впёрся в эту тему. Понятное дело, что заводилой был, как всегда, неугомонный Глеб. Не дожидаясь получения прав, он решил забить свою «жажду скорости», как он говорил, острыми ощущениями, получаемыми в подпольных гонках. Специальных трасс в стране никто, естественно, строить не собирался, тут свои просёлки бы как-нибудь заасфальтировать. Зато было полно заброшенных предприятий, целых промзон с потрескавшимся бетоном внутренних проездов и полуобвалившимися крышами бывших цехов. Там можно было «Сталкера» снимать без особых декораций. Вот в таких-то клоаках и расплодились всякие экстремальные развлечения: от подпольных тиров практической стрельбы, где можно было оттянуться стрельбой из почти любого боевого оружия, до стритрейсинга с его сумасшедшими скоростями, замкнутым пространством треков и психами-гонщиками.
Влад был нужен Володину исключительно в качестве личного механика и инженера по совместительства. Они постоянно что-то переделывали в его «мерина», экспериментировали с разной резиной, пытались добиться максимальных оборотов двигателя доморощенными способами.
Надо сказать, что иногда им удавалось добиться определённого успеха. По-видимому, Глеб был гонщиком от бога, если даже на своём перестарке умудрялся оставлять позади опытных ездунов с машинами известных брендов, тюнингованными в именитых европейских мастерских.
Справедливости ради я бы отметил, что на такую вот «команду» работало всё наше гаражное сообщество. Каждый был готов помочь советом, предоставить необходимый инструмент или свободную смотровую яму, а то и доставал особо дефицитные детали. Отец Родной привёл в порядок застаревшую электрику машины, даже кое-что улучшил, использовав свои личные наработки. Денег он за это не брал, говорил, что получает неоценимый опыт работы с иномарками, которых, по его прогнозу, скоро в России-матушке будет пруд пруди, поскольку отечественный Автопром вот-вот накроется медным тазом. Не ошибся наш Нострадамус, так всё в скорости и случилось. Накаркал, наверное.

А ещё именно в это время мой старшой открыл в себе призвание быть Робин-Гудом. Почему-то именно к нему, как к третейскому судье, стали тянуться окрестные пацаны, а то и их родители, и он старался помочь каждому в меру своих сил.
Разыскивал с друзьями пропавших кошек и собак, помогал бабулькам починить то, что мог сам, а если чего-то не умел, то подпрягал к этому местных жэковских слесарей-сантехников, электриков и прочих специалистов узкого профиля. И вот что удивительно: эти заскорузлые дядьки, без поллитры даже зад свой не спешившие оторвать в своей каптёрке при ЖЭКе, при первом зове Влада с открытыми лицами спешили исполнять прямые свои обязанности. Чем уж он их там заинтересовывал — теперь тайна, покрытая мраком.
Несколько раз он помог милиционерам раскрыть угоны автомобилей. В этом не было ничего удивительного: те злачные места, где он теперь пропадал со своими приятелями — старыми и новыми, которых даже я не знал — были настоящей кладезю информации. И если ментовским следователям там вряд ли кто-то что-то поведал бы, то приятели братишки вызнавали необходимое на один щелчок пальцев.
Время от времени брату кто-нибудь угрожал. Понятное дело, что его такая активная общественная деятельность не могла долго оставаться вне зоны внимания настоящих хозяев этой земли. Но, по-видимому, пока ещё интересы «больших дядек» его суета не задевала.
Более благоразумный Глеб пару раз только на моей детской памяти предлагал Владу остановиться, не лезть головой в петлю, но тот только отмахивался. Не дрейфь, мол, не стоит оно того. Такой вот «Тимур и его коммандос» нашего микрорайона.

Однажды меня в очередной раз отыскал Василий, тот самый Стопарь, мой негласный и невидимый ангел-хранитель. Он подошёл ко мне в сквере, где я дожидался Влада, он должен был приехать из Москвы, в деканате факультета получить распоряжение об участии в осенне-полевых работах. Была такая практика: в первый месяц бросать студентов первых курсов, вчерашних абитуриентов, на уборку остатков урожая, в помощь колхозникам. Брат должен был приехать электричкой, и мы собирались с ним пойти в кино.
Стопарь присел на горячую от полуденного солнца лавочку рядом со мной, достал было из кармана пачку «Астры», но покосился на меня и передумал, засунул обратно в карман.
—Хотел чего? — вяло поинтересовался я, щурясь от ослепительного летнего солнца. Стопарь задумчиво смотрел куда-то в сторону. Потом лениво протянул:
— Хороший ты парень, Стасик, даром, что малой. Но это проходит. Тут до твоего братана дело, но он вряд ли захочет со мной его перетереть.
Я заинтересованно посмотрел на своего странного приятеля.
— А ты пробовал с ним говорить?
Василий сплюнул на асфальт, потёр подошвой…
— Даже и не собираюсь. Я тебе передам, а уж вы там сами мыслите, что с этой инфой делать.
— Ну, говори, — вальяжно расселся я, готовясь слушать. Василий хмыкнул.
— Ну, да дело твоё. Короче, помнишь, я рассказывал тебе про странного чела, что ходил за Граниным, тем работягой с завода? Ну, убили которого…
— Пропал, — машинально поправил я, внутренне напрягшись. Стопарь досадливо поморщился.
— Убили-пропал… Какая разница, коль нет человека? Так вот, нарисовался этот хмырь в городе, да не один, с ним команда в три рыла. Парни все, как на подбор, спортивные, на людях не бухают, не курят даже, по-моему. В городе нашем ориентируются, пожалуй, получше многих местных. Короче, не нравится мне такая движуха. Так и передай брату.
— А почему именно ему? — не удержался я от вопроса.
Василий солидно хохотнул.
— А ты мне предлагаешь с этим в ментовку податься? И знаешь, куда меня со всем этим пошлют?
— Догадываюсь, — насупился я.
— Вот! — обрадовался Василий. — А поскольку твой братан на районе кем-то вроде смотрящего заделался, вот пусть и проследит, что да как. Ладно, прощевай пока. Пора мне.
Он поднялся, дал «краба», мы искренне пожали руки. Стопарь исчез, и я остался один на один со своими мрачными мыслями. Всё тем более напрягало, что завтра должны были приехать от родни Гранины, и я опасался за их жизни.

Но так получилось, что вечером мне вдруг стало не до сумрачных новостей. Влад заявился после девяти. К слову сказать, не в его привычках были шатания по улицам за полночь. Мамино воспитание с толикой папиной логики: нечего, мог, перед трудовым днём по-пустому силы тратить. Спать нужно укладываться вовремя.
С порога он окликнул меня. Я отложил свои книжки, хотя это было и трудно. Мы только что получили учебники для пятого класса, и там была такая изумительная «история древнего мира» с прекрасными иллюстрациями! Древних греков и воинов-римлян можно было рассматривать до бесконечности.
Я поспешил в нашу комнату. Влад сидел на своей постели и сиял, как медный пятак. Завидев меня в дверях, он вскочил, приложив палец к губам, схватил меня за руку и потянул на кровать. Мы уселись рядком, и брат достал из кармана почтовый конверт без марок и всяких там изображения. Толстый такой конверт… Я решил было, что кто-то нам написал, но надписей на конверте тоже не было. Влад с самым таинственным видом раскрыл его и вытряхнул на покрывало… И из него посыпались деньги… Много денег…. Столько я никогда не видел! Я задохнулся от неожиданности, а брат тут же принялся собирать купюры, складывать их стопкой и засовывать обратно в конверт.
— Откуда? — прошептал я горячим шёпотом. — Ты банк ограбил или соседний ларёк на гоп-стоп взял?
Влад повернул меня к себе и глянул прямо в глаза. В его зрачках отплясывали джигу шальные чертенята.
— Слова-то какие выучил: ограбил, гоп-стоп… Стопарь просветил?
— Книжки читаю. «Эру милосердия» осилил сегодня, братьев Вайнеров.
— Фильм по ней есть знатный, «Место встречи изменить нельзя». Там ещё Жеглова Высоцкий играет…
— Класс! Поможешь кассету найти?
— Сыщем, сыщем… Мы теперь и не то сыщем.
— Владик, только честно… Деньги откуда?
Влад сразу посерьёзнел.
— Не поверишь, брат, но… выиграл.
Я оторопел. Про подпольные игральные дома я тоже уже успел прочитать… Воистину, горе от ума.
— И во что ж можно такие деньжищи выиграть?
— Не во что, а где.
— И где?
— На тотализаторе.
— А! — решил блеснуть я познаниями и в этом. — На ипподроме был, в Москве.
Влад рассмеялся открыто и чисто.
— В Москве. Только не на ипподроме. Мы с Глебом выиграли в стритрейсинге. Только, если по-честному, это Глеб выиграл, а я его машину к гонкам готовил. И это — моя доля.
— Ух, ты! — я аж вскочил. — Вот папа с мамой обрадуются! Пошли, всё расскажем…
Брат одёрнул меня, усадил обратно на кровать.
— Никому ничего мы пока говорить не станем, — веско и размеренно отчеканил он. — Запомнил? Никому и ничего. Пока. Завтра всё объясню, а пока пошли спать. Завтра у меня тяжёлый день, будем готовить «мерина» к финальным заездам. И вот уж там-то мы куш поднимем — мама, не горюй!
Он гулко хлопнул меня по спине и подтолкнул к двери. Я весело помахал ему рукой и направился в ванную, чистить на ночь зубы.

За шумом и плеском воды из-по крана я не услышал звонка у входной двери. Что-то пробасил отец, Влад ответил неразборчиво. Послышалась какая-то возня, потом дверь хлопнула, и наступила тишина. Я умылся, тщательно вытер руки, вышел из ванной. Папа заходил в их с мамой комнату.
— Кто-то приходил? — окликнул его я. Отец раздражённо отмахнулся.
— Очередные пострадавшие… Кому-то его помощь потребовалась, Глебка за ним приехал, вот они и укатили, сказал, со всем разберётся и скоро будет.
— С чем разберётся? — насторожился я. Что-то незнакомо кольнуло в груди.
— Да кто ж его знает? — в сердцах махнул рукой отец. — Он разве что скажет?
И закрыл за собой дверь. Ка дверь в другую жизнь.

Вместо послесловия

На утро Глеб не вернулся. Не появился он и под вечер, когда родители уже принялись беспокоиться. Ближе к ночи в нашу дверь постучали. В дверном проёме стоял Володин-старший, с ним два милиционера.
Как оказалось, Глеб тоже дома не показывался уже сутки. Поскольку такого за ним раньше при всех его художествах не случалось, папаша забил тревогу. Пой отец быстро оделся и отправился с ними по друзьям-товарищам Влада и Глеба, выяснять, куда эти два олуха Царя Небесного могли запропасть. Но никто ничего не мог рассказать по этому поводу.
Именно тогда отец вдруг полез в тумбочку Влада, чего не делал никогда, не принято было у нас такое, и выгреб из тайника, сделанного в задней стенке, огромную кучу денег! Что поделать, я был вынужден рассказать ему о разговоре с братом как раз накануне его непонятного исчезновения.
Отец не стал даже дослушивать, на слове «стритрейсер» он, опрокинув стул, выскочил из комнаты, приволок из кухни табурет покрепче и полез на антресоли… Он ковырялся там долго, чертыхаясь про себя и что-то передвигая и роняя. Потом на пол полетела пустая обувная коробка, та самая…
Отец тяжело слез с табурета, уселся на него и опустил на сомкнутые кулаки тяжёлую голову.
— Будь ты проклята…
Это всё, что он сказал. Ка я понял, ту железяку он не нашёл.

Влада с Глебом так и не нашли. Всё произошло в точности, как с Граниным раньше. Ни следа, ни свидетелей. Я попытался опять повторить фокус с «детективом Колобком», но в моём случае было всё ещё хуже. Гораздо позже я вспомнил странное предостережение Василия, но если уж Стопарь сомневался, что ему кто-то поверит, то уж мне и тем более, шпингалету-недоростку, не стоило и соваться к следователям со своими познаниями.
И скребло душу только то, что я так и не успел предостеречь Влада от того, о чём и сам не ведал.

Отец слёг через месяц. Болел тяжело почти год, готовился к новой операции, но так её и не дождался. В 1994 году так случилось, что единственным мужчиной в нашей семье остался я. И я поклялся потратить пусть и всю свою жизнь, но найти брата. Потому, что однажды, когда мы играли с ним в прятки на пустыре, я спросил по-детски наивно:
— А если ты вдруг пропадёшь насовсем?
Брат удивился тогда.
— Это в каком таком смысле?
Я постарался объяснить, что иногда тревожусь, вдруг мой любимый старший брат однажды уйдёт и не вернётся… Где его тогда искать?
Он улыбнулся своей живой, какой-то «гагаринской» улыбкой, подхватил меня под мышки и вознёс к самым облакам! И прокричал:
— Тогда ищи меня среди живых!

И вот я ищу. До сих пор.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

















Часть 2. Бобры идут по следу


Каждый человек – следопыт: идет по следам своего опыта
Елена Сиренка

Глава 1. И зачем оно надо?

Ничто не делается просто так.
Просто нам не всегда известны мотивы.
«Доктор Хаус»

Наверное, я всё-таки ненормальный. Вспоминая те годы, невольно думаю именно об этом. Так безоглядно соваться в приключения, каждое из которых могло запросто стоить мне если и не головы, то уж здоровья — всенепременно… Знаменитые «девяностые» славились именно этим. А я, сколько себя помню в то время, отличался тем, что в чём-то определённо стал подобием своего старшего брата.
Святые девяностые… Невольно хочется спросить у тех, кто так возвещает: «А вы по какую сторону паяльника тогда существовали?». Рэкет, заказные убийства, банды взрослые и подростковые, регулярные нападения на коммерсантов и их магазины.
Но постепенно всё стало устаканиваться. Первой за дело взялась сеть магазинов «Магнит». Говорили люди знающие, что нападать на их фирменные фуры по трассам стало себе дороже. То есть, по началу нападали, но через пару-тройку раз такого веселья сами нападавшие куда-то волшебным образом исчезали. Пример оказался заразителен, и скоро все сетевые лабазы уже вполне себе безопасно катали свои грузы по дорогам России.
А потом стали пропадать и сами «хозяева земли русской». Причём не просто так, а на виду своих подельников, охраны и прочих «товарищей». Что дало повод для слухов о таинственной «Белой стреле», неформальном объединении неравнодушных к ситуации ментов и прочих сочувствующих. Насчёт «стрелы» не в курсе, даже, скажем так, неуверен, что она действительно существовала, но только в одном из не самых мелких областных центров в те времена пропало или было убито за два года с десяток «смотрящих», причём убийцы так и не были найдены. Приведу реальный пример.
Среди бела дня в кафе, где сиживал со товарищи его хозяин и местный авторитет, по совместительству, зашёл некий человек «кавказской внешности» и разрядил в грудь пахана пистолет, а затем преспокойно вышел и растворился в народе. Каждый, кто хотя бы раз зрил «ментовские» сериалы, задался бы вопросом: а куда смотрела «охрана» товарища? Камер тогда, конечно же, не было, зато присутствовал портье, уборщицы, официанты, да и сами, типа, телохранители… Но никто даже не смог дать точного описания киллера и уж тем более не стал бросаться на его задержание.
И так же было в остальных случаях: море свидетелей и ноль показаний. Вот скажите на милость, как рядовому обывателю это воспринимать? Невольно в сказки о народных мстителях поверишь… И верили, а куда ж деваться? Всё хоть что-то на фоне общего «ничего». Вера в человеке, как и надежда, умирает последней.
Кстати, это самое «ничего» тоже стало незаметно меняться. Вдруг заработали заводы, причём их недавние «хозяева», прихватизировавшие предприятия за ноль копеек, добровольно передавали их в новые, зачастую анонимные, руки. И рабочие возвращались в цеха, хотя рабочей силы категорически не хватало. Зато в переизбытке было недоученных «манагеров и дезигнеров» . Которые позже ума не могли приложить, где и как пристроить и «дипломы» о высшем образовании. В стране появилась страшная лакуна: полное отсутствие рабочего класса. Всё то, о чём предупреждала ещё несколько лет назад моя добрая мама. Заводы есть, а работать некому. Как показывает мировой опыт, с этим бороться предстоит годами, а то и десятилетиями. Но кто тогда об этом думал?

Я, как и обещал отцу и брату, усердно готовился и, как это не покажется странным сегодня, поступил в «Бауманку», свой тогда любимый Московский государственный технический университет имени того самого «Грача», который, судя по названию фильма, птица весенняя. До сих пор не понимаю, почему лучший советский технический ВУЗ назвали именем самого неудачливого революционера-террориста, погибшего в 1905 году от удара по голове трубой рядового пролетария, за свободу которого он так неказисто боролся.
Но я, тем не менее, поступил на дневное отделение с надеждой научиться проектировать когда-нибудь спутники. Это стало воплощением моей мечты, реализацией наказов родственников.

Учился истово. Прекрасные педагоги, отличная база, практика на заводах, реально создающих космическую группировку теперь уже не Советского Союза, а Российской Федерации. Факультет наш был не то, чтобы закрытый, но, скажем так, слегка завуалированный. Это и понятно: космос всегда был зоной «стратегических интересов» государства, и не только нашего.
Моего домашнего образования хватало поначалу с избытком, а потом я приноровился к институтским пропорциям. Дисциплине меня мама научила в полной мере. Да и сам ВУЗ мне нравился. Слегка портила отношение к нему заморочка с деканом, но, если вдуматься, кто и где любил когда-то деканат? Сразу в голове слова студенческой вековечной песенки:
У Адама драма
Вызвали Адама…
Вызвали Адама в деканат.
И на Землю прямо
Сбросили Адама.
Так пошли студенты, говорят…

В общем, я повторил опыт прародителя, и на втором курсе поимел неосторожность влюбиться. В свою однокурсницу, точнее — однопоточницу. Вместе поступали, увиделись впервые на совместных лекциях, там и познакомились. От нечего делать. То есть, это я так предполагал в тот момент. Она же отнеслась к вопросу совершенно серьёзно. Обстоятельно, как я теперь понимаю. Места чувствам там не было от слова «вообще».
А я? Господи, да хоть кто-то из мужиков признается, что не он был инициатором первой связи? Не верите? Поспрашайте знакомых, и убедитесь в нашей с вами правоте.
Галина была красавицей. Не только на курсе или на потоке — на факультете. И я был единственным, которому вся эта роскошь была по барабану. То есть, не то, чтобы совсем, вовсе нет. Но я прекрасно понимал, кто я, и кто этот предмет коллективных вожделений. Папа из области снабжения, мама — дочь дипработника. Дом — чаша полная… Вы видите в этой картине мира меня, сирого и убогого? Я тоже не разглядел поначалу. Но когда однажды после лекции, которая по какому-то выверту судьбы завершала учебный день, Галина предложила прогуляться в Горьковском парке, я почему-то не посмел отказаться.
Это уже потом выяснилось, что гуляние под ежевечным московским дождиком вредно влияет на её драгоценное здоровье, и я просто обязан согревать её нежное тело сначала куцым пиджачком, а затем уже в её съёмной квартире и своим тщедушным студенческим телом. Справедливости ради, не скажу, что это вызвало во мне отвращение. Да и потом, в институте, когда ходил с ней в обнимку или скромно — под ручку, а остальные мужики исходили на слюноотделение, я чувствовал себя реальным пацаном, что в те годы было в фаворе.
Наверное, я её даже любил. Кто знает, что скрывается за этим затасканным словом? Наверняка, какие-то чувства во мне полыхали. Я работал на Москве Сортировочной по наводке Железного Феликса (в те года устроиться на работу с выплатой день в день было практически невозможно), разгружал вагоны от угля и щебёнки, стеклотары и товаров народного потребления каждые выходные, чтобы водить её по кафе-барам или просто покупать всякие обожаемые женщинами мелочи. Оплачивал её квартирку и обожал её с безумием богомола, которому, как говорят, самка после соития отгрызает голову.
Говорят. А на третьем курсе она скромно заявила, что «…скоро нас станет трое». Постараюсь пояснить свои метания, поскольку нынче женщина-«одноночка» уже не является предметом моральной обструкции. В те годы ещё существовали понятия мужской ответственности и женской гордости. Это сегодня, под влиянием импортных «голосов» девочки стараются любыми средствами добиться «бэби» от кого угодно, чтобы получить материнский капитал и его потратить хоть и сиюминутно, но в своё удовольствие. А мужики и не напрягаются по этому поводу. Но тогда…
Ко мне в общагу вломился её высокопосаженный папаша и устроил Армагеддон в отдельно взятой комнате. Выяснилось, что я «человек, морально опущенный», иждивенец (слово «альфонс» тогда ещё было как-то не в ходу), проходимец (это уж само собой) и насильник, соблазнивший его дочь к сожительству (Насильник к сожительству? Это как?).
В общем, он потребовал официальной регистрации «наших отношений». Не много не мало. Такие вот понятия тогда существовали. Специально пишу это слово без кавычек, которые оно непременное требует в наше героическое время. Можно подумать, я был против. Но при встрече озвучил своей «суженной» маленькое условие.
Мы встретились в полдень в кафе «Охотник», что было на Горькова, ныне — Тверской. Да и кафе уже нет того. Но суть не в этом. Я, заказав жульен, который там изумительно готовили, решил взять быка за рога и сразу перешёл к делу.
— Милая, прости меня, если сможешь, но я хочу сразу обрисовать ситуацию…
Она положила мне на руку свою чуть припухлую ладошку, которую я так обожал в известных местах, и скромно так произнесла:
— Простая ситуация-то, радость моя. Мне плевать на статус, пусть мой папаша этим заморачивается. Мы женимся, но, по факту, будем людьми самостоятельными и независимыми друг от друга. Не хотела говорить тебе, но у меня давно уже есть парень. Папаша мой его, как и тебя, никогда не примет, да и он не в восторге иметь в таком возрасте обузу в виде малыша. Я решила сразу две проблемы: у меня есть ребёнок, и оба вы мне до фени. А папаша будет вынужден смириться с ситуацией. Так что — адью, покендова!
И помахав мне, очумелому, ручкой, она свалила из моей жизни. Как показала эта самая жизнь — до поры. Но в тот момент это стало для меня ударом! Я ведь её любил по-настоящему.

Бауманка с каждым днём становилась для меня всё бо;льшим «обременением». За учёбу я не платил, но ежедневный проезд из Электроуглей до Реутова и обратно выходил в копеечку, да и на Сортировочной, наконец, обратили внимание на мировой прогресс. Наши скорбные плечи заменили автопогрузчиками и палетами, всех рассчитали, поблагодарили за службу… Я аж прослезился. И впервые по-настоящему задумался, как же нам с мамой жить.
Мама, правда, категорически настаивала на продолжении учёбы, к тому же, отказ от очной формы сразу же пах военной службой на благо Отечества, а Отечество это самое уже вовсю вело вторую Чеченскую войну. Нужно было отомстить за падение домов на Каширке, другие теракты в разных городах. И новобранцу грозило оказаться в переплёте очередной заварушки. Не скажу, что такая перспектива шибко радовала. И это тоже был аргумент с моей стороны в наших с мамой спорах.
Окончательную точку в моих сомнениях поставил декан факультета, которого раздражали мои постоянные пропуски лекций и семинаров. Доводы на счёт того, что кормить семью на что-то надо, и мне подработка просто крайне необходима, на него не действовали. И когда в очередной раз я был вызван в высочайший кабинет, где подвергся публичной обструкции, да ещё и в крайне неприличной форме, я с очевидным для себя облегчением взял, да и послал факультетского божка на все известные мне стороны. Причём, тоже не особо выбирая выражения.
Следствием такого демарша стало то, что документы мне выдали на руки в кратчайшие сроки, на дворе стоял конец февраля (накануне я, кстати, вполне себе успешно сдал зимнюю сессию, да какое это имело теперь значение?), и до весеннего призыва в армию было ещё целых два месяца. А значит оставалось время «на подумать».

Я возвращался домой после бесцельного мотания по Первопрестольной. Погода была исключительно мерзкая, лепил крупными хлопьями мокрый снег, люди кутали носы в мохеровые шарфы, стремились поскорее короткими перебежками преодолеть расстояние от автобуса до метро или ближайшей подворотни, чтобы скрыться от атаки зимней слякоти. Я же, напротив, распахнув ворот пальто, шёл, куда глаза глядят, навстречу разношёрстному людскому потоку и размышлял о своём, не слишком-то светлом будущем. И тут меня кто-то хлопнул сзади ладонью по плечу.
Рефлексы у меня были ещё те, реакция тоже не подкачала, и я, слегка уклонившись в сторону от возможного удара, резко перехватил кисть руки неизвестного и элегантно вывернул её рычагом. Одновременно обернулся и сразу же выпустил руку «нападавшего»…
Передо мной, присев от неожиданной боли на корточки, ругался нехорошими словами Богдан Гранин!
— Богдаша, чёрт безмозглый, самбист хренов! — я расхохотался, одновременно протягивая ему руку и помогая подняться. — Знаешь ведь по опыту, что доставать меня сзади не рекомендуется… Мы ж с тобой в этом одной крови, вспомни махач у ДК!
Приятель ухватил мою ладонь поднялся, кряхтя и баюкая больную кисть правой.
— Здорово, Стас… Даже на Тверской всё чего-то опасаешься, дёрганый какой-то.
— Какой есть, — хмыкнул я. — Сколько зим? Как сам?

И вот тут самое время для маленького отступления. После той трагедии с отцом семейства мама Богдана и Остапа, Наталья Ивановна, так и не смогла оправиться. Помаявшись с пару месяцев, стараясь избегать сочувствующих или откровенно злорадных взглядов соседей, она, в конце концов, собрала нехитрые пожитки, и вся семья как-то в миг перебралась к родственникам обратно в Белоруссию, только не в Минск, а к родителям Натальи Ивановны, аж в Брест, на самую границу с Польшей. Там она устроилась, как поведала мне мама, поддерживавшая некоторое время с ней связь, в бухгалтерию местной таможни, дети ходили в школу. Потом эта тонкая ниточка оборвалась, и я несколько лет ничего не знал о судьбе братьев, с которыми ещё недавно был так дружен. И вот, на тебе! Такая неожиданная встреча в самом сердце Москвы — на Тверской, бывшей улице Горького, неподалёку от Белорусского вокзала… Символично, верно ведь?

— Ты где? Ты как? — я подвинул приятелю кружку с шапкой пены. Пиво здесь, в «Яме» на Столешниковом, было отменным, как, впрочем, и креветки.
Богдан благодарно кивнул, отхлебнул добрый глоток.
— Учусь… точнее заканчиваю институт.
Он опустил отчего-то глаза. Я окинул друга пристальным взглядом. Вроде как ничего особенного: добротный канадский пуховик, шапка из кролика, свитер, похожий на те, что носят рыбаки-норвеги, крупной такой вязки. Сильные руки и широкие плечи борца. Повзрослел, возмужал мой дружок, заматерел, что ли. И глаза… Вот глаза, определённо, абсолютно взрослые. И какие-то отстранённые. Но я сделал вид, что всё «пучком» и, как ни в чём не бывало, продолжил ни к чему особо не обязывающий трёп.
— А что за институт?
Богдан неопределённо помотал рукой:
— Так, по теплотехнике… Всё просто и бытово;. Последний семестр остался. Дотяну как-нибудь.
Я сделал вид, что не заметил, как приятель старательно выскальзывает из словесного захвата и пытается переменить тему. И задал следующий вопрос:
— А что Остапка, тоже поступил куда? Или при маме?
Богдан хохотнул, отпил добрый глоток и ответствовал:
— Остапчик наш забурел, поступил в Институт стран Азии и Африки… С первого захода, заметь! Так что мы возле него лишь в качестве бледной тени… Уже болтает на пару-тройке каких-то диковинных языков, специализируется, как говорит, по Ближнему Востоку.
Я покачал головой.
— Скоро буду беречь ладонь, которой с ним ручкался… Чтобы детям рассказывать, с какими людьми в детстве якшался их папа.
Мы расхохотались, некоторое напряжение, витавшее над мраморной столешницей с батареей кружек, спало.
— Сам-то где? Поступил, куда мечтал? Ракеты строить будешь? — Богдан бросил на меня весёлый, но пристальный взгляд. С помрачнел.
— Теперь уже вряд ли…
— Что так?
— Не сошёлся характерами с отраслью.
— А поконкретнее?
Я пожал плечами.
— С ректором да деканом повздорил и с неделю назад документы забрал.
Богдан поставил кружку на стол, потёр кончик носа, как он это всегда делал, когда был озадачен.
— И где учился хоть?
— Да в Бауманке. До середины третьего курса аж дотянул…
— Понял, что пошёл не туда, куда мечтал?
Я поморщился: врать не хотелось, а правду говорить так и вообще было тошно. Но передо мной был всё-таки друг детства… С которым мы действительно много пережили. И я ответил на прямоту:
— Богдан, ты меня поймёшь… Поступил я именно туда, куда хотел. Космонавтика для меня была всегда единственной и безраздельной любовью. Да и учился я если не на красный диплом, то уж на весьма хорошо… Без троек, в общем. Абсолютно. Но так жизнь сложилась, что приходится выбор делать: либо учиться и жить впроголодь, либо выживать более-менее, но без института. Выбор отвратительный с любой точки зрения. Помнишь, как-то нас Остап огорошил странным термином из любимых им шахмат: «цугцванг». Это когда любой ход, как ни крути, ведёт только ко всё более ухудшающейся ситуации. Вот я и попал в цугцванг своей жизни. И я свой выбор сделал. Нужно о маме заботиться, работать пойду, только вот немного разберусь с ситуацией. Главное теперь не прогадать в остальном.
Богдан глубоко задумался, слегка пригубляя терпкое чешское пиво, пальцы его бесцельно перебирали выпотрошенные панцири креветок на ветхозаветной тарелке с синей надписью «Общепит, Москва, 1956 год». Наконец он поднял на меня глаза:
— Я понимаю тебя… После того, что случилось с Владом, Федосье Булатовне нужно твоё крепкое плечо. Нам тоже было непросто первые годы… Тогда всё так завертелось, мы даже не смогли с тобой толком переговорить на эту темы, были по уши в своём горе. Но что с Владом, хоть как-то ситуация разъяснилась?
Я помотал головой.
— Ни слуху, ни духу… Ни тел, ни машины так и не обнаружили. Дело спустили на тормозах, да и сам помнишь, что за время было. Пропавших без вести как на войне, если не больше. Вот и смирились.
— Как и мы с мамой, — буркнул мой бывший сосед-белорус, отодвигая пиво. Огляделся по сторонам: вокруг нас томно гомонила наполненная сизым сигаретным дымом и людьми пивная. Богдан вдруг вгляделся куда-то, лицо его враз изменилось, словно он вдруг увидел призрака из прошлого, но уже через миг снова приняло своё сосредоточенно-спокойное выражение.
— Показалось, — махнул он рукой, потянулся за следующей кружкой. — Ты знаешь, Стас, мы потом долго с младшим продолжали начатое тогда расследование. Пытались переговорить с сослуживцами отца в Минске, его приятелями и знакомыми. Копались в его бумагах…
— И что? — заволновался я. Мне история со Степаном Алексеевичем тоже не давала покоя все эти годы. Больно уж мы тогда в неё погрузились. А если прибавить к этому детскую непосредственность и максимализм, то можно сказать, что она навсегда, наверное, в чём-то переформатировала наши мозги.
Богдан махнул рукой, пригубил пиво, уже слегка потеплевшее, что после зимнего морозца не ухудшало его вкусовые свойства.
—  Воз и ныне там. Никаких идей, что могло бы послужить причиной похищения или убийства человека. Отец был прямым, как палка, секретов хранить не умел, да и не имел их, по ходу. Всю жизнь занимался своим делом, и когда Стопарь рассказал нам о некоем незнакомце, встречавшимся с отцом незадолго до его гибели, мы с мамой сильно удивились. Ну, не вязалось это с образом папы, сложившимся в наших головах! Словно бы это была история про совсем другого человека. И там не менее, кто-то же и за что-то убил папу? И прихватил при этом его рабочий портфель? Да и та штуковина…
— Катализатор, — подсказал я, Богдан нетерпеливо кивнул.
— Во-во, он самый… Зачем-то он его прятал в гараже Отца Родного?
Я глубоко вздохнул и, взвешивая каждое слово, тихо сказал:
— Вас тогда в городе не было… В общем, Влад с Глебом поставили тот катализатор на Глебову машину, и «мерин» на ночных гонках сорвал небывалый по нашим меркам куш… А на следующую ночь машина с Владом и Глебом пропала. Такая вот последовательность событий.
— Значит, оба события взаимосвязаны? — посмотрел на меня в упор приятель. Я покачал головой.
— Сложно сказать. Видишь сам, в то лето у каждого оказалось по персональному горю, и нам некогда было, как прежде, встречаться и проводить «мозговые штурмы». Да и по сколько нам тогда было лет? Мне с Остапкой по одиннадцать, ты был двумя годами круче. Стопарь коблуху заканчивал, считай, лет семнадцать ему тогда стукнуло. Тоже мне, «следствие ведут Колобки»… Так и острили тогда, если помнишь. Некогда нам было факты сопоставлять, в домашние проблемы по уши погрузились. А ментам так и подавно не до наших бед было. С батей твоим всё быстро они для себя порешали. А Влад да Глеб… Нет тела — нет дела, как в их курмыше с облегчением говорят. Да что я, не мне тебя учить.
Богдан кивнул, соглашаясь, но видел я, что задумался он по полной о чём-то своём. Я не стал его тормошить, а отправился к буфету за новой порцией креветок и жетонами для пивных автоматов.
Когда я вернулся с парой пива и «пародией на раков», Богдан уже что-то энергично искал в маленькой записной книжке с кожаным переплётом. Дорогой вещи, к слову сказать, я в Москве насмотрелся на стильные вещи. Поставив пиво и креветок на стол, я проверил сдачу в бумажнике и затолкал его поглубже во внутренний карман пальто. Карманниками в те годы столица была особо богата, как после революции, да и в годы нэпа. 
Приятель наконец нашёл искомой и поднял на меня глаза.
— А знаешь, есть, похоже, смысл продолжить наши поиски, объединив эти два эпизода в одно дела, как говорят в ментовке. И есть человек, который нам поможет.
Я пристально посмотрел на него поверх пенной кружки.
— Я бы с удовольствием, да армия грозит. Нужно либо уезжать, либо что-то решать с медкомиссией. На следующий семестр если и не восстановлюсь в родном МФТИ, то поступлю в другой ВУЗ курс в курс… Но апрельский призыв грядёт.
Богдан отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.
— Наплюй. С этим как-нибудь порешаем. Главное: ты согласен продолжить наши детские игры в «бобров»?
Я вспомнил замечательный мультик с потешными бобрятами и хитрыми Раком и Щукой и невольно улыбнулся:
— А почему бы и нет? Только вот с работой нужно что-то решать. А то любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда.
— С этим не поспоришь, — легкомысленно махнул рукой приятель, — и с эти порешаем. Главное, что мы встретились. Остальное — приложится.
И мы с хрустальным звоном сдвинули пузатые кружки.

Глава 2. Умножая знания…

Одна голова — хорошо, а две — мутант.
Народная мудрость

Мама моя встретила мой уход из института весьма сдержанно. К слову сказать, мой выбор МФТИ её не всегда устраивал. Она мечтала о том, что я сделаю карьеру на каком-нибудь поприще, которое будет для меня более прибыльным, чем карьера инженера, пусть даже и в аэрокосмическом секторе экономики. Инженеры везде в то время были париями, невольно вспоминается реприза Райкина со словами, ушедшими в народ: «Товаровед как простой инженер!». И вот у мамы, наконец, появилась надежда, что её блудный сын теперь-то уж точно возьмётся за ум и в корне изменит свою жизнь. Тем более, что я честно привёл ей своё обоснование ухода: нам нужно на что-то жить. И вкрутил ещё пару слов об ответственности мужика за благосостояние семьи.
Мама, болезненно переживавшая мой разрыв с Галиной, теперь получила возможность полностью переключиться на мои новые заботы, такой уж она была замечательный человек. И тут же принялась искать мне подходящую работу поближе к дому. И с достойной зарплатой. А заодно предложила познакомить меня с дочкой своей приятельницы, преподавательницы начальных классов. Намекала, что её девочка — очень достойная для меня партия. Последние намёки я пропустил мимо ушей, а вот поиски работы всячески поощрял, а заодно и сам подключил к этому занятию всех своих московских приятелей, которых заимел за годы учёбы в столице в избытке.
Не отставал в этом вопросе и Богдан, с которым мы теперь регулярно созванивались. Точнее, звонил, по большей части, он сам в силу того, что домашнего телефона на той квартире, что он снимал, не было. Точнее, аппарат стоял, но работал только по городу, рачительная хозяйка отключила на всякий случай «восьмёрку», чтобы постояльцы случайно не наговорили на миллионы по междугородней или международной связи. Смешно? Нисколько, могу привести кучу подобных случаем. Болтали с Америкой, Сингапуром, Израилем, а потом втихомолку съезжали, оставляя хозяевам долги на десятки и сотни тысяч рублей!
Сотовая связь была ещё в зачатке и стоила неимоверно дорого, обменивались короткими фразами, похожими на шпионские пароли, типа «Ты где? Я здесь!». Или сообщениями, которые тоже чего-то там стоили, но меньше.
Так вот, Богдан звонил мне, и мы подолгу болтали о делах наших. Он реально принялся копать корни той давней истории, которая мною, например, уже почти забылась. Но наша случайная встреча что-то всколыхнула в памяти, какие-то тайные струны, а может быть взбунтовались неотреагированные в детстве комплексы. В общем, история меня затянула, к тому же мой друг действительно подыскал мне несколько вполне интригующих предложений по моему трудоустройству.
Я оказался перед выбором: работать за копейки, но подле родного дома или получать солидную зарплату, но каждое утро трястись на электричке в столицу. Для проформы посоветовавшись с мамой, которая, естественно, обеими руками была за первый вариант, я поехал на собеседование в одну столичную контору, где предлагали должность водителя-экспедитора. Права категории «ВС» я к тому времени получил по случаю и даже покатался немного на машинах московских приятелей, так что не сомневался, что с работай справлюсь. Однако перед тем, как отправиться к работодателю, я на всякий случай встретился с Отцом Родным и, конечно же, у него в гараже.
Дядя Коля Шемякин постарел как-то в одночасье после того, как жестокая судьба вырвала из рядов гаражного братства Железного Феликса. Случилось это уже на излёте девяностых, Феликс сменил работу вольного грузчика на бригадира оных на одном крупном оптовом складе, ходил прилично одетым и подчёркнуто вежливо раскланивался с соседями. Выпившим его практически не видели, но лёгкий флёр алкогольной зависимости витал подле него, как аромат ладана вокруг церковного амвона.
Однажды на склад Феликса совершили плановый наезд лихие люди из Люберец. Вышло взаимное недопонимание, пришлые невнятно захотели слишком многого, а Феликс встал грудью на защиту хозяйского имущества. Результат стычки был плачевным для обеих сторон: трое «люберецких» попали в реанимацию, где двое из них, кстати, и завершили путь земной, а дядя Феликс получил пару пуль как раз таки в грудь и был с почестями погребён на нашем маленьком и тихом кладбище. К чести хозяина склада, он не поскупился на организацию соответствующих обрядов и щедрую помощь семье погибшего грузчика, но Отец Родной практически осиротел. В гаражах поговаривали, что он втихомолку даже собирался наложить на себя руки от безысходности, но сил не хватило повеситься на буксирном тросе по причине похмельного состояния после поминок.

 — Экспедитором, значит, — Отец Родной задумчиво потёр нос ветошью, отчего на нём сразу же нарисовалась тёмная полоса. Я ткнул в неё пальцем, хозяин гаража глянул в осколок зеркала на верстаке, некоторое время разглядывал себя в некотором недоумении, потом решительно стёр мазутное пятно тыльной стороной ладони. — Экспедитором…
Он словно бы примерял заковыристое слово, пытался нащупать его вкус. Потом обернулся ко мне.
— А от меня чего хочешь, Станислав, Петров сын?
— Ну, уж не благословления, это точно, — съязвил я. Разговор как-то сразу не задался. То ли я не тот тон выбрал, то ли дядя Коля был не в духе.
— И всё-таки?
Я попытался собраться с мыслями, подобрать слова, но махнул на всё рукой.
— Дядя Коля, скажи, стоит ли идти на эту работу? Сам знаешь, времена какие нынче. А экспедитор — это, как-никак, материальная ответственность. Да и машину я профессионально до этого никогда не водил…
Дядя Коля почувствовал в моих словах намёк на какое-то примирение и ответил охотно, но взвешенно, тщательно подбирая слова:
— Машину ты водишь неплохо. Не ас, конечно, тут тебе, паря, до старшо;го твоего, Владика, как до Пекина… в общем, понимаешь. Город и область знаешь, человек ответственный, кое-что в этой жизни повидавший, хоть и молод. Что же касаемо ответственности, то тут всё от тебя зависит. Как себя поставишь, так с тобой и будут себя вести. Будешь принципиальным, дотошным в деталях, жадным да цифр и сумм, так никто и не облапошит. Побоятся, поверь моему жизненному опыту. Короче, не будь овцой, а то волки съедят. Хотя, это применимо по жизни где угодно. Прости, Стасик, ничего нового к тому, что заложили в тебя папка с мамкой, я добавить не могу. У каждого свой путь, своя карма и свои ошибки. Просто постарайся их поменьше совершать, и пусть будут они не столь фатальными, как ошибка твоего брата.
Я вздрогнул прошлое вдруг проступило лёгким муаром на обшитых вагонкой стенах чужого гаража. Я мотнул головой, прогоняя морок, попытался улыбнуться:
— Буду стараться, дядя Коля…
— Ты уж постарайся, мальчуган, — слабо улыбнулся бывший лётчик-истребитель. — Ты уж постарайся.
И отвернулся к верстаку, пряча вдруг повлажневшие глаза.

Максим Леонидович Ямщиков, более известный в гараже компании «Семь звёзд» под партийной кличкой «Оракул», бесцельно вертел в толстых, больше похожих на сардельки, нежели на отростки человеческих верхних конечностей, пальцах моё водительское удостоверение. Мне кажется, что если я отвернусь, он его даже понюхает: столько паталогического недоверия ко мне сквозило в каждом его жесте, ужимке, взгляде.
— Станислав, значит, — ни о чём изрёк наконец он. Я кивнул с наивозможнейшим уважением.
Об Оракуле в компании ходили легенды. Его боялся, по-моему, даже сам товарищ Хухуа, владелец и генеральный директор «Семи звёзд». Больше товарищ Хухуа, если верить местным сплетням, боялся только свою супругу, великолепную Асиду Шараметовну.
Оракулом Ямщикова прозвали за странную способность предсказывать неприятности каждому встречному-поперечному. А уж если вздорный завгар вдруг обозначал своему подчинённому выговор или, того хуже, увольнение, то можно было быть спокойным и даже биться об любой заклад: предсказание стопроцентно исполнится.
До личного общения с начальником автопарка компании я прошёл недельную стажировку на складе, успел покататься в качестве прикреплённого к опытному водителю экспедитора и даже для чего-то прошёл тест на полиграфе. Последнее, на мой взгляд, больше смахивало на фарс, но что поделать: работа была мне нужна.
И вот в качестве последней инстанции выступил легендарный Ямщиков.
Бросив удостоверение на стол, он снял очки и, подслеповато щурясь, потёр усталые веки.
— Значит, так, Станислав Петрович, лично у меня к тебе претензий нет. То, что с института соскочил, понимаю. Учёба нынче удовольствие дорогое. Что стажа нет — тоже простительно. Все когда-то с чего-то начинали. Было время, и я в первый раз вошёл в чужой гараж, сел за баранку самостоятельно, да…
Он прикрыл глаза, помолчал о чём-то своём. Потом бросил на меня неожиданно резкий и пронзительный, совершенно не соответствующий его шестидесяти годкам взгляд.
— Я всё могу простить, кроме двух вещей. Первое: машину нужно любить как свою девушку…. Запорешь аппарат — шкуру спущу, так и знай. И второе: не заявляйся в гараж «после вчерашнего»! Малейший запашок — вылетишь пинком под зад. Что там прописано в твоём трудовом договоре мне лично до фени. В моём контракте только два эти условия. С остальными рамсами пусть начальство разбирается. Если накосячишь, конечно. Иди уже, получай машину, выходи на линию.
Так я сел за руль старенького фольксвагена-«каравеллы», машины сколь поношенной, столь же и надёжной. Я развозил по торговым точкам ширпотреб из Китая и Сингапура, косметику из Польши, какие-то майки и кроссовки, спортивные костюмы и баночное пиво. На линию приходилось выходить с утра пораньше, поэтому я спешил на электричку уже к полшестого, а возвращался на раньше девяти вечера. Такой суровый режим не раз с неизбывной тоской заставлял меня вспоминать славный институт и замечательные моменты утренней неги в воскресное утро. В «Звёздах» приходилось порой кататься и по выходным, и по ночам и даже время от времени навещать соседние регионы.
Зато и платили от пуза, не скупясь. Когда я принёс маме первую получку, она от неожиданности даже села на диван. Потрясение было поистине великим, и я наслаждался им на протяжении получаса.
Глядя на вываленные мною на журнальный столик денежные купюры, мама озадаченно спросила:
— Стасик, а ты точно это заработал?
Чем привела меня в ступор. Хотя, её можно было понять: в последние годы мы жили более чем скромно, как и вся страна. И теперь могли, по крайней мере, позволить себе маленькие радости в виде сладостей для мамы или новых весенне-осенних ботинок для меня.
Через пару недель таких вот «покатушек» Оракул пригласил меня в диспетчерскую и бросил пред мои очи приказ. Я недоумённо воззрился на завгара:
— А что я сделал?
Оракул хмыкнул и буркнул:
—Я точно знаю, чего ты не сделал: не прочитал приказ. Видно, в твоём институте грамоте не обучали, тогда в двух словах донесу до твоих ушей смысл… Товарищу Хухуа нравится, как ты работаешь, и он, памятуя, что сменщика у тебя нет, разрешил тебе домашнее хранение вверенного автотранспорта.
Я опешил: машина отдавалась в полное моё пользование! О таком я даже и мечтать не смел, но Оракул не был бы тем, кем значился в табели о рангах конторы, если бы не добавил в мою бочку мёда свою ложку наигустейшего дёгтя.
— Лично я против такого либерализма к новобранцу, но товарищу генеральному директору, само собой, виднее. Иди уже, баловень судьбы…
Из диспетчерской я вылетел на крыльях счастья.

За всей этой суматохой трудоустройства и первыми рабочими днями я слегка упустил контроль ситуации, и когда однажды вечером позвонил Богдан, я даже расстроился: получалось, что, утраивая собственную жизнь, я отправил на задворки наше с ним расследование. Но что случилось — то случилось, и я окунулся в разговор как в омут с головой.
— Богдан, брат, ты уж прости, с этой новой работой…
На том конце Вселенной расхохотались.
— Что, совсем затормошил новичка старина Оракул?
Я чуть не поперхнулся:
— А откуда ты…
— От верблюда, — неожиданно сурово ответствовал приятель. — Слухами земля полнится. Высоко сижу, далеко гляжу. А если уж совсем честно, то это с моей протекции тебе позвонили. Максим Леонидович мне кое-чем обязан, да и «товарищ Хухуа» тоже. Так что пользуйся халявным автотранспортом в своё удовольствие.
Это было не только неожиданно, но и слегка тревожно. Получалось, что приятеля своего я не знал абсолютно! Что у него за дела с моими работодателями? Чем таким могут быть обязаны пацану, которому ещё нет и четверти века от роду, пожжённые торгаши, крученые и перекрученные снабженцы из нашего славного «созвездия»? Но я не стал задавать глупых вопросов, а сразу предложил встретиться. Богдан немедленно согласился, и мы договорились пересечься на следующий день в одном из баров на Таганке. На прощание друг детства интригующе добавил, что меня ждёт приятная встреча с прошлым. Каким именно, он объяснять не стал, да я и не интересовался. Должна же быть в этой жизни хоть какая-нибудь тайна, тем более — приятная.

— Всё совершенно не изменилось, — Богдан произнёс это с ноткой ностальгии и оглядел нашу с Владом комнату. Точнее, давно уже только мою. — Сколько здесь было говорено, всего перечитано… Честно говоря, даже и не думал, что когда-нибудь вернусь сюда.
Я хмыкнул.
— А что мешало? Адресок потерял?
Богдан пожал плечами.
— Сам не знаю. Когда уехали в Брест, скучал по нашим Электроуглям, этим невысоким зданиям, паркам… Даже по местной шпане скучал, с которой мяч гоняли на пустыре. Но там были новые заботы, другая школа. Сам знаешь, как это бывает на новом месте. Постепенно воспоминания ушли, к тому же здесь убили папу. Это не добавляет приятности городку, согласись.
Я кивнул.
— Ну, а потом, когда поступил в Москве? Это же в двух шагах. К тому же, есть телефон. Мог просто позвонить.
Богдан посмотрел на меня слегка удивлённо.
— Скажи на милость, а номер вам когда дали?
— В нулевом, — не чувствуя подвоха отреагировал я. И тут хе хлопнул себя по лбу. — Голова садовая! Ну, конечно же, откуда ты мог его знать! Прости, брат…
— Бывает, — улыбнулся приятель, и в этот момент раздался звонок в дверь.
— Иду-иду! — моментально отреагировала мама с кухни, где готовила нам удивительный обед: наши любимые чебуреки и кыстыбый . Но я опередил:
— Мам, я сам открою!
И бросился к двери. Звонок бесновался, и я поспешил открыть…
Передо мной с букетом громадных роз, удивительных в конце февраля, стоял… Остап! Некоторое время мы молча разглядывали друг друга, словно бы узнавая заново, а потом кореш детства произнёс буднично, словно бы мы только вчера расстались:
— Стас, цветы для Федосьи Булатовны, пусть поставит розы в воду, пока они с мороза не загнулись…
И мы обнялись…

Был Остап загорелый донельзя, что удивительно в нашем подмосковно-столичном климате, где большинство ходит подобно бледным немочам. В элегантном костюме, безупречно выглаженной сорочке, без галстука, зато с платком в нагрудном кармане-пистоне, он словно бы сошёл с плаката «Пей, сынок, томатный сок, будешь крепок и высок!».
Мы сидели напротив друг друга и не могли насмотреться. Оказалось, что мы скучаем гораздо сильнее по тем временам, чем нам всегда казалось. Да, Судьба развела нас по разным концам некогда громадной страны, но всеми своими помыслами мы оставались здесь, в этой комнатке с картами мира на стенах и шпалерами книг на потемневших полках. И в этом дворе, где под сенью высоченным, как нам тогда казалось, тополей и клёнов прошло наше относительно беззаботное детство.
— Откуда такой загар в Белоруссии? Или на «юга» катался? — поинтересовался я. Остап отмахнулся.
— Какие «юга» с моей учёбой? Живу от сессии до сессии, от лекции до семинара или коллоквиума. А на каникулах — практика. Если не гидом в автобусах «Интуриста» и других фирм, то на переговорах в МИДе или в посольствах. Постоянная языковая практика, дрессура по этикету, дипломатическому протоколу…
— Обалдеть, — только и смог выговорить я. Но с темы не соскочил. — И всё-таки про загар… Не юли, говори.
Остап вздохнул и произнёс под поощрительным взглядом старшего брата:
— Был переводчиком с делегацией в Иране. Почти месяц. А там поневоле загоришь
Я оглянулся на Богдана, тот воздел к потолку указательный палец, мол, «забурел командор». Я согласно кивнул.
— Ну, что ж, — подвёл я итог. — Мы снова вместе, мы живём практически бок о бок. И у нас есть общая цель: понять и найти. Понять, кто стоит за гибелью Степана Алексеевича, и куда пропал мой старший брат. Хоть и скупые, но исходные данные у нас есть, осталось разобраться с частностями…
— А это самое сложное, — подхватил Богдан на правах старшего. Он как-то быстро уловил ту волну, на которой мы общались в далёком детстве, и всем сразу стало комфортно, словно и не было позади этого десятка лет.
И мы погрузились, сами того не замечая, в атмосферу давней мрачной, но захватывающей истории.

Уже затемно, когда с улиц исчезли последние маршрутки мы подбили итог своеобразного мозгового штурма. По всему выходило, что Гранин-старший совершил некое прорывное изобретение ещё будучи в Минске. Откуда-то это стало известно «нехорошим» людям, которые сначала предложили Сергею Алексеевичу его продать, а потом стали угрожать его семье. Это побудило его покинуть Белоруссию и искать убежища в Подмосковье.
Здесь его на некоторое время оставили в покое, видимо, затерялись следы. Нужно понимать, что в те времена не было ещё всеобъемлющих баз данных, могучих серверов, многочисленных камер наружного наблюдения в городах, аэропортах и просто на улицах и у подъездов. Искать человека приходилось по старинке: выискивая следы в кассах аэропортов и вокзалов, опрашивая бесчисленное количество людей и под лупой рассматривая малейшие следы пребывания по всей громадной стране. Задача ещё та, но вполне по силам двум системам: спецслужбам государств, причем и нашим, и иноземным, и (как это не странно) организованной преступности.
Конечно, это может показаться странным: на кой бандитам чьи-то изобретения? У них и своих разборок хватает. Но тут стоит сразу принять во внимание, что бандитские группировки в те времена уже не гнушались ничем, на чём можно было заработать. И в «новые паханы» зачастую попадали бывшие райкомовские и комсомольские активисты, люди образованные и тем более опасные.
В ещё более неприятном варианте можно было рассматривать симбиоз этих двух с виду противоборствующих структур. Ведь не секрет, что разведки и контрразведки любого государства никогда не гнушались общения с различными продажными личностями, с самыми отвратительными представителями общества. И вот такое сотрудничество очень опасным.
Это словно бы объединил кто-то две совершенно противоположные по назначению базы данных и получил настолько полную картину мира, что отыскать в ней отдельно взятого человека уже не составило бы никакого труда, даже при отсутствии компьютеров. А они в то время уже были, хоть и не в столь большом количестве, как сегодня.
И сети были, хотя и в большинстве своём сугубо ведомственные. Ещё в 1990 году появился «Релком», у военных был «Исток». Газовики и нефтяники тоже разрабатывали свои коммуникации. А с появлением первых бирж это стало просто насущной необходимостью. Так что при наличии денег и связей можно было организовать слежку на весьма высоком уровне. К тому же, доступ ко всевозможным спецсредствам типа микрофонов прослушки, диктофонов и так далее был вполне себе свободным, достаточно было поехать на Горбушку и послоняться по рядам. Да и уволенных из органов спецов хватало. В общем, отца братьев всё-таки выследили. И в очередной раз попросили передать изобретение.
— Искали тот самый катализатор, который Влад присобачил к машине Глеба? — уточнил я. Богдан помотал головой.
— Вряд ли, хотя и его тоже. Железяка без технологии мало чего стоит. Есть, правда, так называемый «обратный инжиниринг»…
— Это как?
— Да просто, на самом деле: берётся некий предмет, разбирается на составляющие и полностью копируется. Вот и вся недолга;…
Его перебил Остап.
— Но это ничто без самой технологии производства, так, действующая модель. Не более.
— Поясни?
Остап усмехнулся.
— Самый простой: китайская электроника. Очень с виду похожая на японскую, даже играет и поёт. Только ломается и показатели акустики далеки от оригинала. Да почти любая китайская подделка этим страдает: от приёмников до кроссовок.
— Для справки, — вставил свои пять копеек Богдан, — чертежи автомата Калашникова импортные разведки спёрли ещё в конце сороковых годов. И производят его в куче стран типа того же Китая, Югославии, Болгарии и даже США. Но по качеству их изделия уступают наши ижевским автоматам в разы. Поскольку сама технология производства оказалась недоступной.
Я потёр подбородок.
— Выходит, что, даже похитив Влада и получив на руки катализатор, враг проблему не решил?
— Скажем так: решил на половину, — остановил мои восторги Остап. — У нег теперь образец. А где-то есть чертежи.
— Мальчики, — позвала нам мама из зала, — я вам постелила тут на диване и раскладушку поставила… Электрички до утра не будет, заночуете у нас, а по утру Стасик вас отвезёт в Москву, ему всё равно на работу…
Мы переглянулись. Что-то подсказывало нам, что ночь будет бессонной.


Глава 3. Умножаешь скорби

Потерять любимого человека — это страшно,
но еще страшнее так никогда его и не встретить.
Марк Леви, «Первый День»

После тех посиделок мы встречались постоянно. Обменивались тем, что удавалось по крохам выведать у правоохранительных органов, бывших бандитов, а теперь уважаемых предпринимателей, знакомых и знакомых тех знакомых, в открытых источниках информации (а Интернет теперь уже был общедоступен, хотя цены за трафик ещё кусались), везде, куда смогли дотянуться наши шаловливые ручки.
Мои приятели учились, а я истово работал, постоянно ожидая повестки в военкомат. Армии я не боялся, просто было жаль терять без толку два года жизни, причём в самом расцвете жизненных сил.
В компании мной были довольны, к концу марта — началу мая я стал там вполне самостоятельной единицей, и даже Оракул почти не имел ко мне претензий. «Почти» потому, что единственным человеком, к которому у него не было претензий абсолютно, был сам Максим Леонидович Ямщиков. Даже «товарищ» Хухуа» периодически получал от него на орехи. Но на фоне остальных работников обширного автопарка я смотрелся относительно нормально. У нас даже с некоторыми водителями сложились вполне приятельские отношения, хотя на дружбу к новым знакомым я не набивался.
По пятницам в дальнем уголке гаража ребята, особенно те, кто не был задействован на выходные, традиционно отмечали «День шофёра», сбрасывались на немудрящую закуску распивали «по маленькой», без фанатизма, настроения для, как они говорили. Играли в нарды на интерес, обсуждали баб и рыбалку, делились планами дальнейшей жизни.
Я в этих посиделках не участвовал или просто присутствовал. Выходных у меня почти не было, к тому же мы с братьями-белорусами были в постоянном поиске, и нужно было иметь для этого трезвую голову.
Освоился я и с машиной, а заодно в очередной раз убедился в правоте своего инструктора по вождению в автошколе, который утверждал, что можно и макаку обучить управлению автомобилем. Дайте только время и стимул. Времени у меня было — хоть отбавляй, да и со стимулом всё было в полном порядке.

Дома тоже всё текло относительно спокойно. Мама работала, проверяла тетрадки, бодалась с родителями и учениками, вбивая в тупые головы разумное, доброе, вечное. Её оболтусы были от своей учительницы без ума, руководство школы относилось лояльно к строптивой классной руководительнице, она в очередной раз стала в области учителем года, что укрепило мамин авторитет в обновившемся педагогическом коллективе, как обсадной цемент укрепляет стенки скважин.
Она скромно делала своё благое дело, воспитывала умниц и умников, вкладывала в их головы правильные идеи т не подозревала, что через пару лет новый министр образования России Андрей Фурсенко произнесёт ставную программной фразу: «Учителей нам много не нужно... Задача школы — вырастить грамотного потребителя... Недостатком же советской системы образования была попытка формировать человека — творца. Кроме того, математика убивает креативность... Я не изучал в школе высшую математику, и при этом не дурее других...»
И вся система образования, сложившаяся годами, покатится по наклонной вплоть до «болонской системы» обучения. Но это впереди, а пока на дворе стоял апрель второго года через две тысячи от рождества Христова.

Повестка пришла неожиданно в середине месяца, и я немедленно позвонил Богдану. Он просил, по возможности, извещать о подобных коллизиях. По такому случаю приятель приобрёл свой первый сотовый телефон, и теперь у нас имелась почти что полноценная дуплексная связь.
Богдан посоветовал «не пылить» и не поднимать панику, а сходить в военкомат и следовать «стандартной процедуре», а он пока поговорит, «с кем следует». В тот момент я даже и не задался вопросом, откуда у приезжего студента в столице России уже есть те, с кем следует решать определённые проблемы. Мне нужно было решать: идти служить Родине или уезжать куда подальше.
Сказать, что я совсем не думал о втором варианте, я не могу. Размышлял и не раз. Сам и на пару с мамой. Думали про Север, Архангельск и дядю Толю. Даже позвонили ему как-то по случаю Дня военно-морского флота. Поздравить и прозондировать обстановку. Дядька обрадовался звонку несказанно, сказал, что скучает по всем нам, что после «Курска»  всерьёз подумывает о береге и при случае переедет куда-нибудь поближе к нам. С одной стороны нас это обрадовало, с другой стало понятно, что там ловить нечего.
Вариант второй был проще и понятнее. Крым, родина мамы, многочисленная родня, приятели и знакомые. И тоже не всё так просто. От армии такая релокация спасала однозначно: как-никак, другая страна со своими законами, да и кто там будет искать отдельно взятого призывника? С другой стороны, опять-таки, другая страна, свои порядки, свой бардак, о котором маме писали её сёстры. Но, как говорится, из двух зол нужно выбирать меньшее. И я застыл, как тот Буриданов осёл между двумя кучками овса.

В общем, двинулся я в военкомат без внутреннего содрогания, но и без восторга. Просидел часы в длинных скорбных очередях в окружении остриженных наголо пацанов, прошёл мандатную комиссию и формально был направлен в десант. Сыграло роль моё увлечение единоборствами и многочисленные призы. Я уже ощущал на плечах лямки парашютной системы и даже вспомнил девиз «голубой пехоты», слова её основателя и десантного бога Василия Маргелова: «Никто кроме нас!»
Но всё обломила или, наоборот, поставила на свои места медицинская комиссия. Оказалось, что у меня плоскостопие! Банальное плоскостопие, о котором жаркими ночами мечтают тысячи потенциальных уклонистов! Как еог не разглядели на призывном пункте ещё в школе, я не понимаю, но тут даже не пришлось вмешивать «тяжелую артиллерию» в лице Богдановых знакомых.
Лысый эскулап в застиранном, некогда белом халате, скорбно глядя на меня поверх роговых очков, больше похожих на рыбий глаз, трагически изрёк:
— Ну, что Баков Станислав Петрович, повезло вам… Или не повезло, это уж ваше личное теперь к предмету отношение. Но армия вас не может принять в свои ряды. Вы годны только к нестроевой в военное время. Надеюсь, в ближайшее время такого не случится, и наши пути отныне разошлись. Можете быть свободны. Удачи на гражданке.

Я вышел из военкомата и набрал в ближайшем автомате номер Богдана. Он долго не отвечал, потом трубка томно выдохнула:
— Алло…
— Сам ты «алло», — огрызнулся я, всё ещё отходя от неожиданного известия. — Выбраковали меня…
— Щенков выбраковывают, — машинально поправил приятель, — а тебя комиссовали… Постой-постой… Как комиссовали? На каком основании?
— Встретимся – поговорим. На нашем месте через пару часов.
Я повесил трубку и вытер разом вспотевший лоб. Ну, и дела! Вспомнился отчего-то взгляд одного из призывников, ставшего невольным свидетелем моей «выбраковки». Не то, чтобы завистливый взгляд. Какой-то щенячий, жалкий, со скупой слезой. И глубоко трагичный. И мне вдруг стало тошно на душе за всех этих неприкаянных, которых стадом загоняют на «почётную» воинскую службу. Какой от них толк, если они идут туда из-под палки, заранее предвкушая издевательства дембелей и «черпаков», непосильные нормы физической подготовки и бездумное стояние на плацу? В случае войны это, в лучшем случае, окопное «мясо», в худшем — груз 200 в первые минуты боя. Войной, как и любым делом, должны заниматься профессионалы, и не потому, что им платит государство, а потому, что они будут делать своё дело осознанно, качественно и вдумчиво. Время показало, что тогда я был прав в своих размышлениях. Но в те годы это ничего не меняло.
Как бы то ни было, но армия миновала меня стороной, чему несказанно обрадовалась мама и моё начальство в конторе. Текучка была основательная, экономика поднималась с колен, и многие уходили в государственные компании или таковые с участием государства. Там не задерживали зарплату, хоть и платили не столь богато, там были пенсии и медстраховка.
Но мне некуда было спешить, зарплата меня вполне устраивала, о пенсии думать было, скажем так, рановато, а машина у подъезда и всегда под рукой, поездки, встречи с разными людьми… Что ещё нужно молодому человеку для полноценной жизни?

С Богданом мы пересеклись в небольшом кафе неподалёку от Большого театра. С некоторых пор оно стало местом наших «рабочих» встреч. Остап был на очередной практике, и распивать кофе нам предстояло вдвоём.
— Поздравляю, — взял быка за рога приятель. — Вот уж свезло так свезло…
Я недоумённо воззрился на него. Он поспешил пояснить.
— В данном случае это не о твоих отношениях с армией. Болезнь есть болезнь, хрен ли в этом хорошего? Я про совсем другое.
И вот тут я насторожился.
— Помнишь, я говорил, что никогда не заканчивал нашего самопального расследования? Так вот, после стольких лет наконец-то «воскрес» один из сослуживцев отца, точнее даже его подчинённый и написал мне, что у отца, кроме чертежей, была вполне себе полная технологическая карта устройства. Он готовился патентовать изобретение, а это, как ты сам понимаешь, весь пакет документов. Но ни в Подмосковье, ни в Бресте мы таких бумаг не нашли. Нет их. При всех наших переездах, сам понимаешь, в руках перебывало всё, до листочка. Ненужное выбрасывали, предварительно просматривая на предмет актуальности. Что-то сжигали, но не бездумно. Никаких папок, ничего подобного. Всё открыто, понятно и бесполезно.
Я задумчиво ковырялся в пирожном, бесцельно водя ложкой по блюдцу. И вдруг меня словно бы прошибло.
— Слушай, а если твой отец всё записал на дискету? Сохранил в электронном виде? Такое возможно?
Богдан «завис», взгляд его помутнел. Он, как я понял, даже и не предполагал такого варианта. Я ждал, потягивая «эспрессо». Наконец мой приятель выпал из ступора и изрёк:
— Это совсем другой коленкор, брат… Какая-то маленькая дискета или несколько…
Он капитально задумался. Я по-прежнему молчал. Странно, что мой друг, технарь до мозга костей, на предположил самого простого разрешения ситуации. Или у них там, в теплоконтроле, до сих пор не пользуются компьютерами? Странный институт, согласитесь… А может я чего-то не понимаю?
— Эй, — я пощёлкал пальцами перед его носом. — Ты здесь?
Он встряхнулся, глаза приобрели осмысленное выражение.
— Здесь, здесь, не сомневайся. Я вдруг понял, что теперь поиски принимают кардинально другое направление. Дискета… маленькая пластиковая дрянь, её можно уложить в книжку, в любую тару. И каталась она с нами между странами и городами столько лет! Чёрт возьми, почему я не предположил самого очевидного?
— Ну, в те времена не придавали такого значения всем этим компьютерным заморочкам, — попытался я оправдать Гранина-старшего. — Чем был тогда комп? Игрушкой, печатной машинкой. Кто-то, конечно, реально монтировал на нём телепрограммы, даже работал с базами данных. Но то — единицы. Откуда было нам, одиннадцатилетним пацанам было знать, что можно упаковать на эту пластиковую фитюшку информацию об изобретении мирового значения?
С этим было сложно не согласиться, и он только кивнул. Я усмехнулся про себя: удар он всё-таки пропустил. Мы же тогда были младше его аж на два года. Смешно.

Домой я вернулся только под вечер. Мама, предупреждённая заранее о том, что скорая мобилизация мне не грозит, уже приготовила праздничный ужин. Я наскоро умылся и прошёл к столу.
— Хорошо, что так вышло, — после первых охов и ахов, а также завязки собственно трапезы начала мама. — Служба службой, но сейчас вон опять на Кавказе заварушка… Лучше уж помогай стране в тылу.
 — Чем я и занимаюсь, — пришлось ответствовать, тщательно пережёвывая курочку, которую мама всегда изумительно готовила. Как, впрочем, и всё остальное. — Только не радует, что у меня плоскостопие. Какое-то чувство собственной ущербности, что ли:
— Не говори глупости, — в голосе мамы прорезался металл. — Жил ведь ты с этим как-то до медкомиссии? Вот и живи дальше. Многие проживали всю жизнь и не ведали о подобном.
Пришлось согласиться. Действительно, о чём это я? Молодой здоровый парень… А мама, тем временем, продолжала:
— Ты вот лучше время выбери и помоги Леночке, дочери Марии Степановны, разобрать антресоли. А то они как переехали в квартиру, так и всё руки у них не доходят порядок там навести.
Я вздрогнул: Мария Степановна была как раз той самой преподавательницей младших классов, дочку которой мама моя безуспешно прочила мне в невесты. И вот теперь она решила зайти с другой стороны. Отказываться было как-то не с руки, всё-таки просьба мамы. И я вяло поинтересовался:
— А где они поселились? Надеюсь, тащиться придётся не на другой конец города?
— Да хоть бы и на другой, подумаешь, дел-то! — всплеснула маленькими ручками мама. — Но могу тебя обрадовать: квартиру Марии Степановне дали в нашем доме. Ту самую, в которой жили Богдаша с Остапчиком. Последние два года она пустовала, прежние-то хозяева уехали на Севера, деньгу; зашибать. Вот РОНО и выделил жилплощадь девочкам…
Это радовало. По крайней мере, всё под боком. Действительно, чего это я? Там дел наверняка на полчаса, раскидаю коробки по местам и — домой. Зато вроде как отреагировал на мамину просьбу.
— Ладно, — нарочито нехотя буркнул я, накладывая себе очередную порцию курочки с картошкой. — Только если можно, то сегодня. У меня завтра поездка в Клин, а это на весь день. Пока то да сё, погрузка-выгрузка да ещё по городу мотаться. Позвони им и спроси, когда они дома будут.
Мама ту же вскочила из-за стола и бросилась к телефону:
— Конечно-конечно, Стасик, сейчас вот и позвоню.

— На-ка, вот это ещё принимай, — я осторожно достал с пыльных антресолей последний тюк, замотанный в какой-то древний платок. Лена, та самая учительская дочка, осторожно приняла у меня рухлядь и уложила на пол, предусмотрительно застеленный старыми газетами.
— Вроде как, последний.
Разборка антресолей, как я не старался, отняла у меня почти полтора часа времени, но я не особенно расстраивался по этому поводу. Леночка оказалась во-первых, весьма эрудированным и приятным собеседником, и, во-вторых, просто очень симпатичной девчонкой, про которых принято говорить «свой парень».
Мы как-то быстро сошлись на теме современного рока, перемыли кости всем отечественным и зарубежным исполнителям, потом она поставила CD-диск «Пинк Флойд», мою любимую «Обратную сторону Луны», и на такой вот высокой ноте мы занялись, наконец, тем, ради чего я и оказался в её квартире.
За полчаса вольного общения я узнал, что учится она в педагогическом (почему меня это не удивило?), до диплома остался год, практику уже проходила в школе и без ума от детишек (тут я вспомнил маму и позавидовал Леночкиной нервной организации), что отдыхать любит на Клязьме, читает Толстого и Грэхама Грина, не переносит авангард и обожает кошек.
Кошек у них в квартире было две: Муся и Буся, обе крупные, наверное, сибирская порода, очумевшие от вселенской любви к ним и от собственной безнаказанности. Они по очереди отметились у меня на коленях, пока мы, по обычаю, начинали знакомство с кофе. Потом ходили и обиженно мотали хвостами, когда я, балансируя на стремянке, подавал Лене многочисленные, оставшиеся от последних хозяев тюки.
Леночка протянула мне влажную тряпку:
— Стас, не сочти за труд, протри там, куда дотянешься… Здесь, похоже, лет десять не ступала рука человека…
Я хмыкнул и принялся за дело. Насколько это возможно, я протянул руку вглубь антресолей и принялся водить салфеткой по стенам и самой полке. И вдруг наткнулся на что-то. Ещё намного привстав, я извлёк из дальнего угла антресоли небольшой квадратный свёрток. В голове словно шибанула молния, но я отогнал шальную мысль… Осторожно спустился с лестницы и посмотрел на находку.
— Что это? — Лена заглянула мне через плечо, а я уже разворачивал обрывок газеты «Гудок», в который были завёрнуты три синие пластиковые дискеты на полтора мегабайта каждая.
«Так не бывает!» — пробудился скептик в моей голове. Но дискеты лежали на ладони совершенно материально и осязаемо.
— Надеюсь, то, что я думаю, — я обернулся к хозяйке квартиры. — Можно позвонить?
— Конечно, телефон в прихожей…
А я уже спешил к аппарату. Набрав Богдана, я опасался, что он на занятиях, но он ответил практически сразу:
— Слушаю…
— Слушай, слушай, — злорадным полушёпотом вещал я. — Я нашёл их.
— Нашёл… кого? — слегка ошалел от моего напора друг.
— Кого-кого… Дискеты на антресолях в вашей бывшей квартире, вот кого. Надеюсь, что на них то, что все ищут. Иначе зачем бы было их прятать так далеко.
Некоторое время трубка молчала, что, учитывая стоимость минуты разговора, означала глубокую работу мысли моего собеседника. Наконец Богдан отмер.
— Ты смотрел их?
Я хохотнул, оглянулся на дверь в комнаты.
— А у меня есть компьютер? — поинтересовался с наивозможнейшей язвительностью. Теперь уже хмыкнул Богдан.
— Хорошо. Давай сегодня вечером встретимся у меня,
— Замётано. В семь устроит?
— Вполне.
— Тогда до вечера.
Я положил трубку и отправился в зал. Лена сидела за столом и рассматривала синие квадратики дискет. Я присел напротив.
— Чьё это? — она посмотрела мне в глаза.
— Они остались от прежних хозяев, но не тех, что перед вами, а тех, что ещё и до них. Здесь жили мои друзья, а эти дискеты, судя по всему, на антресоли положил их отец.
— Тот, которого убили?
— Он самый.
— На них что-то важное?
— Да кто ж теперь знает? — искренне ответил я. — Может, какие-то расчёты, а может и ч\нечто важное. Сейчас пойду, умоюсь, а то весь в пыли, и поеду к Богдану, тому самому приятелю, что здесь когда-то жил. Там и посмотрим, что к чему.
— Можно с тобой? — бесхитростно спросила она. И я почему-то согласно кивнул. Она обрадовано захлопала в ладоши.
— Тогда собирайся, — как можно строже сказал я, — через полчаса жду тебя возле машины.

Богдан задумчиво потёр лоб.
— Я, конечно, не инженер, но, похоже, это то самое, что искали неизвестные. Какие-то описания, что-то вроде технологических карт. Чертежи, в конце концов… Документы. Везунчик ты, Стас, с этим не поспоришь.
Мы втроём сидели возле компьютера и рассматривали распечатки файлов с дискет. Тому, что я заявился с подружкой, приятель мой даже и не удивился, настолько он был поглощён ожиданием финала поисков. Лена, к слову сказать, быстро вписалась в наш маленький коллектив, по дороге я рассказал ей вкратце историю отца Богдана, она слушала, не перебивая, и только в конце сказала:
— Трагичная история. Я слышала сплетни во дворе, но теперь понимаю, как всё это было далеко от действительности.
И вот теперь мы сидели с кучей документов на руках и ума не могли приложить, куда это всё девать.
— Может, передать в ФСБ? — предложила Лена. Богдан посмотрел на неё как-то странно, но согласно кивнул.
— Как вариант. Вполне возможно, что здесь скрыта какая-то важная для государства тайна. В девяностые до этого мало кому было дело, а теперь кто знает?
— С другой стороны, — подхватил я тему, — это может быть интересно вполне узкому кругу специалистов, например, в автопромышленности.
— А ты там кого-то знаешь? — ехидно поинтересовался приятель.
— Как и ты кого-то в ФСБ, — парировал я. Он задумался, искоса поглядывая на Лену. Потом подбил итог:
— Есть у меня приятель, а у него — сейф. Положим пока туда. До поры. Пока не придумаем, с кем нам иметь дело по этому поводу. Я через неделю уезжаю на преддипломную практику, вернусь — решим, что да как. И… спасибо вам, ребята. В любом случае, это память об отце.
Мы с Леной переглянулись и кивнули.

Незаметно пролетел апрель, за ним и май… Наступило душное московское лето. Для меня дни летели со скоростью курьерского поезда! Я мотался по всему Подмосковью, дела у «товарища Хухуа» шли лучше не куда, работы было невпроворот.
В свободное время, буде такое выпадало, я гулял с Леной по паркам и улицам столицы, ездили на её любимую Клязьму, загорали на живописных берегах водохранилища. На радость нашим мамам, которым казалось, что они вполне себе успешно обустроили нашу личную жизнь.
Мы же просто дружили. Я уже говорил, что Лена была своим в доску «парнем», с ней можно было обсуждать любые темы, а что там вбили себе в голову наши родительницы, нам было по боку.
В конце июня Лена уехала до конца лета к бабушке на Алтай, как делала каждое лето. Такая вот была семейная традиция. И я остался коротать свободное время в одиночестве. Радовало одно, что у Богдана вот-вот должна была закончиться преддипломная практика, и наши встречи должны были возобновиться. А пока работа не давала мне времени для тоски, а возможность побыть в одиночестве рассматривалась мной как дар небес.

Всё закончилось в одночасье полуночным звонком Остапа.
Я зашлёпал босиком в коридор и поднял трубку:
— Кого там среди ночи…
— Это я, Стас… Богдан погиб, похороны завтра. Приезжай на Новодевичье в полдень. Мама уже прилетела.
Я выронил трубку, в которой тоскливо звучали короткие гудки.


Глава 4. Осенний марафон

Жизнь мертвых находится в памяти живых
Марк Туллий Цицерон

Над Новодевичьим кладбищем трижды прозвучал прощальный салют… Пятеро солдат в парадке вскинули карабины к плечу и чётким шагом двинулись по тенистой аллее прочь.
Я обернулся в Остапу, стоявшему чуть поодаль и подозрительно шмыгающему носом.
— Откуда военные? Я чего-то не понимаю, или только в институте Богдана так провожают в последний путь студентов?
Остап покосился на Наталью Ивановну, которую поддерживал под локоть статный мужчина явно военной выправки, но в штатском, и тоже вполголоса ответил:
— Какой институт? Богдан год назад закончил Академию ФСБ, в апреле его отправили в командировку, на Кавказ… Там он и погиб. При исполнении, так сказать. Разве ты не знал?
Я не знал. Оказывается, я вообще многого не знал и не знаю. Сначала секреты Гранина-старшего, за которые поплатился жизнью он сам и прихватил с собой в Неведомое моего старшего брата. Теперь Богдан, студент-теплотехник, на поверку оказывается штатным сотрудником спецслужбы. То-то он так на меня посмотрел, когда я предложил передать дискеты его отца в Федеральную службу безопасности. Ну и идиотом же я, наверное, выглядел тогда в его глазах… Как это называется, когда профессия накладывает отпечаток на личность? Профессиональная деформация, кажется? Ну-ну…
На поминки я не поехал. Знакомых вокруг не было, я сказал дежурные слова соболезнования маме Богдана, при этом её суровый сопровождающий как-то так особенно цепко глянул на меня. Словно за секунду вырубил мой профиль в мраморе. У меня по спине поползли мурашки, и я невольно вздрогнул. С подобными людьми мне до сей поры дела иметь не приходилось.
Договорившись с Остапом о созвоне, я покинул малогостеприимное, хоть и тихое место. Настроение было муторное. Ещё накануне я мечтал, как мы с Богданом и Остапкой продолжим наше расследование, может, и какие-то следы Влада отыщутся так же, как отыскались эти дискеты… Я, конечно, вслух этого никому не говорил, но надежда всколыхнулась во мне с новой силой. И вдруг такое. Сказать, что я был в потрясении, это значит не сказать ничего.
Заведя свою «каравеллу», я покатил на склад, чтобы не оставаться одному хотя бы первые пару часов. На душе кошки скребли, голова гудела. Я машинально контролировал автомобильный поток и дорожную обстановку, но мысли копошились в мозгу самые скверные.
Наверное, поэтому я не сразу заметил в зеркало заднего вида, что за мной неотступно, от самого кладбища, следует неприметная «тойота», по-моему, старенькая «Королла»-универсал. Сколько человек в салоне, и кто за рулём, рассмотреть было невозможно: стёкла в машине были тонированы до негритянской черноты, хотя, насколько мне помнится, такое запрещено правилами. Но кому надо, все эти правила нарушали на щелчок пальцев. Особенно грешили этим представители народов Северного Кавказа.
Этих джигитов в потоке можно было сразу отличить либо по таким вот наглухо зачернённым окнам, либо по низкой посадке особо любимой в тех кругах «девятки». Ездили эти ухари так, словно перед ними был не московский проспект, а дорога в соплеменных горах от аула до аула. Инспектора их не останавливали, ибо было бесполезно, только настроение портить. Время от времени возникал какой-нибудь реальный скандал, тогда и штрафовали всех огулом, где только могли достать.
Шутки шутками, но «Королла» плотно сидела на хвосте именно у меня. Я, конечно, не каскадёр и не гонщик, но фильмов насмотрелся достаточно. И решил проверить свои подозрения.
Несколько раз я бессмысленно поворачивал то направо, то налево, однажды даже заехал в незнакомый дворик, откуда пришлось выбираться задом, настолько он был плотно заставлен автомобилями местных обитателей. И чужая машина послушно совершала вслед за мной все эти хаотичные дорожные эволюции.
Поняв, что отрываться от этих ухарей бессмысленно, я покатил на работу, одновременно прокручивая в голове, кто бы это мог быть. Заехав на складской двор, я бросил машину и направился было в столовую, но меня перехватил вездесущий Оракул и, придержав за рукав рубахи, продышал в ухо:
— Баков, тебя к себе вызывает Качу Томашевич. Что ты опять натворил?
Я хотел было обидеться на «опять», тем более что косяков за собой не помнил, но сам вызов на ковёр к «товарищу Хухуа» был столь неожиданным событием, что я только спросил:
— Давно вызывал-то?
— Да уж с полчаса. Так что поспешай, — успокоил меня начальник.
Я вздохнул и направился в сторону административного корпуса.

— Вызывали, Качу Томашевич? — чуть приоткрыл я дверь в начальственный кабинет.
«Товарищ Хухуа» оторвался от бумаг на столе (транспортных накладных, как их распознал я) и приглашающе помахал рукой:
— Давай-давай, товарищ Баков, проходи, пожалуйста! Присаживайся.
Вот за такое обращение ко всем «товарищ» наш генеральный директор и получил столь уважительное прозвище. Качу Томашевича, кстати, никто промеж собой и не называл иначе. По отчеству только при личном общении. Но при этом директора все любили и уважали. И побаивались его супругу и совладелицу компании так же, как генеральный.
Я присел на краешек стула у совещательного стола и положил руки на зелёное, местами даже протёртое множеством локтей сукно. Внимательно уставился на «товарища Хухуа», всем своим видом выражая готовность к немедленному исполнению любого приказа, как он и любил. Это была, наверное, единственная слабость нашего генерального: директор бескорыстно любил власть. Но слабость сию ему прощали.
«Товарищ Хухуа» порылся в кармане, достал какой-то брелок с ключом и швырнул его мне по сукну. Я ловко перехватил ключ и уставился на него в недоумении.
— Владей, — гордо откинулся на спинку богатого кресла в стиле одного из Людовиков гендиректор.
— Что это? — на всякий случай спросил я.
— Новая машина, дарагой, — самодовольно ухмыльнулся «товарищ Хухуа». — Вчера получили, однако. Сам Ора… тьфу ты, дьявол, товарищ Ямщиков за тебя хорошие слова говорил. Форд-Транзит, понимаешь, это тебе не сраная «каравелла» десятилетней давности. Работай на здоровье, товарищ Баков!
Он улыбнулся ещё шире, в я перевёл глаза на брелок с узнаваемой эмблемкой.
— Спасибо, Качу Томашевич! От всей души… Спасибо.
Я поднялся, начальник пожал мне руку, и я уже было собрался покинуть кабинет, как он окликнул меня:
— Э, дарагой товарищ Баков, не спеши, я ещё не договорил.
Я поспешно уселся обратно и преданно воззрился на руководство.
«Товарищ Хухуа» нырнул куда-то под столешницу, покопался в обширных ящиках рабочего стола из того же гарнитура, что и роскошное кресло, и извлёк на свет Божий какую-то коробочку и так же двинул её ко мне по столу.
— Это тоже тебе. Только не болтай попусту, симка там корпоративная.
Я узнал «Моторолу» на картинке и толкнул аппарат обратно.
Генеральный озадаченно уставился на меня.
— Э-э-э, не хочешь мобилу на халяву? Странный ты парень, Баков, однако… В первый раз вижу, чтобы от мобильника отказывались вот так, запросто.
Я пожал плечами.
— Обоснуй, э? — не отставал «товарищ Хухуа». Я вздохнул.
— Качу Томашевич, меня и так из дому вытаскивают вне зависимости, день на дворе или ночь… И теперь и в сортире или в постели любимой девушки будут доставать. А оно мне надо?
Генеральный посмотрел на меня уважительно.
— Понимаю, э… Молодой, горячий… Свободы хочешь, да? Ладно, побудь свободным.
Он небрежно смахнул телефон в ящик стола, достал оттуда другую коробочку и протянул мне. Слово «Моторола» присутствовало и на ней.
— Это что? — поинтересовался я осторожно.
— Пейджер! — гордо вскинул голову «товарищ Хухуа». — У нас, спасибо моей супруге, теперь новая, как это… ах, да, корпоративная политика, вот! Отныне каждый сотрудник транспортного отдела должен быть на связи двадцать четыре часа в сутки, понятно, а?
Я обречённо кивнул:
— Согласен на мобилу, — и вернул пейджер.
«Товарищ Хухуа» ловко поменял коробочки, и когда я уже собирался уходить, прижимая к груди дорогую игрушку, неожиданно бросил вслед повторно:
— Обоснуй, э? Не хотел же, вроде?
Я обернулся.
— Вы же всё равно достанете, хоть по мобиле, хоть по пейджингу. Так по телефону я хоть поначалу послать могу к такой-то матери, хоть и поеду потом. А есть ли смысл материть пейджер?
— Логично, молодец! — восхитился гендиректор.
Я попрощался и покинул гостеприимный кабинет.

В тот день я добрался до дома на новой машине без «хвоста». То ли им надоело колесить за мной по столице, то ли они ожидали «каравеллу», а я уехал на «транзите», чем сбил их с толку — Бог весть. Только по пути домой обошлось без приключений.
Заканчивался один из самых тяжёлых дней в моей жизни, день откровений и ломки шаблонов, день, когда обрушилась вся моя картина окружающего мира! Я хотел позвонить Остапу, но вдруг вспомнил, что не знаю номера телефона на квартире, где он поселился. Или общаги, в которой обитает. Что я вообще о нём, как и о его старшем брате, практически ничего не знаю! И это при том, что мы год прожили бок о бок, вместе играли и дрались с гопниками, читали одни и те же книги, мечтали об одном и том же.
Вот здесь, кстати, я, возможно, и ошибаюсь. Действительно ли мы мечтали об одном? Как Богдан оказался в фээсбэшной Академии? Ведь он — гражданин другой страны, Белоруссии, или братья успели принять российское гражданство? И Остапка поступил в не самый слабый ВУЗ. Тоже где-то параллельная профессия, если вглядеться. Эх, братья-акробаты, не души у вас, а сплошные потёмки. Хоть и братьями мы называли друг друга и друзьями считали, на поверку выяснилось, что водили вы меня коллективно за нос. Такой вот семейный подряд.
Но я вдруг поймал себя на мысли, что вовсе на них не обижаюсь и даже не сержусь. Только стыла в сердце боль утраты и скорбь по ушедшему Богдану. И война, как оказалось, не где-то там, а уже у нас на задворках столицы, а у кого-то даже дома. Кому не повезло…

За квартал от дома я остановился, заскочил в магазин и прикупил бутылку дагестанского коньяка. Поставив машину, я на всякий случай огляделся и, не заметив ничего подозрительного, скользнул в подъезд.
Дома я поставил коньяк на стол в гостиной и пошёл в ванную, а когда вернулся, мама уже накрыла немудрящий ужин и поставила напротив моего традиционного стула рюмку. Я молча достал из серванта вторую и поставил возле её тарелки. Она удивлённо приподняла брови.
— Что празднуем? — в её голосе просквозил лёгкий сарказм. Но мне было не до того.
— Сегодня Богдана похоронили, — коротко бросил я, сворачивая одним движением «головку» коньячной бутылке. Мама коротко охнула и опустилась на стул.
Я расплескал нам по полрюмки, махнул, не чокаясь. Мама пригубила и вопросительно уставилась на меня. И я стал говорить. О Владе и Гранине-старшем, о наших поисках убийц отца братьев и находке Влада в гараже Отца Родного. О дискетах и чертежах. О странном поведении Богдана, скрывавшего свой истинный род занятий. О том, что произошло сегодня на Новодевичьем.
Мама слушала и тихо плакала. А я не знал, скрипеть ли зубами в бессильной злобе на судьбу или, как в детстве, самому расплакаться у неё на худеньком плече.
На улице стоял конец июля второго года нового века…

Лето прошло в заботах и работах. Остап, как оказалось, улетел с Натальей Ивановной домой, в Брест, на каникулы. Я его понимал: в такой ситуации оставлять мать одну было нежелательно. Лена всё ещё болталась где-то в горах Алтая, и мне никто не мешал исполнять свои повседневные производственные обязанности.
На работе я оказался на хорошем счету, даже старожилы-водители теперь держали меня за «своего парня», хотя я по-прежнему не хороводится с ними на «день шофёра», хотя и проставлялся регулярно по этому поводу.
Машина была великолепна, не катилась — летела над асфальтом. Двигатель, стосильный дизель, не гудел, а урчал под капотом, как маленький тигрёнок! В отличие от отечественных полуторок «американец» оказался на удивление живуч, прост в обслуживании и неприхотлив к качеству топлива. Ну, насколько это вообще возможно в нашей стране.
Я разъезжал по Москве и Подмосковью, пару раз летал даже до Ростова и Самары, в общем, жал в кабине, которую обустроил практически на все случаи жизни. То, что машина была в моём непрерывном пользовании, сыграло на пользу: я заботился о ней, как о личном автомобиле, холил и лелеял, старался вовремя проходить техобслуживание и профилактический осмотр, чем вызвал заметное уважение у механиков, и даже Оракул, в очередной раз отыскав меня на смотровой яме, о чём-то посудачил с Потаповым, главным механиком гаража, и одобрительно потрепал меня по плечу, что в его исполнении означало высшую похвалу.
 Дома тоже всё было в полном порядке. Теперь, когда я стал прилично зарабатывать, наш быт наладился, холодильник был постоянно полон, и мама, наконец-то, перестала журить меня за то, что я покинул стены института.
Временами я тоже жалел о своих студенческих деньках, скучал по математике и физике и подумывал о том, чтобы со временем восстановиться на факультете. А ещё я пристрастился к программированию…

Основы компьютерной грамотности нам, естественно, давали в Бауманке, причём, в большом объёме. Это и понятно: машинное проектирование шагало по планете, и аэрокосмическая отрасль была тут в первых рядах. Другое дело, что иметь комп дома было для меня накладно. Хотя мечта такая была, и я думал о том времени, когда смогу её осуществить.
И вот в самом конце августа, получив очередную премию и внеочередные поощрительные выплаты за переработку, я, посоветовавшись с мамой, пошёл в компьютерный салон и приобрёл свой первый персональный компьютер, «пентиум» самой распоследней модели с жидкокристаллическим семнадцатидюймовым монитором! И мир заиграл новыми красками…
Теперь после работы я не зависал с мужиками за нардами, а спешил домой, чтобы в полной мере насладиться возможностями своего нового приобретения и заманухами Интернета, который значительно расширил мой кругозор.
Быстро поняв, что Всемирная Паутина — глобальная помойка, в которой при умело поставленном вопросе отыскать можно практически всё, я занялся целенаправленными поисками всего, что могло иметь хоть какое-то отношение к изобретению Степана Алексеевича Гранина и судьбе его сына, Богдана. А заодно я раз за разом забивал в поисковую строку данные Влада в надежде найти хотя бы эфемерный след его пребывания в мировом эфире.
Но то ли я был пока ещё слабым «юзером», то ли информация была не в общем доступе, мне так и не удалось поначалу отыскать вожделенную «нить Ариадны», чтобы разобраться в лабиринте фактов и лжи, в который я невольно попал.
И однажды мне был знак, что усилия мои не остаются незамеченными. Случилось это в середине сентября, вернулась с предгорий Алтая Леночка и тут же погрузилась в пучину учёбы… Выпускной курс, однако. Мама вернулась к своим любимым и не очень ученикам. Дома в тот день я был один и, как всегда в свободное время, висел в Интернете. Как вдруг в дверь позвонили.
Я натянул тапочки и неторопливо подался в прихожую, открывать. Повозившись со стареньким замком, я распахнул дверь и увидел перед собой одетого в элегантный серы костюм мужчину.
Он слегка улыбнулся мне, хотя глаза его буквально раздели меня за долю секунды. Между лопаток мгновенно поселился предательский холодок.
— Станислав Петрович Гранин? — проворковал пришелец неожиданно мягким голосом.
— Да, — сдавленно просипел я. Незнакомец кивнул.
— Капитан Аксёнов, федеральная служба безопасности… Могу войти?
Махнув перед моим носом служебной книжицей со щитом и мечом на развороте, он, не дожидаясь моего ответа, скользнул в комнату мимо моего парализованного увиденным тела. Я поковылял следом.
Гость по-хозяйски прошёл в зал, опустился на стул у окна, огляделся. Я молчал.
— У нашего ведомства есть к вам пара вопросов, товарищ Баков. Мы проедем в управление, или вы готовы ответить на них здесь?
Вспомнилось отчего-то легендарное «Будете у нас на Колыме — заходите!»…
— Лучше здесь, — понятливо ответил я. Капитан Аксёнов слегка кивнул.
— Тогда вопрос первый: в каких отношениях вы были с Граниным Станиславом Степановичем? Вам знакомо это имя?
Я утвердительно мотнул головой. Как-будто им неизвестно это…
И ответил:
— Богдан был моим другом. Какое-то время мы жили по соседству, потом после того, как их отца зарезали, Остап с Богданом… Остап — младший брат Богдана, — зачем-то стал пояснять я, но гость только благожелательно кивал, —они с мамой вернулись в Белоруссию. На какое-то время мы потерялись. Снова встретились этой зимой, в феврале. Как-то так.
Капитан Аксёнов слегка повернул голову и усмотрел в приоткрытой двери работающий компьютер на моём столе.
— Вы знали, Станислав Петрович, чем занимался ваш друг? — прозвучал второй вопрос. Я пожал плечами.
— Он говорил мне, что учится в институте на теплотехника.
— И что думаете о нём теперь, после летних событий?
— Уж не знаю, что и думать, — абсолютно честно ответил я. — Остап сказал мне на похоронах, что его брат был офицером ФСБ и погиб при исполнении… И этот салют, воинские почести. У меня не было оснований не верить Остапу. Он вообще не склонен врать по жизни.
Казалось, что мой ответ опять удовлетворил контрразведчика. Мгновение подумав, он слегка прищурился, словно старался заглянуть мне в душу, и задал последний вопрос.
— Зачем вы собираете в Интернете материалы о Богдане Гранине?
Я смешался… Сказать правду? А какую? Что мы тут самостоятельно следствие затеяли по поводу промышленного шпионажа и исчезновения моего Влада? Про изобретение Гранина-старшего? Так им, вероятно, и так всё известно…Дискеты Богдан наверняка передал по команде, разве могло быть иначе.
Неожиданно для себя я начал рассказывать.

Контрразведчик оказался прекрасным слушателем. За те полчаса, что я извергал свой монолог, он тонкими наводящими вопросами выудил у меня столько всего, о существовании чего в своей памяти я и не предполагал, что хватило бы на приличный авантюрный роман!
Когда я, уставший и потный, замолк, капитан ободряюще улыбнулся и произнёс, словно извиняясь:
— Вы уж простите, Станислав Петрович, что пришлось подвергнуть вас такой экзекуции, но ситуация, в самом эпицентре которой вы оказались, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Вы не ошиблись: смерть товарища Гранина и исчезновение вашего брата — звенья одной цепи. Но прежде, чем мы расстанемся, я настоятельно рекомендую вам оставить несанкционированные копания в Паутине. Это может плохо для вас закончиться. Сегодня к вам пришёл я, могут прийти и другие, не столь благодушно настроенные господа. И будут задавать совсем другие вопросы. За сим откланяюсь… Честь имею!
Он поднялся и направился к двери. Я следовал за ним, как зомби. На пороге капитан Аксёнов вдруг обезоруживающе улыбнулся и бросил:
— Да не волнуйтесь вы так, Станислав. Ситуация у нас под контролем. Знаете, как острят в нашем ведомстве? Если вы пока ещё на свободе, то это не ваша заслуга, а наша недоработка. Так что будем жить, как говаривал герой одного популярного военного фильма .
Он похлопал меня по плечу и легко сбежал по лестнице. Хлопнула подъездная дверь, а я ещё некоторое время, разинув рот, на пороге своей квартиры. Отчего-то вспомнилась другая фраза из теперь уже американского боевика: «Большой Брат видит тебя!».
И на душе стало муторно.

Не знаю, как долго б я отходил от этой встречи, если бы не Леночка. Как-то так получилось, что у неё наладилась учёба, систематизировалось расписание, и мы теперь могли корректировать наше общее свободное время и с приятностью проводить его в походах в кино и прогулках в парке. А там уже открылся театральный сезон, а моя соседка оказалась завзятой театралкой.
Я тоже был не чужд страсти по театру, любил оперетту и драму. Мы старались не пропустить ни одной премьеры, благо, что одна из бывших учениц Марии Степановны служила, как та по-старомодному выражалась, в театральной кассе. И билеты почти всегда были нам гарантированы.

Случилось это в октябре, во второй его половине. Однажды вечером, когда я по своей привычке сидел дома за компьютером, к нам с мамой буквально ввалилась Леночка и торжественно положила передо мной на обеденный стол два ярких билета-приглашения.
— Что это? — осторожно поинтересовался я. Она лукаво посмотрела мне в глаза и рассмеялась.
— Самое модное, что есть на сегодня в театральной среде… Ты же любишь Каверина? Помнишь, сам говорил. И часто повторял фразу оттуда: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Ведь так?
— Люблю, я и не спорю.
Меня вдруг осенило:
— «Норд-Ост», новый мюзикл, на Дубровке… Второй сезон идёт, а билетов не достать… Неужели?
Лена гордо задрала подбородок.
— Идём завтра. И никаких возражений, я за эти билеты сама готова была любого зашибить…
Я обнял её за плечи:
— Ради «Двух капитанов» готов выполнить любое твоё желание…
Девушка посмотрела мне в глаза неожиданно серьёзно.
— Так уж и любое?
Я твёрдо кивнул.
— Любое-любое?
Я подтвердил. Она как-то по-взрослому присмотрелась ко мне и сказала:
— Я подумаю над этим завтра .

А на завтра меня осадил Оракул:
— Отправляешься в Тверь, срочная поставка.
— Но, товарищ Ямщиков! — взмолился было я, но суровый завгар пресёк мои возражения резким взмахом руки:
— Да, я начальник гаража. И — точка. Сказано: поедешь — и поедешь. А то у одного кошка заболела, у второго Жучка окотилась, третий не может «после вчерашнего». И только товарищ Ямщиков может по холке от Самого регулярно получать. Всё, я сказал.
И он величественно удалился из зоны техосмотра. Я достал из кармана сотовый и набрал Леночку…

Были и сопли, и слёзы, да и мне самому невероятно хотелось попасть на этот спектакль, но спорить с Оракулом… Я скорее уж себе ухо отъем. Так я и сказал своей подружке. В конце концов она согласилась. Но заявила, что без меня не пойдёт, лучше кому-нибудь продаст билеты перед началом спектакля. На том и порешили.

О теракте на Дубровке во время того самого спектакля я узнал уже по дороге домой, из Твери. Была поздняя ночь, а приёмник разрывался от противоречивых комментариев, трагических сообщений о возможных жертвах и их количестве.
Меня трясло… Представлялось, как мы с Леночкой оказались бы в том зале, под прицелами автоматов и в окружении баб с поясами шахидов. И меня била лихорадка, пока я не заехал в родной двор и, бросив машину у подъезда, не влетел в квартиру Марии Степановны и не обнял рыдающую Лену.
— Жива, жива…
Это было всё, что я мог тогда сказать…

Москву лихорадило три дня . Наша компания приостановила работу, все поездки были отменены до особого распоряжения. Я сидел дома и тупо смотрел последние новости, когда вечером 27 октября дома раздался телефонный звонок. Я, уже порядком отвыкший от городского телефона, взял трубку.
— Это Станислав? — раздался незнакомый мужской голос.
— Да, Станислав Баков у телефона. Кто спрашивает?
— Это Александр Сергеевич, отец Галины Лобовой? Помните такую?
— Помню, Александр Сергеевич, — нехотя признал я несостоявшегося тестя. — К вашему сведению, если вам сие не известно, мы с вашей дочерью разбежались полгода назад, точнее, она прогнала меня, если вы об этом…
Но он меня перебил.
— Не об этом, Стас, сейчас не об этом… Нет больше нашей Галочки, сынок… Погибла она, на той треклятой Дубровке… Я тело моей девочки двое суток по московским моргам искал.
У меня перехватило дыхание, и я сел на банкетку в прихожей, подле входной двери.
— Не могли бы вы подъехать сюда, на опознание? Мать, как услышала, слегла с сердцем, а я… Мне и самому, боюсь, это не по силам. Не держите на меня зла, молодой человек. Так вот случилось, что в такой ужасный день вы оказались единственным человеком, к которому я могу обратиться с этой страшной просьбой.
— Диктуйте адрес, — с трудом вымолвил я.

Глава 5. Второе дыхание

Вышел в люди и нашёл врагов
Фёдор Радецкий

Это была она. Смерть обострила обычно мягкие черты лица Галины, но не смогла сделать её менее прекрасной. Я обернулся к патологоанатому и стоящему подле него сотруднику милиции с блокнотом.
— Да, я узнал эту женщину. Её зовут Галина Александровна Лобовая. Отец не смог пойти на опознание, попросил меня. Если что, он за дверью…
— Спасибо, — милиционер что-то пометил в своём протоколе и протянул его мне.
— Подпишите, где галочка…
Я, не глядя, подмахнул документ и не удержался, обернулся к холодному мрамору стола. Чёрт, кажется, что и мне сейчас нашатырь потребуется. Нужно валить прочь, пока не поздно.
Но я ещё нашёл в себе силы спросить:
— Как это произошло?
Патологоанатом пожал плечами.
— Вообще-то, этого не должно было произойти. Перед штурмом в концертный зал подали специальный газ, по сути — безвредный… Но только для тех, у кого сердце без патологии. Эта девочка, увы, была не из числа здоровяков. И не она одна, коллеги засыпали звонками из других районов. Ещё вопросы есть?
— Есть. Что с ребёнком?
Медик удивлённо изогнул бровь.
— Ребёнком?
— Ну, да, она была беременна, по её словам.
Патологоанатом развёл руками.
— Сие мне не ведомо. Нет признаков, что рожала, тем более признаков беременности. Увы, мой друг. Ещё что-то?
Я покачал головой и вышел.
Шёл нудный холодный осенний дождь.
Александр Сергеевич вышел откуда-то из-под кривого навеса чуть в стороне от входа в прозекторскую. Руки его тряслись, как у паралитика, он постоянно кашлял и перхал. Я поспешил к нему.
Он посмотрел на меня с немым вопросом. Я молча кивнул.
Александр Сергеевич вдруг уткнул лицо в ладони и забился в жестоких рыданиях. Я подскочил к нему, обнял за плечи, повёл к ведомственной «Волге». Помог усесться на сиденье, попытался закрыть дверь, но он придержал её рукой и, взглянув на меня вдруг абсолютно ясными глазами, через силу выдавил:
— Ей было больно?
У меня перехватило дыхание, но я мысленно сосчитал до десяти, как учил меня когда-то поведению в подобной ситуации отец, и как можно убедительней ответил:
— Говорят, что она даже и не поняла, что происходит. Всё было очень быстро. Просто уснула.
— Уснула, — глухим эхом отозвался отец Галины. — Моя девочка уснула… Пусть поспит немного…
Я захлопнул дверь и наклонился к окну водителя:
— Александр Сергеевич не в себе. Отвезите его в больницу, дома ему не стоит показываться в таком состоянии.
Водитель кивнул, и машина покатилась по выщербленной дорожке заднего двора районной больницы. А я уставился в низкое, сочащееся нудными каплями небо и завыл собакой Баскервилей, словно был в самом центре зловещей Гримпенской трясины… А может в тот момент я именно там и был?

Проснулся я рано, на дворе стоял солнечный день, такие случаются в Подмосковье даже в конце самого слякотного месяца, октября. На кухне мама гремела кастрюлями, за стеной сосед навязчиво слушал Пугачёву, вульгарно распевающую про «девочку сэконд-энд». Жизнь продолжалась, чёрт возьми, жизнь продолжалась…

Мне казалось по наивности, что всё завершилось, но когда я заявился на работу, то первым делом меня зазвал к себе Оракул. Максим Леонидович не стал разводить всякие там антимонии, а просто достал из утробы своего стола — мини-копии хозяйского — плотный конверт и двинул ко мне.
Я вопросительно на него уставился. Оракул передёрнул плечами, отчего-то посмотрел по сторонам и изрёк:
— Тебе. От руководства. Все в курсе.
Теперь уже пришла пора удивляться мне.
— А в курсе — откуда?
Оракул пожал плечами.
— Слухами полнится земля русская. Гудит столица, остальное не важно.
Я молча принял конверт, а Оракул нехотя возвестил:
— Сходи к Генералу, он просил.

«Товарищ Хухуа» незамедлительно поднялся из-за стола, поприветствовал меня стоя и указал на ближайшее кресло.
— Садись, садись, дарагой, — он заботливо поправил предложенное мне кресло, а сам уселся на своё законное место. — Понимаю всё: траур. Не говори ничего, не надо, э? Лучше меня всё знаешь, в чему эти болташки? Типа «моя твоя не понимай».
Я настороженно уставился на шефа.
— Как-то мне не особенно всё понятно, Качу Томашевич…
Тот всплеснул руками.
— Ай, дарагой, а чего тут понимать? Любовь, теракт, трагедия… Мой народ, абхазы, много лет живут в войне. Сколько людей погибло с обеих сторон — невесть числа. Но мы — маленькая гордая страна. Так уж получилось, это был не наш выбор. А здесь, среди бела дня, в центре мировой столицы… Вся страна в трауре, поверь… И всё, что нас не убивает, делает нас только сильнее. Не записывай, не я сказал, э-э-э, где-то просто услышал от умных людей.
Я потупился. Говно я, однако…
— Ты спрашивал Оракула, откуда весть по коллективу? Так от меня. Устраивает?
Я замер, поражённый.
Он сумрачно разглядывал мою охреневшую от услышанного физиономию. Потом сухо спросил:
— Когда на работу выйдешь?
Я вскинулся.
— Хоть завтра!
Он улыбнулся своей загадочной кавказской улыбкой.
— Не надо завтра, однако... Три дня даю. Три, не больше. Работать надо, э?
И я почувствовал, что отпускает.

Лена пришла под вечер. Откуда такая деликатность, я выяснил у мамы. Оказывается, она успела уже всё рассказать этой девчонке, и вот она уже притащилась меня успокаивать! Хотя я был спокоен, как гранит с улицы Горького .
Лена присела на край дивана, на котором я возлежал, читая до её пришествия Фенимора Купера.
— Стас, я всё понимаю…
Леночка запнулась, и я тут разделял её смятения. Понимать мало, нужно сопереживать, быть в теме… А как тут будешь в теме, когда по Москве раз за разом идут теракты? Мы чудом не оказались в зрительном зале в тот момент. А могли бы… Первым это осознал, кстати сказать, именно «товарищ Хухуа», чей народ уже которое десятилетие живёт внутри войны.
Оракул воспринял это житейской своей мудростью. Остальные у нас на работе — по мере своих умственных способностей. А вот Лена?
Она смотрела на меня, как ветеринар-профессионал на принесённого к нему в клинику уличного котика, случайно поцарапанного собаками. С такой, знаете ли, жалостью свыше. И я невольно вздрогнул. Мне вдруг представилось, что мы бы возлежали с том районном морге рядком, на соседнем мраморе, и почему-то стало так мерзко на душе. Не от того, что чудом избежали сей участи, а оттого, что именно её не избежали. Тогда бы я не видел этого соболезнующего, практически патологоанатомического взгляда. И не ощущал чувства вселенской пустоты внутри.
— Привет, — банально бросила она.
Я банально же махнул ручкой.
— Как на работе? Осилил вал всеобщего сочувствия?
— Вполне, — меня хватало только на вот такие реплики. Отвратительно было само понимание, что предстоит вести беседу на столь деликатные тематики с человеком, которому всё это по…
Но Леночка, нужно тут отдать ей должное, не продолжила в том же «соседском» стиле, а завернула конкретно.
— Стас, я полагаю, что наши отношения на этом следует завершить. Это не моя конкретно, и не твоя инициатива. Я не хочу воспользоваться ситуацией и охмурить тебя в качестве «матери Терезы». Ты сильный мужчина и сам определишь своё будущее. И если в нём вдруг проклюнется место для меня, то я буду счастлива. Если нет, то как-нибудь переживу. Прости и прощай…
Хлопнула дверь, и я опять остался один на один со своими благоглупостями.

Мама… мама долго и много плакала. Она вообще была человеком сердобольным. Рыдала она по погибшей Галине. По внезапно покинувшей моё жизненное пространство Леночке она тоже пустила слезу. Тут уж порушились и лично её планы относительно моей семейной жизни. Все матери желают своим детям счастья, даже если это идёт вразрез с собственными жизненными планами. Моя мама не была в этом отношении исключением.
Я старался не обращать внимания на всё это, с головой ушёл в работу, практически не вылезал из-за руля, колесил по дорогам Подмосковья. Конечно, как я сегодня понимаю, это был не выход, но другого варианта я тогда не видел. Всё свободное время, буде такое вдруг появлялось, я посвящал теперь своему новому увлечению — компьютеру. Скачивал и тестировал программы, ломал коды Майкрософта по заказу и просто так, изгалялся в Интернете, вскрывая чужие почтовые серверы, изучал блокировку рекламы и сам разрабатывал рекламные компании для всех желающих. В общем, теперь бо;льшая часть моей жизни протекала в виртуальном пространстве. И, конечно же, я не оставлял идею отыскать следы брата. Даже несмотря на визит товарища из компетентных органов. А может даже именно из-за него. Ведь если такая государственная структура вдруг отметила мои скромные потуги, значит, не столь уж бессмысленными были мои поиски.

Возможно, это покажется странным, но с Остапом после гибели его брата мы практически не общались. Была пара созвонов, да и только. Будучи неразлучными друзьям в детстве, мы, отыскавшись в большом городе через столько лет, вдруг стали друг для друга практически чужими людьми. Я не представлял, например, себе, что скажу ему при встрече. Куда-то пропали общие темы, общие интересы, общие приятели.
Не скажу, что меня это сильно расстраивало, но время от времени кошка скребла на сердце, да постоянно вспоминался тот разговор с Богданом. Насколько же мы иногда не видим рядом явного, принимаем внешние формы за внутренне содержание. События последних месяцев слегка выбили меня из колеи, но я был уверен, что теперь-то уж всё точно встанет на свои места, и я окончательно оправлюсь от потрясений.

В самом конце ноября, когда первый снег уже укрыл аллеи парков и скверов, а сограждане окончательно переоделись в шубы и пуховики, случилось событие, которое вернуло меня на несколько лет назад и заставило заново переосмыслить свои мысли и поступки того периода.
Я возвращался с работы под вечер. Уже стемнело, хотя на часах было не больше пяти часов. Самое время, час пик, толпы в метро и транспорте, море машин на магистралях. Москва уже начинала захлёбываться в пробках, не лучше было и на пригородных магистралях.
Кое-как добравшись до Электроуглей, я поколесил по относительно спокойным улочкам родного города и уже собирался было завернуть в свой дворик, как вдруг какой-то шалый гражданин почти скакнул мне под колёса.
Я вдавил до асфальта педаль тормоза, одновременно открывая дверь и успел проорать что-то типа «Ты что, гад, бессмертный?», как вдруг слова застряли у меня в горле, и я в растерянности уставился на незадачливого пешехода.
Передо мной, значительно повзрослевший и основательно возмужавший возвышался Стопарь… Собственной персоной. В военной форме с погонами ефрейтора, сдвинутой на коротко стриженый затылок шапке, ладно подогнанных по ноге берцах…
Я выбрался из кабины, и мы с Василием обнялись, словно были если и не молочными братьями, то уж закадычными друзьями — это точно!
— А чего в форме? Ты ж по возрасту уже давно отслужить должен бы? — вдруг озадачился я.
Василий неуклюже пожал плечами, расправил грудь.
— Так я, это, и отслужил… А потом на сверхсрочку остался. Что дома делать-то было? По подворотням да подъездам шариться? Если хочешь знать, меня армия от больших неприятностей спасла. Ты Пузо помнишь? Того, что машины угонял? На районе в авторитете был?
— Ну, помню… Сам-то с ним не контачил, но ты вроде как под ним ходил.
— Точно! — Стопарь невесело усмехнулся. — Он тогда меня под монастырь чуть не подвёл. Заказуха пришла из Казахстана на Ниву-пятидверку. Подыскали вариант, всё подготовили, в нужный момент машину ломанули, а там оказалась какая-то хитрая приблуда, типа иммобилайзера или как там это называется… В общем, менты прилетели вмиг, а мы тут ковыряемся в машине такие красивые. Этот козёл — я сейчас про Пузо — вместо того, чтобы валить по-быстрому с нами, сам сиганул за руль и газанул прочь, а нас оставил один на один с подъезжающим патрулём! Ладно, что повезло нам: снег лепил тогда круче, чем сейчас, в десяти метрах ни черта не было видно… Мы разбежались в разные стороны и гаражами ушли от греха подальше. Прихожу домой, а там повестка в армию. И я отправился служить, пока здесь не закрыли… А там притёрся, даже понравилось. Так и остался на службе. Собираюсь вот в следующем году поступать в общевойсковое командное, начальство обещало нужные характеристики дать. Кот как-то так…
— Вот что, — я оглянулся. Свободные места во дворе были. — Я сейчас запаркуюсь, и давай-ка закатимся в пивбар, помнишь, что за углом? Там и потрещим в удовольствие. А?
— Замётано! — хлопнул меня по плечу Василий. Рука у него была тяжёлая, надёжная такая рука. Я запрыгнул в кабину и отправился парковаться.

Народу в пивной было мало: рабочая неделя в разгаре, люд трудовой да служивый устаёт, не до посиделок. А у меня как раз завтра выдался отгул за последнюю поездку в Тулу, и мне некуда было спешить,
Мы неторопливо потягивали светлое пиво и вели начатую ранее беседу на тему дел давно минувших дней.
Стопарь деловито разделывал леща, а я рассказывал, как собирался в армию, и что из этого вышло. Василий кивал вдумчиво, иногда вставлял пару слов.
— Знаешь, — сказал вдруг, — со стороны многое иногда бывает лучше видно. Или, скажем так, знакомые вещи, но под другим углом зрения. Несколько лет не был в родном городе, а приехал — увидел шприцы возле парковых скамеек и в подъезде, то один, то другой приятель ласты клеит от передоза… все как с ума посходили. Откуда эта дрянь полезна к нам в страну в таких количествах?
— Есть спрос — есть предложения, — пожал я плечами. Стопарь насупился.
— Вряд ли всё так просто, — пробормотал он. Я развёл руками.
— Я не лекарь по социальным недугам. Пусть общество само справляется.
— Вижу я, как оно справляется, — махнул рукой Василий. — Скоро врачам на скорой будут табельное оружие выдавать, участились нападения из-за препаратов. И где оно, твоё общество?
Мне было лень дискутировать попусту, и я только покачал головой.
— Как там, кстати, Влад поживает? — вдруг спросил Стопарь. Я вскинулся, ожидая подвоха. До сей поры мне казалось, что только распоследняя собака на окраине не знает судьбы Влада. Но Стопарь смотрел на меня спокойным, незамутнённым ложью взглядом и ждал ответа.
— Нету Влада, — выдавил наконец я. Ефрейтор отложил леща, посмотрел на меня отстранённо.
— Как это «нет»?
— А очень просто. Отправился с Глебом (ты помнишь Глеба, мажористого сынка?) на разборки, и пропали оба. Давно это было. Почти десять лет назад. Он только-только в институт поступил. Сначала отец Богдана и Остапа, потом Влад с Глебом.
— Чёрт, — пробормотал Василий. — Я же его предупреждал… С этими людьми нельзя иметь дел.
— С какими людьми? — насторожился я. — Ты что-то знаешь? Или слышал? Ты нам в то лето помогал старшего Гранина искать, рассказал про странного мужика, что к нему приходил. Так может и про то, что в августе 93-го с Владом приключилось, хоть  какие-то слухи до тебя докатывались.
— Слухи… Да куда ж без них? — философски резюмировал Стопарь. — Болтали много, да всё не по теме. В те годы разборок много было, шёл передел влияния в городах. Стре;лки были чуть ли не по десять на день… Ничего конкретного именно про Влада я не слышал. Иначе не спрашивал бы тебя сейчас о нём. Но была какая-то шумиха вокруг стритрейсеров. Что кто-то кому-то слил договорную гонку.
— Это как? — не понял я.
Стопарь досадливо поморщился.
— Там же ставки, как на ипподроме. И двое владельцев каров договорились, что один из них, явный фаворит, заезд проиграет. Деньги на кону были шальные, и когда фаворит действительно пролетел, но не в том заезде, а в предварительном, где его обскакал какой-то посторонний чувак, завязался скандал! Ведь деньги ушли на сторону! Может, этим ушлым пацанчиком и оказался твой брат?
А вот тут уж я задумался по-серьёзному. Мне смутно вспомнилось, что накануне той ночной поездки Влад действительно принёс домой значительную сумму денег и смутно намекал, что это только начало. Совпадение? Тогда странное в своих мелочах. Они с Глебом поставили на «мерина» тот самый катализатор или как он ещё называется и действительно, если эта штуковина сработала, вполне могли выиграть те заезды в Промзоне…
Я, тщательно подбирая слова, постарался рассказать всё это Стопарю. Получилось коряво, да и я, по чести сказать, был не в курсе всего того, что происходило в те дни. Отельные фразы Влада, довольная рожа Глеба, полунамёки, недоговорённости. Да и история с Граниным тогда отнимала много умственных сил. То, что произошло с братом, стало тогда настоящей неожиданностью. И вот пришла пора начинать собирать камни, как говорится.
— Вася, ты можешь показать мне тех ухарей с гонок? Ну, которые делали ставки на себя или против себя? Аферистов, короче?
Стопарь крепко задумался. Мы с ним не виделись почти десять лет. Понятное дело, что он сейчас стоял перед дилеммой: стоит доверять этому бывшему пацану-интеллигенту или нет? Мы и в те давние времена не были слишком уж дружны, дак себе: ребята с одного двора. А после такого перерыва в знакомстве мало ли кто кем стал. Годы были горячие, всякого хватало на улицах.
Василий, видимо, принял для себя какое-то решение и веско заявил:
— Свести с теми людьми я тебя, по понятным причинам, вряд ли смогу. Нет не потому, что не хочу. Дело в другом. Я постараюсь навести справки, кто из них чем сегодня дышит. Времена меняются, меняются и люди. Кто-то остепенился, у него сегодня свой бизнес. Других положили в конце девяностых. Третьи свалили из страны. Я в последние годы совершенно выпал из темы, ни с кем здесь не якшаюсь, сам понимаешь: где гопники, а где армия? Но знакомые остались, с кем-то созвонюсь, с кем-то встречусь. Думаю, что-нибудь да слепится. Правда, сколько на это уйдёт времени, не хочу даже загадывать.
— А я никуда и не спешу, — успокоил я своего знакомого. — Живём по соседству, вечерами я обычно дома, если не в командировке, конечно. Звони или заходи в любое время. Увидишь Форд у подъезда — милости просим.
— Хорошо, — согласно кивнул Василий. Поправил серый шарф, запахнул бушлат. — Пойду я, Стас. Нужно мамке помочь, по магазинам пробежаться, дома сантехнику подлатать, если уж приехал. Но просьбу твою я запомнил. Рад был тебя видеть, честное слово.
Он поднялся и вышел из пивной.
А я задумчиво рассматривал лохмотья пены на дне кружки и вдруг подумал, что моё затянувшееся расследование обретает второе дыхание. Хотя, как говаривал один из классиков отечественного юмора, второе дыхание приходит иногда вместе с последним вдохом. Надеюсь, что это было не про меня. На свою жизнь у меня были обширные планы.

Глава 6. Большие гонки

Когда тебе считают до трех,
отмерить семь раз просто не успеваешь.
Андрей Соколов

Остап позвонил мне неожиданно, практически накануне Нового года. На работе мы экстренно закрывали годовой план, я не вылазил из кабины сутками. Традиционно перед большими праздниками служба доставки работала в «режиме ошпаренной кошки».
Остап буднично, словно бы мы только вчера расстались, предложил:
— Давай встретимся.
Я тоже не стал манерничать и изображать обиженную гордыню:
— Идёт. Время и место?
— Кафе на Цветочном бульваре, где как-то с Богданом сиживали, помнишь?
Я помнил.
— Завтра, в восемнадцать устроит?
— Вполне, — я нажал «отбой».
Сказать, что это меня сколько-нибудь удивило, я не могу. Чего-то подобного я ожидал давно, ситуация настоятельно требовала разрешения. Невозможно было дальше играть в молчанку, пора было объясниться. Слишком многое нас связывало по жизни, чтобы вот так молчаливо расходиться бортами. К тому же, что-то в тоне Остапа меня зацепило. Чувствовалось, не просто так мой старый приятель вдруг вспомнил мой номер, ох, не просто…

Зима в Москве — это что-то особенное. Может сутками идти липкий мокрый снег, заваливая дворы и проспекты, обозначая месячные нормы осадков. И многочисленные иноплеменные дворники с лопатами наперевес рядами и колоннами выходят на защиту нашей столицы от атак непогоды. Машины выстраиваются в многокилометровые пробки, скандалы, нервы направо и налево… И коммунальщики, которые год от года изумляются наступлению настоящей русской зимы.
Я как-то продрался сквозь глубоко эшелонированную зимнюю оборону Москвы и даже нашёл место, где можно было относительно спокойно припарковаться. В кафе вошёл на минуту раньше обозначенного приятелем срока и сразу его увидел.
Такой же подтянутый, даже где-то элегантный, безупречно отглаженный и, собака такая, по-прежнему бесшабашно-весёлый. Его шалые глаза мне однозначно понравились, и я отбросил сразу все свои негативные мысли.
— Привет! — я бухнулся напротив него, бегло оглядел зал и, завидев официантку, небрежно махнул рукой. Когда подоспела, попросил:
— Чаю. Зелёного. И без сахара.
Остап рассмеялся.
— А когда-то сахар ложками хавал.
Я пожал плечами и тоже облегчённо рассмеялся.
— Теперь вот берегу себя. И без «белой смерти» хватает желающих добраться до моего бренного тела.
Взгляд приятеля детства сразу стал внимательным.
— Как я понимаю, всё не закончилось?
— Не то, что не закончилось — запустилось по второму кругу.
— После почти десяти лет?
Я нехотя проговорил:
— Богдан тоже не отступал. Я-то чем хуже?
Я не мог этого не сказать. Да, больно, неприятно, может быть даже где-то подло. Но не молчать же об этом? Тем более, что не было бы этой железяки, мой брат, вполне возможно, закончил бы уже свои институт и благополучно работал. Жёсткое обвинение, но тем не менее.
Остап понял всё сам, без моих разъяснений. Мы с ним всегда понимали друг друга с полуслова. И когда обсуждали книги в моей комнате, и когда дрались в сумрачной подворотне спина к спине. Такое не забывается.
— Я тут подумал на досуге. На холодную голову, как говорится. Без эмоций и излишних обвинений и упрёков. Ты был прав: одно вытекает из другого.
Я внимательно посмотрел ему в глаза. Нет, ни намёка на иронию. И попросил:
— Поясни.
Остап пригубил свой кофе.
— Началось всё ещё в Минске. Ты уж прости, но не могли мы с братишкой что-то заподозрить. Отец был скрытен; как я теперь понимаю, он прекрасно осознавал стратегическую ценность своего изобретения. Но даже обращался в патентные организации, предлагал разработку военным ведомствам. Но в те годы ещё не сформировалось в нашей стране по-настоящему государственное мышление. И он решил перебраться в Россию. Не ради того, чтобы здесь реализовать свои разработки, а чтобы спасти семью. Маму. Нас с Богданом. Я стал копаться в прошлом и выяснил, что там, в Минске, кто-то действительно угрожал отцу, принуждал передать разработки, как бы это помягче сказать, «третьим лицам». В общем, продать на сторону. И здесь, в Подмосковье, его опять достали.
Я молча слушал. Пока всё полностью укладывалось в мою картину происходящего. Нюансы, конечно, были, но для того следователи и опрашивают свидетелей, чтобы получить полное и объёмное описание происходящего.
Когда Остап закончил, я спросил:
— То есть, всё-таки связующим звеном у этих событий стала та самая железяка, которую твой отец передавал на хранение Отцу Родному со товарищи?
Остап кивнул.
— Получается, так.
Я задумался. Вроде бы, белорус не лукавил. Пока всё совпадало с тем, что на данный момент знал я. Даже разговор с Василием укладывался в рамки известного. И тогда я задал главный вопрос.
— Послушай, Остап… Только прежде, чем ответить, хорошенько подумай. Ты готов идти до конца и выяснить, кто или что скрывается за исчезновением моего брата и гибелью твоего папы? Не спеши… Возможно, это покажется странным, но открываются спустя столько лет новые обстоятельства тех трагических событий. Что касается меня, то я намерен продолжить наше расследование. Чего бы мне это не стоило. Когда-то мы были маленькими испуганными детишками, без собственных ресурсов, без жизненного опыта, без нужных связей. Сегодня мы уже мужчины, и нам пора взять на себя ответственность за своих близких.
— Уточни, — очень серьёзно попросил мой друг.
— Уточню, — кивнул я. — Это сегодня нам кажется, что события десятилетней давности канули в Лету. Ко мне не так давно приходил человек из соответствующих служб и вполне себе ответственно предупредил, что если я в Сети буду продолжать поиски Влада, то следующее предупреждение может оказаться последним, и повлечёт за собой определённый оргвыводы в этих самых силовых структурах. Не шибко-то он меня и напугал, если подумать. И не такое видали. Но было неприятно и — главное! — навело на определённые мысли.
— Понимаю, — кивнул Остап и отодвинул от себя остывший чай. — Особенно после гибели Богдана. Ты тогда так странно посмотрел на меня на кладбище, словно бы я тебя в чём-то обманывал. Поверь, я и сам, как оказалось, своего родного брата абсолютно не знал. Ну, поехал учиться. Что-то там закончил. В форме я его никогда не видел. Да он и раньше-то был замкнутым, слова лишнего клещами не вытянешь. Да ты и сам помнишь, чего там говорить.
Я понимающе кивнул. Богдан действительно всегда был рядом с нами и… не с нами. Себе на уме. Правда, это меня не слишком грузило. Я даже не чувствовал разницы в возрасте. И тут я решился перейти к главному, ради чего я и пригласил приятеля на это рандеву.
— Ту вот какое дело… Видишь ли, брат, встретил я тут на днях Стопаря. Помнишь?
Он помнил, я это сразу увидел по его реакции: в глубине глаз Остапа словно бы промелькнул напуганный зверёк. Детские рефлексы, не особо приятные воспоминания. Чего уж там говорить.
— Так вот, остепенился наш Васёк, теперь служит в «несокрушимой и легендарной», ефрейтор. За ум, судя по всему, взялся. Нравится ему в армии, так он говорит. Она, мол, его от тюряги спасла. И обратно в старую колею возвращаться он не собирается.
— О как! — восхитился Остап, и в его возгласе мне послышалось явное облегчение. — И что он поведал такого, что мы не знаем? Кстати, он и тогда нам про батю моего кое-то интересное, следователям неведомое рассказал.
— Вот именно. Он многое видел изнутри. Я поспрашивал его про Влада и ту историю с гонками, и он вспомнил, что накануне исчезновения Влад на Глебовой машине сорвал большой куш на уличных гонках. Помнишь, они прихватили тогда катализатор из шкафа моего отца и куда-то смотались. А потом нарисовались с деньгами?
— Я-то помню…
В голосе Остапа сквозило явное сомнение.
— Только вот что мне кажется, — продолжал друг-белорус, — не сами они эту железку на «Мерседес» ставили. Влад, как ни крути, не автослесарь, хотя в машинах и рубил по-взрослому. А уж Глеб и тем более. Тут нужен был человек рукастый и мозговитый. С опытом не только ремонта техники, но и её усовершенствования, как там говорят, «апгрейда». Не так уж много у нас таких. Нужно поискать в той среде. Есть мастерские, само собой — подпольные, где машины для таких вот гонок специально готовят особые мастера. Дело это, как я понимаю, не дешёвое, но оно того стоит, когда на кону Большой Куш.
Теперь уже пришло время мне почесать в затылке.
— Но у Влада не было таких бабок!
— Зато у Глеба могли быть. Мажор, чего с него взять. Он никогда не считал гроши в своём кармане.
— Точно! — хлопнул я себя по лбу. Но тут же смерил пыл. — Дело, конечно, давнее, вряд ли тот мастер ещё занимается всем этим. Скорее уж сменил поприще и устроился куда-нибудь официально.
Остап пожал плечами.
— Почему? Год от года стритрейсинг становится всё популярнее. Сегодня машину стали доступнее, смотри, сколько на улицах новеньких иномарок? Ещё пара-тройка лет, и улицы заполнят всякие там Рено, Пежо и прочие BMW.
— Да ладно!
— Вот увидишь. И мастера-автослесари будут с годами только множиться. Дело-то прибыльное! Одни бортовые компьютеры чего стоят. Недавно приятель с соседнего потока предлагал три штуки баксов тому, кто перепрограммирует комп на его Тойоте. Она, падла, говорит, глохнет на въезде в гараж. Гаражик-то, как сам понимаешь, малюсенький, а у неё, по-видимому, стоит какой-то датчик, который глушит мотор, когда видит на определённом расстоянии перед машиной препятствие. Вот и приходится последние метры тачку закатывать вручную. Над ним уже все соседи по кооперативу хохочут. Специально по вечерам собираются посмотреть, как он с парковкой мается.
— Круто, — только и смог отреагировать я. — Но вернёмся к нашим баранам, так сказать… Значит, есть где-то такой мастак. Будем искать.
— Каким образом? — без доли ехидства поинтересовался Остап.
— Есть идея, — неопределённо ответил я и окликнул официанта. — Ещё пару чая…

 С Василием мы пересеклись только после Нового года. Так уж получилось, что последние дни года уходящего мне пришлось провести за рулём и не просто так, а исколесить Смоленскую, Брянскую и Курскую области из конца в конец. В результате я оказался дома, за новогодним столом практически за полтора часа до обращения Президента.
Мама была несказанно рада, что я успел вовремя, она была вынуждена накрывать на стол и заниматься готовкой самостоятельно, а я досадовал, что не мог помочь ей в этих приятных предпраздничных хлопотах.
Отгремели новогодние петарды, закончился в холодильниках салат оливье, народ постепенно стал отходить от многодневной гулянки. Ибо по странному выверту русской души праздновать мы начинаем с католического Рождества в декабре, плавно перетекаем в Новый год, а оттуда уже плывём по течению к Рождеству православному, старому Новому году, крещению и так далее, сквозь февральские и мартовские праздники, на которых русская душа, наконец, находят в себе силы остановиться.
Третьего января я встретил Стопаря в нашем магазине. Он, слегка помятый, со следами отвязного празднования на лице, покупал пиво.
— Привет, — хлопнул я его по плечу. Он вздрогнул, потом узнал меня и облегчённо вздохнул.
— Чего шуганулся? — поинтересовался я. — Разве можно напугать доблестного русского воина?
— Можно, — хмуро отреагировал он. — Пока до лабаза добрался, человек пять знакомых пытались затащить в квартиру, праздновать… А мне послезавтра в часть возвращаться. Не могу никак отмокнуть от этих гулянок…
— Сочувствую, — понимающе кивнул я. — Так что там по моему вопросу? Прозондировал почву насчёт встречи с Большим Боссом тех тайных гонок?
Стопарь поморщился.
— Не передумал?
— Не передумал. И не передумаю. Ты же меня знаешь. Тут слишком много личного интереса.
Василий вздохнул.
— Тогда жди звонка. Я передам людям номер твоего сотового. Только, наверное, это случится уже после праздников. И, да, кстати, хорошенько подумай, что ты будешь им говорить. В этих кругах вход — рупь, выход — червонец. И это при том, что выйти тебе разрешат. Испугал?
— Ой, боюсь-боюсь, — прокартавил я. Стопарь хмыкнул.
— Ну, смотри, я предупредил.
— Я учту твою заботу, — я махнул ему неопределённо рукой и отправился к кассе.

Звонок раздался только девятого числа, когда я возвращался на базу из очередной поездки по области.
— Слушаю, — бросил я в трубку, отметив, что входящий номер не определился, следовательно — мне не знаком.
— Станислав? — голос в трубке был достаточно приятен, чтобы вызывать какие-то отрицательные эмоции.
— Он самый, — откликнулся я, следя за дорогой. Снега выпало навалом, а коммунальщики ещё продолжали праздновать, и от того улица сузилась ч четырёх полос едва до двух. Машины стояли в пробках, троллейбусы вязли в каше на остановках. В общем, та ещё приятность от таких поездок по городу.
— Вы интересовались гонками десятилетней давности, — осторожно озвучил тему голос. Я напрягся.
— Да, было дело.
— Некий Стопарь передал мне ваш номер, просил позвонить.
— И?
— Звоню. Встретимся?
— С удовольствием, — выдохнул я. — Когда и где?
В трубке помолчали. Потом голос осведомился:
— Вы же сейчас едете по Алтуфьевскому шоссе?
И вот тут я реально напрягся.
— Предположим, — ответил осторожно, а сам перебегал взглядом с зеркала правого на левое и обратно. Ничего необычного: автомобильный поток, вполне себе банальный.
— Тогда выбирайтесь в сторону Тёплого Стана, адресок сейчас придёт в сообщении.
— Добро, — буркнул я и достал из кармана запищавшую мобилу. Адрес пришёл, как я помню, это был какой-то новоявленный офисный центр на месте бывшего заводоуправления. — Еду.
— Ждём, — буркнула трубка и разразилась короткими гудками.
Я набрал Остапа. Он не ответил, видимо, был в институте на занятиях. Тогда я переправил ему адрес и добавил одно слово: «Началось».

Из в кабинете было двое, и они были очень опасны. Поверьте мне на слово: я, выросший на улице, такую породу чую издалека. Улыбчивые, спокойные, уверенные в себе, они бы ни на секунду не остановились перед выбором: свернуть кому-то шею, если он покажется им опасным, или сделать ноги. Бегать от проблем это не про таких людей.
Первый, что сидел за начальственным табльдотом, был одет в поношенный, но добротный костюм британского клерка средней руки. Подстриженный под «ноль», как это стало входить в моду в девяностые, с могучей шеей борца и мощными руками, он скорее уместнее смотрелся бы в «октагоне», нежели в этом, увешанном плакатами разных гонок, кабинете. Глаза за очками в тонкой золотой оправе были обманчиво спокойными и даже где-то добрыми. Как у сытого удава, рассматривающего очередного кролика в качестве добычи исключительно в отдалённой перспективе.
Второй был облачён в спортивный костюм с эмблемой общества «Динамо» на груди, лет ему было под сорок, выбрит небрежно, в новомодном ныне стиле «мачо», курчавые волосы до плеч… Всё это делало его похожим на Антонио Бандероса в знаменитом фильме «Отчаянный» . Был он столь же гибким и хищным, как герой Родригеса, и, наверняка, столь же отвязным, хотя и восседал на обширном гостевом диване вполне расслабленно.
— Прошу, — борец указал мне на кресло перед собой.
Я прошёл и сел, теребя в руках спортивную вязаную шапочку, мокрую от снега.
— Чему обязан? — хозяин кабинета сложил руки перед собой, опёрся на них всей тяжестью своего нехилого тела.
— Меня зовут Стас Баков…
— Ну, это, положим, нам известно, — подал голос с дивана «Бандерас». — Незнакомцев здесь не привечают. Чего ты от нас хочешь, Стас Баков?
Я обернулся к нему.
— Правды.
— О как! — восхитился волосатый. — Правду, правду, и ничего кроме правды… О чём правду желаешь, пришелец?
— О своём брате…
Товарищи переглянулись. Слегка недоумённо, но с видимым напряжением.
— И кто у нас брат? — наконец вопросил «борец».
— Владислав. Баков. Он участвовал в уличных гонках на Промке, десять лет назад. И перебил кому-то масть, забрав в полуфинале и финале куш, который должен был уйти заведомому аутсайдеру.
Теперь уже молчание зависло на долго. «Бандерас» даже покинул диван и, склонившись к уху громилы, долго и жарко ему что-то втолковывал. Тот нехотя отмахивался, пару раз бросил что-то типа «Нет» и «Я так не думаю», потом махнул тому рукой, и киногерой вернулся на свой продавленный диван.
— Была такая тема. Попортил нам твой братан нервы. Выскочил, как чёртик из табакерки невесть откуда со своим приятелем на «мерсе», зажёг так, что даже папики наши не решились его прищучить… Братва горой встала, любит народ такие вот нежданчики… А мы тогда реально подсели на бабки. Хорошую деньгу братишка твой загрёб.
— И что дальше? — внутри у меня была пустота, я вспоминал тот день и как Влад махнул мне на прощание, уходя в ночь…
— А ничего, — пожал плечами «борец». — Мы с ними перетёрли тогда, пояснили, что так не делается. В гонках, конечно, может любой участвовать, проигравший часто ставит на кон машину, как тот Глеб… Но зато победитель получает всё. Таковы правила, не мы их писали. И, кстати, мы пригласили Влада дальше гонять на нашем треке. Такая реклама, прямо сказка о Золушке! Пришёл с улицы и урвал джек-пот! Пацаны слюнями подавились, потом ещё пару лет легенды об этом ходили… А, кстати: чего твой братишка больше не появился? Испугался или бабок хватило? Их, кстати, много не бывает…
— А он пропал… Прямо на другой день. Куда-то уехал с Глебом и исчез. Навсегда.
В кабинете повисла нехорошая тишина.
— То есть, ты хочешь нам предъявить за его пропажу? — напряжно прошелестел с дивана лохматый.
Я пожал плечами.
— Если честно, то я и сам не знаю, зачем пришёл к вам. Никому и ничего предъявлять я не собираюсь, да и с какой стати? Столько лет прошло…
Детина за столом шумно выдохнул.
— Да уж, дела… А мы то ни сном, ни духом… Ты скажи… Стас, да? Стас, скажи, может, чем помочь можем? Ну, поспрашать кого, что-то узнать? Такое дело, мы же понимаем…
Я на секунду задумался, потом решился:
— Пока меня интересует только одно: подскажите, где он мог машину тюнинговать? Это же до гонки был простой «мерин», почти новый, конечно, но совершенно не приспособленный для трека.
Волосатый нехотя бросил:
— Если кто его и сработал, то только Поршень… Из всех мастеров он один лишь с новичками связывается. Хоть и стоит недёшево. У твоего брата могли быть такие деньги?
— Нет, — помотал я головой. — У Глеба были. Сто пудов.
— Тогда пиши адрес, — сказал «борец» и придвинул мне листок бумаги.

Гараж Поршня оказался аж в Кунцево, куда я добрался только к вечеру. Уже стемнело, последние снегоуборщики отвалили по домам, поэтому в гаражный кооператив я заезжать не стал, бросив «форд» неподалёку. А то потом не вылезешь из заметённой колеи.
На входе дежурил дед-охранник, он кутался в фуфайку на площадке второго этажа сторожки и смотрел на бесконечные ряды гаражных крыш.
— Привет, отец, — окликнул я.
— Здорово, сынок, — невозмутимо ответствовал сторож. Был он, против ожидания до неприличия трезв, словно не коснулись его всенародные гуляния.
— А как мне Олега Одинцова найти?
Старик пригляделся ко мне.
— Это которого? — осторожно поинтересовался он. — Из новеньких аль как?
— Это который Поршень, — запоздало пояснил я. Дед напрягся.
— А на кой он тебе сдался?
— Машину моему брату он делал. Вот и я решил тоже его услугами воспользоваться.
—Брату, говоришь…
Старик вразвалочку неторопливо спустился по металлической лестнице, подошёл ко мне поближе, пригляделся.
— Сколь же годков твоему брату было, когда он с Поршнем якшался? — подозрительно спросил он. Я не заподозрил подвоха.
— Владу семнадцать тогда стукнуло… Десять лет без малого прошло.
Дед усмехнулся.
— То-то я и смотрю. Так Поршня аккурат десять лет назад какие-то лихоимцы вместе с гаражом сожгли, да… Видать, в цене не сошлись, тогда все эти проблемы жёстко решались. А ты не знал про пожар?
— Нет, — мотнул я головой. И понял, что в том пожаре сгорела последняя надежда выйти на след брата.

Глава 7. Нежданно-негаданно

Необычайные случаи обычно повторяются.
Карел Чапек

— И ты хочешь сказать, что они понятия не имели про то, что Поршня приговорили? — Остап удивлённо приподнял бровь. Я не знал, что ответить.
После посещения автомастера я созвонился с заправилами гонок, и они неподдельно удивились, прознав про случившееся. Мне почему-то показалось, что они были искренни. Хотя кто их знает? К тому же, прошло практически десять лет.
И я ответил приятелю максимально нейтрально:
— Им нет смысла его убивать. Как и нет до него дела. Тут больше вопросы к гонщикам. Эти ребята из офиса занимаются организацией. А технические проблемы как-то за скобками их понимания. Как я понимаю, таких умельцев в столице полно, и Поршень отличался только тем, что работал и с начинающими. Любителями вроде Влада и Глеба.
— Тогда ещё вопрос: кто твоего брата к этому Поршню направил? Ведь ни Влад, ни Глеб никогда не занимались стритрейсингом. И знакомых у них там не было…
Я задумался, но только на секунду.
— А вот об этом мы спросим Отца Родного. Сдаётся мне, дядя Коля о чём-то мне не рассказал. Специально умолчал или забыл за давностью лет.
— Точно, Влад тогда не вылазил от него и Железного Феликса.
— Ну, у Феликса теперь не спросишь…
— Да уж, — пригорюнился Остап.
Мы сидели у меня на кухне и распивали чаи. Я пригласил друга с тем, чтобы он остался у меня до завтра. Была суббота, и можно было никуда не торопиться. В моей конторе дела шли прекрасно, и теперь мы старались по выходным не перерабатывать. Если только что-то уж из ряда вон… Но я был уже настолько в ударниках капиталистического труда, что меня вообще старались по мелочам не дёргать. Но зато и ответственности было много: я теперь возил особенно ценные грузы.
— Когда пойдём в гараж? —нетерпеливо спросил Остап. Я усмехнулся:
— Да хоть сейчас, только вот чашки сполосну…
А приятель уже вскочил и направился в прихожую, натягивать куртку.

Отец Родной по своему обыкновению был слегка под шафе и, развалившись на видавшем виды диване, смотрел портативный телевизор. В гараже, несмотря на январскую стужу снаружи, было тепло, вовсю трудился сработанный вручную обогреватель. Такие «козлы» покоились в каждом втором боксе, многие автолюбители и зимой жили бок о бок со своими любимицами.
Инспектора энергонадзора гоняли, конечно, за это, едва заслышав об очередном рейде от охраны кооператива, автолюбители тут же перетаскивали эти чудовищные сооружения в квартиру и бодро рапортовали проверяющим об отсутствии отопительных приборов. Буквально на другой же день обогреватели возвращались на своё место и исправно пожирали электроэнергию, которую заводили в гаражи, зачастую, в обход всех счётчиков.
Зато в тепле и сухости владельцы гаражей коротали долгие зимние вечера, отдыхая от семейных забот и попивая горькую в узком кругу единомышленников.
— А, братья-акробаты, — знакомо поприветствовал наше пришествие дядя Коля. — Какими судьбами? Ты, Остапка, как в институт поступил, так вообще пропал с горизонта. Один раз заскакивал, и — всё. Но с тобой-то как раз понятно: не ближний свет из столицы сюда переться. Но ты, Стас, вроде как в пятистах метрах живёшь, да и в соседнем подъезде, ежели что… Трудно старика проведать? А то сижу тут один, как сыч. Некого даже на… послать, ей богу. Какими судьбами? Вы ведь просто так не зайдёте, занятые, блин…
Я присел на колченогий стульчик у верстака, Остап пристроился на крае дивана.
— Вот какое дело, дядя Коля, — начал я на правах местного и, вообще, зачинателя этого расследования, — не вспомнишь, случаем, не ты ли рекомендовал Владу такого автомеханика с погонялом Поршень?
Отец Родной впал в размышление, но ненадолго.
— Помню такого. Олежка Одинцов, если мне память не изменяет…
— Не изменяет. Он самый.
Отец Родной усмехнулся.
— Я адресок давал Владику. Одинцов мой старый приятель, вместе служили. Токмо я летал, а он самолёт обслуживал. Техник он, рукастый, зараза… Как в Москву переехал, своё дело завёл, машины стал ремонтировать. Руки золотые… Такой апгрейд тачкам заделывал, что народ шалел. Бандосам двигуны форсировал, этим бесноватым стритрейсерам присобачивал «нитру», регулировал моторы, настраивал подвеску. Работал с точностью аптекарских весов. Умудрялся все переделки устраивать без повышения веса машины. Даже для ментов работал, куда ж в те времена было без этого. А когда мне Влад рассказал, что собирается с Глебом попробовать себя в уличных гонках, я направил его к Поршню. Тот как раз любил работать с новичками, говорил, что у них понтов ещё нет, а потенциала навалом. А когда прослышал, что Влад к нему почти новый «мерин» пригонит, так и вообще сказал, что отработает машину за так, без интереса. Не попадались, вишь, ему «германцы» до того, всё больше «зубила» да «шахи» . Пара «опелей» заглядывала, конечно, но новый «Мерседес»… Клюнул Олежка на такое дело, и я его понимаю. Кстати, электрику Глебу я настраивал. Там компьютер бортовой, нужно было кое-какие ограничения снимать. Вот я и снял. Но ту приблуду, что ваш папаша, Остап, у меня оставлял, я ставить отказался. Не лезу в движки, не моё это. А вот Поршень взялся.
Я переглянулся с Остапом.
— Ну, теперь кое-что прояснилось. А вы, дядя Коля, с Одинцовым давно виделись?
Отец Родной пожал плечами.
— Мы на гражданке не шибко приятельствовали. Он иногда подтягивал мне клиентуру, время от времени я его осчастливливал… Кстати, наверное, с того времени, когда я с Олегом свёл Глеба и Влада, я и не общался с Поршнем. Получилось так… А что, нужно что-то по машине, а, Стас?
Я помотал головой.
— Нет, дядя Коля. Спасибо… Дело в том, что Одинцов погиб.
Отец Родной вскинулся.
— Как погиб? Когда?
— Тогда же, когда пропали Влад с Глебом… Практически день в день.
Дядя Коля недоверчиво переводил взгляд с меня на Остапа и обратно. Потом, поняв, что мы не шутим, он хлопнул себя по коленям ладонями.
— Это ж что творится, а? Выходит, и Поршень под раздачу попал? За что? Что вообще тогда случилось, а?
Я вздохнул.
— Вот мы и пытаемся разобраться. Как-то всё перепуталось в этой ситуации? Гонки, деньги, странное изобретение Степана Алексеевича, отца Остапа, исчезновение Влада и Глеба… Букмекеры, бандиты, друзья и враги… Иногда кажется, что все девяностые — какой-то бесконечный вестерн, где только одни плохие ковбои. И никак не появится на горизонте «герой в белом». Или, на худой конец, кавалерия…
Отец Родной посмотрел на меня неожиданно трезвым взглядом.
— А ты не собираешься уехать в закат, как я понимаю?
Я встал.
— Нет. Не для того я десять лет думаю о брате. Никто не видел его мёртвым. Следовательно, он жив. По крайней мере до той поры, пока кто-то не докажет обратного.
Дядя Коля задумчиво кивнул.
— Знаешь, сынок, если вдруг вам понадобится моя помощь — обращайтесь. Годы, конечно, уже не те, но кое-что ещё я могу, поверьте.
— Не беспокойтесь, дядя Коля, — вставил Остап, — мы обязательно воспользуемся вашим предложением, можете даже не сомневаться.

Остап отвалил на зимнюю сессию, а я сразу после праздников по уши погрузился в работу. Километры наматывались на колёса, жизнь была прекрасна и удивительна. Кажется, что Москву, область и окрестные регионы я за этот год уже изучил наизусть. Мне нравилось сутками быть в одиночестве, когда всё внимание отвлекает дорога, и можно спокойно, без назойливых окружающих обдумывать свою жизнь.
Экономика страны оживала, и это я чувствовал на своей шкуре. Работы было невпроворот. «Товарищ Хухуа» подумывал об открытии филиалов в соседних областях. Оракул свирепствовал, требуя от подчинённых исключительной дисциплины, словно бы мыли предприятием образцового порядка и боролись за соответствующий переходящий красный вымпел. Но, как ни странно, мне это всё нравилось, как и моим сослуживцам. Люди за последние десятилетие истосковались по работе, за которую регулярно платят деньги. Всем надоело жить от подачки до подачки. Всем хотелось почувствовать себя людьми.

Ближе к весне, когда в непрерывных разъездах наметился определённый промежуток, называемый в народе отпуском, я наконец-то смог заняться только своими делами. Нужно было сделать хотя бы косметический ремонт в нашей с мамой квартире, обновить её и мой гардероб, озадачиться новым компьютером.
Эти игрушки могли разорить кого угодно! Компании, производящие процессоры, словно обезумели! Компьютер устаревал за какие-то полгода. Новая модель была на порядок совершеннее предыдущей, и, казалось, не будет конца этой гонке за гигабайтами памяти и гигагерцами скорости процессора.
Моя скромная машина меня пока устраивала, графикой я заниматься пока не собирался, а для программирования на моём уровне компьютера вполне хватало. Я заинтересовался разработкой всяких приложений для облегчения офисной жизни, и скоро документооборот в нашей фирме почти полностью перешёл в виртуальное пространство, а что я получил солидную премию от Генерального.
«Товарищ Хухуа» однажды перед отпуском вообще предложил мне было создать при фирме IT-отдел, но мне категорически не хотелось сидеть в кабинете, и я отказался, заверив, что в свободное от поездок время обязательно буду заниматься обслуживанием компьютеров компании. За дополнительную плату, конечно. Так нарисовалась ещё одна сфера деятельности, которая в дальнейшем кардинально изменила мою жизнь. Но до этого ещё было много времени, а пока в самом начале марта, перед Женским днём, я ушёл в плановый отпуск.
Машину я оставил при себе, и Оракул меня поддержал: у нас было принято, что машину закрепляли за определённым водителем. И мне совсем не улыбалось, что во время отпуска на моём отлаженном агрегате покатается какая-нибудь безответственная личность, после чего мне придётся заново регулировать свою «ласточку». Да и хотелось, честно говоря, иметь под собой автомобиль, к чему я уже привык за этот год. В общем, с завгаром я всё согласовал и теперь возил из магазинов и с рынка обои, клеи и прочие стройматериалы для грядущего ремонта. Мама ворчала, что мне, мол, нужен отдых, на что я напоминал ей, как она всё моё золотое детство мне внушала, что лучший отдых — перемена деятельности. Спорить с самой собой мама не собиралась и тихонько радовалась, что я не прожигаю жизнь, заполучив шальные деньги, как это случилось со многими нашими соседями, а думаю о нашем доме.

Мне оставалось догулять пару дней, уже были поклеены обои и побелены потолки, когда в один из солнечных мартовских дней в нашу дверь постучали. Мама была дома, проверяла диктанты, поэтому открывать пришлось мне.
— Иду-иду, — традиционно крикнул я и повернул замок…
За дверью стоял высокий статный мужчина лет пятидесяти, в добротном пальто, с баулом в руках.
— Добрый день, молодой человек, — пророкотал он, окидывая меня внимательным взглядом.
— Добрый, — слегка настороженно ответствовал я. — Вы к кому?
— Если вы, юноша, Станислав Баков, то к вам, вероятно, — хохотнул он.
Я окончательно потерялся…
— Проходите, — сделал я широкий жест рукой, отступая с дороги.
— Благодарю, — пришелец слегка кивнул мне и вошёл в коридор.
— Кто там, Стасик? — послышался из комнаты голос мамы.
— Это я, Федосья… Так-то ты братана встречаешь? — крикнул в ответ приезжий, и я ошалел: это же был дядя Толя, тот самый, что командовал подводным крейсером! Я видел его только на старой фотографии и исключительно в форме, а тут…
Дядька заметил моё изумление и, повернувшись по-военному, представился:
— Капитан первого ранга Джангаров Анатолий Булатович. Ну, привет, племяш!
И он заключил меня в медвежьи объятия.

Дядька был замечательным человеком. С его появлением в нашей скромной квартире окружающий мир словно бы наполнился новыми красками! Он был мастер на все руки, быстро разобрался с сантехникой, устранив мелкие протечки.
«Невозможно, чтобы текло из труб… Говорят, так деньги утекают», — наставлял он, и я безмолвно соглашался, подавая ему тот или иной ключ.
Потом досталось электропроводке, которую, старую алюминиевую, он за пару дней поменял на многожильную, медную. Прокомментировал: «Теперь на века!».
Заценил мою машину, тут же полез во внутренности, послушал двигатель, похвалил нашего корпоративного механика.
— Знает дело человек, на своём месте. Так машина долго прослужит, тем более — «Форд».

Мы с ним гуляли по городу, сходили к отцу на кладбище, помянули. Он рассказывал про Север, дальние походы. Показал значок за кругосветку без всплытия и кругосветку в составе эскадры атомных крейсеров. На вопрос, как служится, отвечал, что теперь нормально. В девяностые бардак был, так он и везде творился… Совокупность глупостей и привела, в конце концов, к катастрофе «Курска», из которой досужие отечественные «папарацци» сделали ток-шоу в прямом эфире, не понимая, что телевизор смотрели в то время близкие погибающих на глубине в сотню метров моряков. С той поры дядя Толя возненавидел телевидение и всех журналистов.
В один из вечеров, когда мы, как обычно, потягивали пиво на кухне, дядька вдруг спросил:
— Я как-то не интересовался… Что приключилось с Владиком? Федосья писала мне что-то вроде «ушёл и не вернулся»… А поконкретнее можно? Или это не тот скелет и не из того шкафа?
Сидели мы вдвоём, мама ушла на родительское собрание по поводу окончания третьей четверти. И я решился. Рассказал дяде Толе всю историю так, как она мне виделась. Он слушал молча, не перебивая. А когда я устало замолк, спросил коротко:
— Как я понимаю, ты решил не оставлять своё расследование?
Я кивнул. Он почесал в затылке.
— Но ведь, судя по твоим последним выкладкам, это тупик? Последней нитью был тот автомастер, Поршень?
Я кивнул.
— Есть какие-то мысли?
Я глубоко вздохнул.
— Честно говоря, не знаю уж, куда податься дальше. Почти десять лет прошло. Иных уж нет, как говорится, а те далече.
Дядя Толя задумался. Потом спросил неожиданно:
— А куда в ту ночь уехал Влад?
— Ну, его позвал Глеб… Может, опять на гонки, в Москву. А может…
Я замолчал, поражённый мыслью… Дядя Толя внимательно наблюдал за мной.
— Ну, и? — подбодрил ход моих мыслей.
Я развёл руками.
— А чёрт его знает…
— При чём здесь чёрт? — удивился дядька. — Владислав что, в вакууме жил? А друзья-приятели что говорят?
Я молчал. Вдруг вспомнил, что не додумался порасспрашивать его друзей. Ведь кто-то из них действительно мог с ним видеться тем роковым вечером! Дядя Толя насмешливо наблюдал за изменяющимся выражением моего лица. Потом сказал:
— Бери листок чистый, карандаш. Будем думать вместе…

Всё-таки не зря говорят, что армейский склад ума отличается от стандартного. Я сейчас не про вороватых прапорщиков или алчных военкомов. Я про настоящих офицеров, которые не только служат в боевых частях так называемой «первой готовности», но имеют к тому же стратегически мыслить.
Не будучи следователем, а тем более следователем середины 90-х годов, а являясь пока ещё действующим командиром громадного атомного ракетоносца, дядька в два счёта разложил передо мной примерную картину происшедшего, привязанную по минутам к тем или иным событиям.
Когда мне стало понятно, куда он клонит, я предложил теперь встретиться с приятелями Влада и сопоставить то, что они делали, с нашими выкладками. Дядя Толя согласился. И я уселся за телефон.

Первым откликнулся Свирский. Жорка Диетический долго охал и ахал, говорил не о чём, и только через несколько минут бессвязного разговора мне удалось выяснить, что он закончил институт инженеров железнодорожного транспорта и сейчас работает неподалёку, на станции города Железнодорожный, в местном депо. Про «домик у разъезда» я спрашивать не стал, мало ли кто о чём мечтал в детстве. Идею встретиться и поболтать в доброй компании Диетический встретил восторженно хотя где-то на пределе слышимости пищал ребёнок, и монотонно бубнил голосок его супруги. Но, как я понял, семейство готово было отпустить папашку, если, конечно, он не исчезнет надолго.
Я пообещал, что уложимся в часок, просто попьём чайку. И набрал Костика Михалёва, по прозвищу «Ртуть». Долго шли грустные гудки, и я уже совсем было собрался положить трубку, чтобы перезвонить попозже, но тут на том конце географии раздался глухой голос:
— Чего надо?
— Тебя, — тут же парировал я. Повисла тишина, прерываемая только далёким тяжёлым дыханием. «Уголь он там разгружает, что ли?» — подумалось вдруг. Но потом Костик всё-таки откликнулся.
— Не совсем понял, кто это… Женька, ты что ли?
— Нет, это не Женька, это скорее Стас… Станислав Баков. Такого помнишь?
Вдалеке что-то рухнуло.
— Стасик! Здоро;во! Какими судьбами? Как сам? Как Влад? Куда вы запропали, черти полосатые?
— Нет Влада…
Я поперхнулся и закашлялся.
— Как «нет», — не понял Жорка.
— А вот так. Пропал в девяностые. Сдал экзамены в МАДИ и — пропал. Помнишь, как в те годы бывало?
— Понятия не имел, что так случилось… Мы после выпускного и не встречались больше. Я почти сразу на сборы уехал, потом армия, снова соревнования… мастера, кстати, сделал…
— Поздравляю, — сухо бросил я. Судя по всему, от Жорки толку не будет… Хотя… — Ты послезавтра приходи в три пескаря, в полдень. Там наши собираются. Свирский обещал быть, «Копенгаген», надеюсь, тоже не откажется встретиться. Будешь?
— Конечно! — обрадовался «Ртуть». — Буду как штык!
— Вот и ладно, — я положил трубку. Оставался Алёхин.
И я набрал телефон Васи «Копенгагена».
Василий оказался дома. Был он немногословен, тем более что в бытность его дружбы с Владом я с ним практически не общался. Да и не был я им тогда интересен. Салага, младше их на шесть лет.
Против ожидания Алёхин спорить не стал, сразу согласился прийти на встречу. А когда я не удержался, спросил, не знает ли но случаем, что тогда приключилось, Вася ответил кратко:
— Я, брат, не Копенгаген в той теме…
Чем вызвал во мне приступ светлой ностальгии по давно прошедшим временам.
Теперь оставалось только разработать план беседы и реализовать его на практике. Как говорил дядя Толя, всё и вся оставляет следы. Нужно только уметь их видеть. Я не был уверен, что из нашей затеи получится что-то путное, но на всякий случай решил попробовать. Вдруг кто-то что-то и вспомнит. В любом случае, отрицательный результат — тоже результат.

— Вот примерно так всё и произошло, — я закончил свой рассказ и окинул взглядом приятелей Влада, слушавших меня предельно внимательно. Чуть в стороне сидел сой дядька и наблюдал за нами, время от времени делая пометки в своём блокноте. Я его не стал представлять, пусть оценит всё сторонним взглядом. Потом дома обсудим и сравним наши впечатления.
— Да уж, — первым подал голос Алёхин. Он копался в салате из морской капусты, словно надеялся найти там жемчужину. — Стрёмно это всё пахнет… Я понимаю, что с Глебкой такое могло случиться. Он всегда влипал в разные передряги. Но Влад… Такой правильный, прямой…
— Прямота и могла боком выйти, — перебил Костик. — В те годы даже в глаза кое-кому было опасно смотреть, не то, что резать правду-матку. А Баков не слишком-то в выражениях стеснялся. Помню, как раз на районе…
— Да брось ты, — влез Диетический. — Влад, конечно, мог про меж ушей кому врезать, да и тебя, ртутный ты наш, он не раз вытаскивал из дерьма. Глебка так вообще у него под полным патронажем был, хотя там и одного папика хватало за глаза.
— Он заезжал ко мне в тот вечер, и Глеб с ним был…
«Копенгаген» потупил глаза. Я насторожился. И, видимо, не один я, потому как Диетический тут же наехал:
— А чего ж ты молчал?
— А кто спрашивал? — огрызнулся Алёхин. — И вообще, мало ли куда они тогда собрались…
— С этого места поподробнее, — теперь уже встрял я. «Копенгаген» скривился.
— Да там мутное дело вообще… Они заехали ночью, спросили, есть ли у меня время. Я ответил в том смысле, что у меня остался последний экзамен, я поступал в Тореза. Готовиться нужно, мол. А Глеб так вальяжно бросил, дескать, если мне не нужны бабки, так и не надо. Сами справятся.
— С чем справятся? — Диетический решил ковать железо пока горячо.
«Копенгаген» пожал плечами.
— Они тогда же по гонкам западали. Сказали, что им бросил вызов какой-то чел, и вот сейчас они до своего механика доедут, машину подшаманят мальца, а потом на трек. И куш стоит на кону немалый…
— В Москву собирались, не сказали случаем? — осторожно поинтересовался я.
Алёхин помотал головой.
— Нет. Глеб что-то говорил про старую дорогу, что на юге. Её перекрыли на ремонт, там пара километров отличного покрытия есть. Там и гонять будут. А меня приглашал как бы в судьи… Ну, с их стороны.
— О как…
Я покачал головой. Гонки всё-таки… И продолжил:
— Ты не поехал. И что Влад сказал?
— Готовься к экзамену, сказал, мол, дело святое. А в арбитры они решили взять своего механика.
— Что, за ним в Москву поехали? — имея в виду Поршня, спросил я.
— Зачем в Москву? — удивился Вася. — Местный он, возле ДК живёт. Мастерская у него, по-моему, до сих пор возле станции, в ангаре…
Я бросил короткий взгляд на дядьку, он старательно дул пиво и дела вид, что его наша компания совершенно не интересует.
— Покажешь?
— Поехали, — кивнул «Копенгаген». Я обернулся к остальным.
— Ребята, отдохните пока без нас, мы быстро туда и обратно.
Народ не стал протестовать, мы вышли из бара и направились к машине. Жо сих пор не понимаю, что такое со мной приключилось, но в какой-то момент резко схватило живот, и я согнулся в жестоком спазме. «Проклятая забегаловка!» — успел подумать я, когда хлёсткая автоматная очередь резанула по ограде соседнего склада, обдав лицо россыпью щепок… Я одним ударом сбил с ног очумевшего и ничего не понимающего «Копенгагена», упал сам и успел увидеть, как за ближайший угол устремилась чумазая «девятка», заднее стекло которой рывками поднималось, скрывая стрелка… Из бара выскочил дядя Толя, за ним Костик с Жоркой, остальные завсегдатаи пивной.
Я приподнял голову и глянул на бледное лицо Василия:
— Цел?
— Пока не знаю, — пробормотал он. — Но штаны всё-таки стоит переодеть…
И зашёлся в истерическом хохоте.

Глава 8. Непопулярное решение

Признание проблемы – половина
успеха в её разрешении.
Зигмунд Фрейд

— Будет так, как я сказал, — могучий кулак дяди Толи грохнул о столешницу, отчего та закряхтела, словно старая бабка. Мама испуганно прижала к груди полотенце: она как раз собиралась доставать из духовки курицу по домашнему рецепту, когда у нас с дядькой образовался такой вот дискус на повышенных тонах.
— Да будет тебе, Толик, — мама достала-таки курицу и поставила противень на стол. — Не сгущай краски. Всё образуется.
— Образуется? — дядька аж побагровел, таким я его ещё не видел за всё время визита к нам. Наверное, таким его в определённые моменты видели на мостике или, как там правильно, в боевой рубке атомохода и спешили попрятаться по кубрикам, как тараканы в щёлки. — Что именно образуется, сестра? Сначала Влада потеряли, теперь младший лыжи навострил следом за братом? Не уж, увольте, я такого не допущу!
Я сидел на табурете с переваривал всю эту катавасию. Начало ей было положено на улице, когда дядька подскочил ко мне, поднимающемуся с мокрого мартовского снега и, подхватив за шиворот, рявкнул в лицо:
— Твою ж мать, Стаська! Какого… тут было?
— А… кто это? — ошалело вопросил Диетический, настороженно окидывая взглядом могучую фигуру каперанга.
— Дядька это мой, Анатолий Булатович, собственной персоной, — слабо вырываясь из захвата крепкой руки, пояснил я. Парни уважительно замерли в отдалении.
Рядом копошился, матерясь, «Копенгаген», который не только окрасился в цвета местной лужи, но ещё и умудрился порвать джинсы на левом колене. С сопутствующими убытками его мирило только то, что он вообще-то остался жив. Причём, осознание последнего факта приходило к нему медленно, несмотря даже на все охи и ахи приятелей.
Толпа вокруг гомонила, кто-то уже вызвал милицейский наряд. Общение с властными структурами не входило в мои ближайшие планы, так как гарантировало долгие беседы и подписания многочисленных протоколов. А я такие мероприятия не люблю. Поэтому я предложил компании смотаться отсюда подобру-поздорову. Согласились все, даже пострадавший «Копенгаген». Мы потихоньку расплатились в баре и свалили в соседний сквер.
— Значит, поступим таким образом, — я оглядел парней, которые слушали меня внимательно. — Механика я отыщу сам. Если он на месте, то найдётся, городишка у нас маленький, затеряться трудно. Тебя и тебя, — я ткнул пальцем в Диетического и Ртуть, — никто не знает. «Копенгагена» видели со мной. Кости, прости, но тебе лучше пока из дома не показываться или вообще свалить в Москву. Есть там у кого перекантоваться?
— В общагу к своим пойду, не выгонят чай, — пробормотал трясущимися губами «Копенгаген». — А сам что?
— Отыщу механика, как шухер уляжется, и потолкую с ним. Судя по солидной реакции, я на верном пути.
— Вот что, красный следопыт, — свистящим шёпотом произнёс дядька,— давай-ка до дому, там решать будем, что и как с тобой делать. А вы все тоже по домам и носа на улицу без дела не высовывать. Пока я со всей этой шнягой не разберусь…
Дядя Толя огляделся по сторонам и широко зашагал в сторону нашего дома. Я развёл руками:
— Команда поступила… Исполнять!

И вот теперь мамин брат всерьёз принялся выбивать из моей башки дурь.
— Ничего не образуется само собой, салага! Ты, похоже, влез в такие дебри, из которых тебя могут вынести вперёд ногами. Не знаю, кому там пересёк дорогу Стас, но ты уверенно движешься в ту же кучу дерьма. Поэтому безо всяких возражений вы поменяете место дислокации.
— Предлагаешь переехать в гостиницу на время? — с надеждой спросила мама. Дядя Толя только хохотнул.
— Какая гостиница, сестричка? Съезжать их этого города нудно к чёртовой матери и, желательно, навсегда. По крайней мере, надолго.
Мама всплеснула худенькими руками, и я чуть не расплакался: такая она в этот момент была беспомощная…
— Куда ж нам ехать-то? Здесь квартира, работа, какие-никакие приятельницы. Могилка Петра, опять же… К тебе, что ли, на Севера; подаваться? На старости лет северным сиянием любоваться?
Дядька нахмурился, налил стопку коньяка из прикупленной по пути пузатой бутылки, выпил махом, крякнул. Занюхал долькой лимона.
— Юмор ценю и одобряю. Но переехать вам предлагаю не на Север, тем более — крайний, а на юг. Отправляйтесь в Крым, там у нашего с тобой брата Ахмета бизнес, своя база, виноградник, винокурня…
— Но это ж другая страна!
— Когда это Украина была чужой страной? С какой стати? От того, что пара перепившихся дураков развалила могучий Союз? Ерунда. Тем более, что в Севастополе база российского Черноморского флота. Эту квартиру продавать не нужно, пригодится ещё, когда вся эта ахинея уляжется. Пока сам тут поживу, присмотрю. Мне в Москве нужно будет бумаги выправить, демобилизуюсь я. Переберусь поближе к вам.
— Вот оно как, — обрадовалась мама. — Тогда другое дело. Только давай-ка, я закончу хотя бы учебный год, у меня выпускной класс. А там уж и видно будет, что да как.
Я поднялся с табурета и сказал как можно спокойнее:
— А моё мнение уже ничего не значит?
Дядя Толя окинул меня таким ледяным взглядом, что сопли застыли в носу. И коротко сказал:
— Нет у тебя права на своё мнение, если твоими стараниями ты подвёл семью под монастырь. Это из-за твоего самопального расследования, скорее всего, приходится теперь вас экстренно отсюда эвакуировать.
— Но у меня работа, дела…
— Работу тебе даст дядя Ахмет. На первое время. А там уже и сам обустроишься, не маленький. Зато там действительно другое государство, ите лихие люди, что гоняются за тобой, потеряют след. А со временем ситуация как-нибудь разрешится, и ты вернёшься сюда. Если не передумаешь к тому времени, конечно.
Я молча кивнул, справедливо рассудив, что до лета глобальные перемещения мне не грозят, коли уж мама решила выпустить свой класс. Следовательно, время есть подумать и что-то для себя решить. А там, глядишь, и дядька передумает нас перевозить.
— Вот и славно, — дядя Толя энергично потёр ладони. — Что ты там, Федосья, про курочку говорила?

Вечером того дня мне позвонил дядя Коля. Отец родной не стал ходить вокруг да около и сразу взял быка за рога.
— Здорово, Стасик. Это что за канонада была возле любимых «Трёх пескарей»?
— Уже доложили? — ответил я вопросом на вопрос. — И почему сразу ко мне претензии? Можно подумать, что криминальный свет нашего городка на мне клином сошёлся.
— Да наблюдал тебя возле харчевни один мой приятель. И как ты в обнимку с «Копенгагеном» асфальт порта;ми чистил, тоже видел. В общем, колись…
— Расколюсь, дядя Коля, обязательно. Вот как встретимся, так и расколюсь. Ты, кстати, когда в гараж собираешься?
— А я уже здесь, — хохотнул Отец Родной. — Так что можешь навестить старика в его уединении.
— Уже иду, — бросил я в трубку, хватая джинсы со спинки стула.

— Вон оно как, значит, — задумчиво пробормотал дядя Коля, когда я закончил рассказ о нашем сегодняшнем сходняке в пивной. — Кому-то ты шибко в печёнках засел, если человек на стрельбу посредине дня решился. Не прошлый век, чай, время разборок прошло.
— Я тоже до недавнего времени так думал, — согласился я. — Да видно, ошибался.
Дядя Коля задумчиво переложил на столике с нардами журнал кроссвордов, посмотрел куда-то поверх моей головы и изрёк:
— Я так понимаю, отец родной, что мастер тот, по машинам, кого Влад хотел арбитром на гонки пригласить со своей стороны, не кто иной, как Виталик Меченый. Это только у него точка возле станции. И она действительно до сих пор функционирует. Он в основном жестянкой промышляет, хорошо гад когда-то колеры подбирал. К нему из окрестных городков все ездили кузова править. Откуда его Глеб знает, понятия не имею.
— Да я смотрю, братишка мой вёл очень оживлённую жизнь в последнем классе и, особенно, после окончания школы.
—Да уж, — согласился дядя Коля. — Он в гаражах бывал чаще, чем дома. Разве что не ночевал здесь. Адресок Меченого я тебе дам. Только пойдём туда вместе. С одним тобой он вряд ли говорить будет. Замкнут очень, особенно после одного случая. Не шибко людям доверяет.
— Я так понимаю, что он последним видел Глеба с Владиком, — предположил я. Отец Родной покачал головой, но ничего не сказал. — Когда пойдём к Меченому?
— Да хоть сейчас, — пожал плечами дядя Коля. — Готов?
— Всегда готов, — бодро ответил я, стараясь за бравадой скрыть изрядное волнение. Бывший лётчик-истребитель поднялся, нацепил меховую куртку.
— Тогда — вперёд, — пропустив меня, вышел из гаража и закрыл его.

Меченый оказался ушлым мужичком под пятьдесят. Ну, это так, на первый взгляд. На самом деле ему вполне могло быть и чуть меньше, и далеко за шестьдесят. Встречаются такие натуры, без определённого возраста, внешне неприметные, такого среднестатистического типа.
— Здорово, Колян, — кутаясь в ветхую спецовку, всю в пятнах краски и с резким запахом каких-то растворителей, бросил он. — А это кто с тобой, такой молодой да красивый? Отец Родной просил на меня короткий взгляд, небрежно так махнул рукой.
— Приятель. У нас, видишь ли, дело до тебя. На сто рублей.
— На сто рублей это хорошо, — осклабился мастер щербатым ртом, в котором жёлтые зубы росли не подряд, а через раз. — Заваливайте…
И он пропустил нас в мастерскую.
Она действительно занимала бо;льшую часть ангара. В дальнем углу, отгороженный полотнами плотного промышленного полиэтилена, размещался бок покраски, рядом такой же, как я понял, для сушки.
Длинные стеллажи, идущие вдоль стен, были уставлены банками с краской, баллончиками аэрозоли, флаконами с какими-то жидкостями. Чуть в стороне стоял компрессор с длинным шлангом, на конце которого виднелся краскопульт.
В противоположном углу синел гидравлический подъёмник, подле — освещённая тусклыми лампами смотровая яма
— Один сегодня? — вяло поинтересовался дядя Коля. Меченый развёл руками.
— Межсезонье, сам понимаешь, заказов — ёк, выходных — бар… Распустил своих орлов пока, при нужде отзвонюсь, мигом прилетят. А у тебя что, работа для меня имеется? Никогда не поверю, что просто так из своей берлоги выполз на свет Божий.
— Заказ, не заказ… Поговорить надо, — туманно высказался дядя Коля.
Меченый подозрительно покосился на меня.
— Это у него, что ли, дело-то? Говори сразу. Только условие: палёные тачки на разбор я не принимаю, запчастями не торгую, угнанные машины не разыскиваю. Хотя, на мента твой корешок мало похож… Скорее уж фраерок из начинающих. Говорите, коли пришли, хватит кота за Фаберже тянуть…
Дядя Коля сделал мне незаметный жест: молчи, дескать, сам начну, а ты уж по ситуации подключишься.
И сказал:
— Виталик, тут такое дело… Ты брательника его старшего знал. Давно вот только всё было.
Меченый удивлённо воззрился на меня, потом перевёл взгляд на меня, потом обратно на Отца Родного.
— Не шибко что-то вспоминается… Может, есть с собой какая микстура для восстановления памяти, а?
И противно так улыбнулся.
Отец Родной и глазом не моргнул, достал из-за пазухи початую бутылку «Столичной». Это был тогда такой стёб: «беленькую» приносить с открытой крышкой. Дескать, уже сам дегустировал, не самопал, не отравишься. Язык символов, понятный в определённых кругах.
Меченый принял угощение, отошёл к верстаку, достал с полки мутный стакан и плеснул туда водки наполовину. Поднял в нашу честь и залпом опрокинул в глотку. Алчно заходил на тощей шее острый кадык…
Когда горячая струя достигла желудка, хозяин мастерской зажмурился, как кот в предчувствии сметаны, и крякнул, занюхав давно не стиранным рукавом рабочей курки. И, наконец, вспомнил про нас.
— Излагайте проблему.
Он уселся на вращающийся табурет, из тех, что ставят пианистам, похлопал себя по карманам, ища сигаретную пачку, не нашёл и вопросительно посмотрел на дядю Колю.
Тот, уже уставший от этих «брачных игр», бросил ему пачку «Астры» и сказал:
— Десять лет назад. Двое ребят лет по семнадцать на почти свежем «мерине». И ты в качестве арбитра. Помнишь?
Меченый поперхнулся и натужно закашлялся, давясь клубами сизого сигаретного дыма. Дядя Коля ждал, когда всё утихнет, и коротко бросил:
— Я жду.
Меченый насупился, спросил меня:
— Ты — брат владельца машины?
Я помотал головой.
— Нет. Второго.
— Соболезную…
— Не понял, — шагнул к нему я, Меченый испуганно шарахнулся, крикнув дяде Коле:
— Мы так не договаривались!
Отец Родной перехватил меня за руку.
— Он не причём. По делу спрашивая, зря я что ли ему флакон, можно сказать, от сердца оторвал.
— Хорошо, — кивнул я. — Ты просто расскажи нам, Меченый, как всё было. Или, хотя бы, что видел именно ты.
Тот подобрался и принялся вещать…

Если верить Меченому, то с тем мажором, что решил бросить Владу с Глебом вызов, пацаны познакомились сразу после той гонки, во время которой они сорвали большой куш. Их успех настолько же потряс записных стритрейсеров, насколько и вызвал зависть.
Был там такой Эдик, по словам Меченого, отмороженный на всю голову. Когда страсти на трассе немного улеглись, этот Эдик подошёл к Владу и предложил стрелку один на один на заброшенном шоссе. По одному арбитру-секунданту с каждой стороны. Условия более чем жёсткие: он ставит на кон пять штук «зелени», а Глеб — свою машину. Победитель, как говорится, получает всё. И Глеб завёлся… То есть, это выяснилось потом, а поначалу ребята отказались гонять неизвестно с кем.
В ту ночь Глеб, ошалевший от открывающихся перспектив, сам позвонил Эдику и сказал, что он согласен. Но была проблема: катализатор Влад снял с машины и забрал с собой. И тогда Глеб был вынужден попросить моего брата об одолжении: только один раз прокатиться в индивидуальной гонке. В конце концов, сказал Глеб тогда, машиной рискую только я. Зато в случае победы делим выигрыш поровну.
И Влад, который всех и всегда выручал, не умея отказывать, согласился. С Меченым Глеб договорился заранее и даже заплатил ему вперёд. Они заехали в этот ангар, проверили машину и, захватив с собой Виталия, отправились на загородное шоссе.
В таких случаях опаздывать было не принято, и авантюристы оказались на месте ровно в полночь. Почти одновременно подъехал Эдик со своим приятелем на «пафосной» Ауди.
Меченый, который накануне перебрал, а потом тяжко с этого болел, наскоро переговорил с секундантом противоположной стороны и отпросился в кустики, оросить окрестности. Пока он справлял своё дело, со стороны дороги послышался шум подъезжающей машины, третьей, как определил Меченый, и, решив, что это с какого-то перепуга компашку накрыли менты, решил до поры из кустов не высовываться.
Шумел ветер в кронах деревьев придорожного леса, о чём говорилось на шоссе, механик не слышал, он вздрогнул, когда ночь разорвали два приглушённых хлопка. «Стреляют. С глушителем» — определил Меченый и осторожно раздвинул кусты. Последнее, что он увидел, как какие-то типы заталкивают Влада с Глебом в чёрную Газель-фургон, ещё один садится за руль «мерина», Ауди стоит в стороне с распахнутыми дверями, а возле них лежат два неподвижных тела.
Мерседес Глеба и Газель похитителей рванули с места на приличной скорости, и только когда красные пятна задних габариток машин растворились в ночи, Меченый решился, наконец, покинуть своё убежище.
Как он и предполагал, Эдик с приятелем были убиты выстрелами в голову. У них даже не забрали бумажники, не тронули ничего в машине. И тогда автослесарь понял, что ему жутко повезло с перепоем и слабым желудком, и что единственный способ для него сохранить жизнь — это молчать о случившемся.
Уже потом он узнал о том, что Влад и Глеб пропали навсегда и совершенно этому не удивился. В милицию не пошёл, так как ментам не верил. Жил тихо и мирно до сего дня.
— И что теперь будет? — спросил он меня, когда рассказ был завершён.
Я пожал плечами.
— Живи, как и жил. Столько лет прошло. Жаль, что твой рассказ мало что проясняет. Но хоть что-то…
Я развернулся и вышел из душного, наполненного тягучими запахами красок, ангара. Дядя Коля поспешил следом.
На улице я повернулся к нему.
— Но ведь никто не видел тел брата и Глеба, правда?
Отец Родной посмотрел на меня сожалеючи, как врач смотрит на непонятливого пациента.
— Правда, — вынужден был ответить он.
— Значит, ничего ещё не кончено, — упрямо сказал я. Дядя Коня развёл руками.

…Мастерская Меченого загорелась под утро. Зарево было видно таже из нашего окна, что не удивительно: при таком количестве лакокрасочных материалов, которое там находилось, удивительно, что она не взорвалась в первые же минуты после возгорания.
Тушили пожар семь пожарных расчётов, толпа любопытных собралась со всей округи. Неверное пламя алым окрасило просевшие под лучами мартовского солнца сугробы.
Первые выводы пожарные инспекторы сделали почти сразу. Об этом нам с дядей Толей, тоже вызвавшемся посмотреть на пожар, поведал молоденький участковый. По мнению пожарных, имело место случайное возгорание от короткого замыкания ветхой проводки в камере сушки. Хозяину мастерской было от этого не легче: тело Меченого нашли на диване в комнате отдыха. Говорят, что он задохнулся, точнее — отравился продуктами горения. Следов умышленного поджога инспекторы не выявили.

Вечером того же для я поставил дядю Толю в известность, что готов к переезду в Крым немедленно, чему он несказанно обрадовался. Мы решили, что мама пока останется здесь, под охраной дядьки. И только потом, когда завершится учебный год, переедет ко мне.
Дядя Толя созвонился с дядей Ахметом, они долго о чём-то говорили, после чего мой переезд обрёл вполне реальные очертания.
«Товарищ Хухуа» и Оракул несказанно огорчились, узнав о моём намерении покинуть компанию. Гендиректор в порыве страсти предложил мне увеличить оклад вдвое, а Оракул пообещал даже рассмотреть вопрос о назначении меня бригадиром экспедиторов. Но я был непреклонен. Череда нелепых смертей, автоматная очередь над моей собственной головой, тревога за маму — всё это сделало мой выбор окончательным и бесповоротным.
Меня ждала далёкая и непонятная Украина, сонм малоизвестных мне родственников и совершенно туманные перспективы. Одно только мне было ясно абсолютно точно: я в поисках брата вышел на финишную прямую. И никакие препоны не остановят меня. Просто нужно было время. И его у меня было в избытке.



КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ




























Часть третья. Клинч

Сражение выигрывает тот,
кто твердо решил его выиграть.
Лев Толстой

Глава 1. Охота к перемене мест

Истинное назначение вашего путешествия —
это не место на карте, а новый взгляд на жизнь.
Генри Миллер


— Мурза, басурманская твоя морда, аккуратнее тюки выкладывай! Если не твоё, так можно швырять как попало? — в голосе дядьки Ахмета громыхнул металл, верный предвестник скорой выволочки всем нерадивым работничкам.
Громадный склад располагался не в самом Белогорске, симпатичном небольшом городке, центре одноимённого района, а на его окраине, в Чернополье. Частный дом с большим участком, по периметру окружённом складскими помещениями, выходил главными воротами на Шоссейную улицу, что было удобно: отсюда можно было возить товары как в райцентр, так и по другим городам полуострова: в Судак, Симферополь, Севастополь и Джанкой. Товары — в основном продукты , дядя Ахмет получал из России, с Кубани. Там было всё: от растительного масла и различных консервов до запчастей к автомобилям и тракторам.
У старого Ахмета, казалось, друзей, родственников и деловых партнёров было полным-полно в любом российском городке. По крайней мере, в разговоре он часто произносил нечто вроде «Э, малай , будешь в Геленджике (Анапе, Ростове, Челябинске), загляни к Талгату (Манасу, Раифу, Кксыму), привет передай. Адресок я черкну.».
Дядя был трудоголиком. Точнее, он не мог не работать. Если он не принимал товар или не отправлял фуру, то возился на маленьком огородике, где с любовью, достойной лучшего применения, выращивал какие-то совершенно невероятные огурцы или помидоры, пестовал диковинные травы вроде кинзы и тимьяна, базилика и кориандра. После торговли огород был его второй страстью. Тётушка Гузель постоянно что-то консервировала, закатывала, солила и вялила. Семья у Ахмета была большая, всех нужно было накормить.
Все семеро сыновей Ахмета Кураева работали в его бизнесе. Кто-то бухгалтером, кто-то по снабжению, остальные катались экспедиторами по городам и весям, за те полгода, что я проработал у дядьки, я никогда не видел его детей всех сразу. Да и они не шибко горели желанием познакомиться со своим дальним родственником. Это моей маме дядя Ахмед приходился двоюродным братом, я же для него был вообще седьмой водой на киселе.
Моё появление у него во дворе он воспринял скорее как новую обузу. Получалось, что дяде Толе, который «впрягся» за меня в заботе о безопасности нашей семьи, он отказать не мог, но привечать «городского хлыща», как презрительно отозвался обо мне Ахмет в телефонном разговоре, который мне удалось нечаянно подслушать, он особым желанием не горел.
В итоге, когда я приехал в Белогорск и после в Чернополье, он встретил меня в своём кабинете на втором этаже обширного дома и, вперившись мне в переносицу взглядом поверх круглых, как на фото Луначарского, очков, безапелляционно заявил:
— Вот что, Станислав, я тебе скажу сразу. Мне глубоко всё равно, кем ты был у себя там, на Москве. Чем занимался, кого любил, за что страдал. Здесь, коли уж приехал, ты будешь работать. Работать столько, сколько скажу я. Отрабатывать хлеб и кров. Жить будешь с остальными работниками в дальней пристройке. Кроме жалования грузчика я не могу тебе ничего предложить. Труд это тяжёлый, но ты молодой, сдюжишь. Согласен?
Вопрос был риторический. А кому я ещё был бы нужен здесь, в чужой стране? Где безработица была просто ужасающей. И я быстро кивнул.
— Тогда я приглашу Мирзу, и он тебя проводит и всё покажет. Сегодня не работай, отдыхай с дороги. А завтра в восемь утра — как штык на складе. Эй, кто-нибудь, позовите сюда этого треклятого турка, небось опять где-то пристроился подремать, лентяй…

Мирза действительно оказался турком. Маленьким, бойким, лет тридцати от роду. Чёрные, слегка с поволокой, похожие на маслины глаза со смешинкой, прямой «греческий» нос, крепкие, мускулистые ноги. И обритый наголо загорелый затылок.
Одет он был постоянно в широкую полотняную рубаху и такие же штаны неопределённого цвета. В девичестве, по-видимому, белые. На босых ногах — сандалии или сланцы. Головного убора Мирза не признавал, предпочитая в жару повязывать на голову пёструю косынку. Тогда он сразу же становился похожим на пирата с гравюр к романам Сабатини.
По-русски Мирза лопотал довольно-таки сносно, но понимал практически всё, особенно, если это «всё» исходило из уст Большого Хозяина, как он называл Кураева-старшего. Остальные у него были «маленькими хозяевами». За исключением тётушки Гузель, которую турок побаивался и называл не иначе, как «Серт Кадин» . С чего он так решил, понятия не имею, в моей картине мира тётушка была весьма скромной и покладистой, глубоко уважающей мужа женщиной.
А ещё был этот турок паталогически ленив. В любое время дня, стоило лишь потерять его из виду, как можно было через пять минут отыскать в каком-нибудь укромном уголке спящим. Это бесило дядьку и служило темой постоянных шуток для остальных обитателей этого большого дома.
Поселили меня в большой комнате, где на старых кроватях с фигурными литыми шишками на спинках, никелированными прутьями и продавленными панцирными сетками, ютилось аж восемь человек. Из них семеро моих коллег-грузчиков и один дворник, исполнявший также обязанности сантехника и водопроводчика в одном стакане.
Для меня тут же со склада приволокли девятую койку, поставили тумбочку, похожую на больничную и выдали полосатый матрас в лучших традициях фильмов про психушку.
Под вечер, когда обитатели импровизированного общежития вернулись с работы и поужинали в общей столовой, мы принялись знакомиться. Грузчики представляли собой интернациональную бригаду, в самом полном значении этого слова.
Кроме турка Мирзы, тут были представлены трое греков, украинец, двое русских и азербайджанец. Греки Нестор, Арестис и Парнас были братьями, правда, не родными. Они приехали в Крым из Турции, где, как я удивлением узнал, проживает довольно больное сообщество их собратьев. С работой в тех краях было хреново, ехать на заработки в Россию им не хотелось, слишком холодная страна. Вот и они застряли посередине, в Крыму.
Нестор, самый старший, фигурой был похож на классического атлета со статуи какого-нибудь Фидия. Широкие плечи, мощный торс, узкие бёдра могли бы свести с ума любую женщину. Но вод лицом он смахивал скорее на сатира, нежели на Аполлона. Такая вот гримаса судьбы.
Нестор работал как вол, был немногословен, обстоятелен в быту и паталогически правдив. Он не переносил, когда ему врали, и сам говорил только правду. Если он видел где-то нерадивость работников, воровство или просто откровенное тунеядство, он тут же высказывал всё в глаза виноватому и, что больше всего напрягало окружающих, выкладывал неприглядную правду дяде Ахмету, который тут же делал оргвыводы и принимал соответствующие меры. Надо ли после этого говорить, что Нестора окружающие и коллеги тихо ненавидели и старались при нём лишнего не говорить. Самого его это нисколько не волновало. Он жил в комфортном для себя мире.
Арестис был полной противоположностью своему брату. Низкорослый, с длинными, как у гориллы руками, лысой, как у Мирзы, башкой, глубоко посаженными глазами, грек был воплощением всех возможных пороков. При каждом удобном случае нажирался в хлам, курил какую-то вонючую траву втихомолку. Работал только тогда, когда над ним стояли с кнутом, в остальных случаях активно имитировал деятельность. Выходило у него это похоже, но абсолютно бессмысленно. Он любил только две вещи: деньги и себя. Ради денег Арестис, как мне кажется, пошёл бы на любое преступление. Но его пока терпели, хотя за его выходки он ужа пару раз получал по шее от Нестора.
Парнасу было едва двадцать, и он благоговел перед Нестором, за что служил предметом постоянных насмешек со стороны Арестиса. Юноша приехал заработать деньги на учёбу в институте, собирался стать инженером. Профессия почётная у него на родине, а Парнасу нравилось возиться со всякими механизмами, что-то починять, что-то изобретать.
Выглядел Парнас обычно, такой среднестатистический грек, внешне спахивающий на грузина или армянина. В компании парень старался не высовываться, сидел в стороне, почитывал очередную книгу, чем постоянно выводил из терпения Арестиса. Последний не мог понять, какого рожна можно тратить своё время на пустую читку, когда вокруг более полно увлекательных занятий другого рода.
Русские работники Ахмета, Борис и Николай, были родом из Севастополя, оба закончили факультет прикладной математики и информатики Львовского университета имени Ивана Франко, но работы по специальности на родине не было, и парни решили коротать её ожидание физическим трудом. По их словам, жизнь в тихом Белогорске после красавца-Севастополя и тихого европейского Львова была замечательна именно своим спокойным течением. Борис даже потихоньку сообщим мне, что занялся тут стихосложением и даже прочитал некоторые свои вирши. Неплохие, кстати сказать, хотя стихи я не очень понимаю. Ну, если их писал не Пушкин или Есенин, конечно.
Кроме стихосложения Борис увлекался йогой и по утрам бегал медитировать в окрестные поля. Николай любил поспать, но не столь фанатично, как Мирза. А ещё Николай, настоящий русский богатырь по виду, в свободное время обожал тягать всякие тяжести, у него в углу двора была припасена штанга с самопальными блинами, пара пудовых гирь и одна двухпудовая. Всем этим Николай жонглировал играючи и приводил в восторг остальных обитателей двора.
Азербайджанец Назим Оруджев был постоянно хмур и замкнут. Было ему под сорок, и среди нас он был самым старшим. Всегда молчалив, невозмутим, рассудителен. Он не торопился приниматься за разгрузку, пока не определялся точно с местом складирования, не выверял до шага маршрут доставки, не рассчитывал силы, которые нужно будет затратить.
Работал он очень грамотно, движения были неторопливы и экономны, результат был всегда качественен, а хозяин доволен.
С виду не слишком атлетичный, скорее долговязый, он ловко вскидывал на плечи по два семидесятикилограммовых мешка с сахаром и быстрым шагом доставлял их до положенного места в складе. Даже Николай с его пауэр-реслингом и Нестор с фигурой олимпийского бога не могли повторить такой номер. Назим проговорился как-то, что служил в армии на складах госрезерва, такой хитрой конторы, где имеется всё на случай любых непредвиденных обстоятельств: от техногенных и природных катастроф до ядерной войны. Так вот там запас этот периодически обновлялся по мере истечения срока хранения того или иного продукта, и погрузкой-выгрузкой вагонов заниматься приходилось как раз солдатикам. За пару лет Оруджев так натаскался, что практически не замечал веса груза, если тот был грамотно размещён на плече. Именно сноровка подхватывать мешок и была секретом такой «грузоподъёмности» Нестора.
А ещё Назим знал кучу историй из армейской жизни, но рассказывал он их только тем, кто ему приглянулся. Со временем я попал в число его любимчиков, и мы даже вроде как подружились.

Бригада наша была добротно сколоченным профессиональным коллективом, но всю малину нам изгаживал украинец, точнее — щирый хохол Мыкола Коновалец. Вообще, если в России мы прикалывались по анекдотам про чукчей и евреев, то тут в ходу были байки про хохлов.
До сей поры я был, что называется, космополитом. Для меня что негр, что китаец, что поляк были людьми одного сорта. Я ко всем относился с одинаковым уважением и пониманием. Для себя я давно вывел истину, что дело не в национальности, а в каждом конкретном человеке. И только здесь, в Крыму, я вдруг остро понял, что любовь или нелюбовь к человеку другой крови всегда определяется его национальными чертами.

Давно уже в мире существуют национальные шаблоны или, как это называют в учебниках, особенности. Мы все читали, что немцы педантичны и пунктуальны, французы все бабники, итальянцы — разгильдяи, британцы отличаются холодностью и обстоятельностью, а русские все поголовно алкоголики и тунеядцы. Со временем такая чёрно-белая картинка у меня рассыпалась, потому как я успел повстречать суровых французов и неряшливых немцев, русских-трезвенников и итальянских прекрасных инженеров.
Но Мыкола вновь заставил задуматься об особенностях национального характера. Ибо был он скрытен, завистлив и паталогически жаден. Глядя на него сразу вспоминался «бородатый» анекдот в тему.
Летят в самолёте рядышком негр и хохол. Взлетают, и негр достаёт из сумки ананас и начинает его чистить. Хохол спрашивает:
— Шо це?
— Ананас, — говорит негр.
— А попробовать можно?
— Конечно, — негр отрезает ананас и протягивает дольку хохлу. Тот харчит его, щурясь от удовольствия. А через какое-то время достаёт из своего портфеля шмат сала в тряпице, разворачивает и начинает резать ломтями.
— А у вас что? — интересуется негр.
— Це ж сало!
— А попробовать можно?
Хохол стремительно сворачивает сало и прячет в портфель, отвечает:
— А шо тут пробовать-то? Сало оно сало и е…
Так вот, анекдот этот был словно списан с нашего Мыколы.
А ещё был наш щирый украинец вороват. Сначала его поймал на этом Нестор, у которого вдруг исчез из тумбочки бритвенный прибор. Народ такие шутки не понял, Назим согнал всех в комнату, запер дверь и с общего согласия устроил глобальный шмон. Когда в процессе, так сказать, он добрался до кровати Мыколы, Коновалец, побледнев до состояния раковины в туалете, трясущимися руками выпростал из-под матраса искомое…
Кара была болезненной, но относительно милосердной: пару недель хохол бродил по двору с красной дулей вместо носа, куда ему засветил правдолюб и правдорез Нестор. Назим от себя что-то сказал Мыколе на ухо после чего всадил под дых. Как я понял, в качестве аванса за будущие заслуги.

И заслуги были. Сначала был недовес по сахару. И это при том, что мешки оставались нераспечатанными и неразорванными. Думаете, это сложно? Вовсе нет, если знать технологию такого воровства. Нам её поведал Борис, поставивший с разрешения хозяина камеру наблюдения в складе.
Оказывается, ловкач Мыкола брал самую простую шариковую ручку из тех, у которых свинчиваются колпачки снизу и сверху, и остаётся пластиковая трубка. Её более узким концом аккуратно проталкивают сквозь плетенье волокон мешка, и по этой трубке аккуратно так в заранее приготовленную тару ссыпается сахар. Немного, полтора два килограмма. Но мешков-то сотни!
Теперь ухе хохла били вдумчиво всем бараком. Он, завёрнутый в одеяло, чтобы не оставалось синяков, пищал и визжал, как свин, но это ему не помогало: всё то время, что разыскивался вор, наша бригада была лишена премий и получала урезанную наполовину зарплату. Которую, кстати, дядя Ахмет нам так и не вернул. Но справедливость восторжествовала.
Спрашивается, почему Мыколу не уволили с позором? Да всё очень просто: экономическая целесообразность. Где ещё в этом медвежьем углу можно было бы отыскать ему замену? Вот и терпел дядюшка прохвоста. К тому же, фактически за наш счёт.
Но за Коновальцем с этого мгновения стали приглядывать практически все, скопом и врозницу. И Мыкола притих на время, лелея где-то в глубине своей нечистоплотной души жажду реванша.

Так вдруг оказалось, что свой трудовой путь на новом месте я опять начал с низшей позиции, с должности грузчика. На первичном собеседовании с дядькой сразу по прибытии на место новой постоянной дислокации я рассказал, что работал на прежнем месте водителем-экспедитором, хорошо эту работу знаю и готов немедленно применить здесь свои навыки и умения. Но дядя Ахмет прервал мой жаркий монолог резким взмахом руки:
— Э, смотри, какой горячий… Применит он… С какого перепуга я должен тебе доверить машину и товар? То, что ты мне племянник, ровным счётом ничего не значит. Поработаешь грузарём, покидаешь мешки. Присмотримся к тебе, проведаем, какого полёта ты птица, а там уж видно будет, где и кем трудиться продолжишь. Сам видишь, сюда проверенные люди приходят, со стороны тебя взял только из уважения к твоей матери и брату. Но что с них спросишь, случись чего. Так что работай на складе и не ропщи. Изучай товары, систему поставки, людей. Пригодится в будущем, если захочешь у меня остаться. Всё, иди, однако… Работай.

И я работал. Работал истово, до солёного пота, выступающего белесыми разводами на робе. Мне казалось, что на Сортировочной я уже натаскался, получил необходимый навык. Но я ошибался: объёмы работы были здесь в разы больше, как и нагрузки.
Под вечер, наскоро перекусив практически без аппетита в столовке, я доползал без сил до своей койки и проваливался в болезненно-тревожащий сон, напрочь лишённый сновидений. Так продолжалось и один месяц, и другой…
А на третий я вдруг обнаружил, что хочу немного прогуляться по окрестностям городка, тем более что мне местные все уши прожужжали про дуб Пушкина, Белую Скалу и прочие достопримечательности, которых здесь оказалось не меньше, чем в многомиллионной Москве.
Теперь было уже значительно легче. Я втянулся в ритм складской жизни, уже шутил во время погрузки и разгрузки, знал в лицо всех сыновей Ахмета и даже однажды был зван на семейный ужин.
С мамой я регулярно созванивался по телефону, мы подолгу беседовали. Она рассказывала, как по мне скучает, что её детишки-выпускники все поголовно собираются в юридические или компьютерные ВУЗы, скоро вокруг мир заполонят бухгалтеры, юристы и менеджеры среднего звена. Что расплодилось коммерческих институтов, как собак нерезанных.
А ещё она ждала того мгновения, когда сможет перебраться ко мне. Я её успокаивал, как мог, она достаточно натерпелась по моей глупости, и сейчас я не мог позволить ей опять оказаться в опасности. Кроме того, я и сам был пока здесь на птичьих правах, так что говорить о её переезде сюда было ещё рано.
Да и дядя Толя ещё не оформил до конца свою отставку, пришлось ему укатить к себе в Ведяево, на базу лодок. Он, правда, рассчитывал за пару месяцев утрясти все вопросы. В общем, мама пока оставалась в Электроуглях, и я категорически попросил Отца Родного за ней присматривать. Он клятвенно заверил, что больше ошибок не допустит.
Время от времени я расспрашивал его о том, как идут дела с нашим расследованием. Дядя Коля заверил, что подключил к нему всех своих знакомых, но мои преследователи как в воду канули. Ни слуху, ни духу. Ото меня, с одной стороны, радовало. Можно было слегка притупить бдительность. Но, с другой, напрягало. После столь бурного года любое затишье воспринималось как предвестье грядущей бури.

К середине лета я уже окончательно обвыкся на складе. Однажды, когда экспедитор, катающийся с моим братом Ривасом, подвернул ногу, меня вызвал на ковёр Кураев-старший и, бросив на стол передо мной папку с какими-то бумагами, буркнул:
— Езжай с Ривасом. Симферополь, Джанкой и обратно. Дело на пару дней. Командировочные получишь в бухгалтерии, у Тиграна. Быстро собирайся, товар скоропортящийся, а машина — не термичка.
Я схватил со стола накладные, а именно они были в папке, и опрометью бросился к себе, собираться в дорогу. Сунул в сумку свитер (по ночам в машине спать холодно), пару носок, спортивные штаны, термос. Напялил чистую рубашку, глянул в зеркало: орёл, однако. И выскочил во двор.
Когда машина, покряхтывая на выбоинах, выкатилась за ворота, я невольно улыбнулся: с этого момента начиналась моя новая жизнь. По крайней мере, так мне показалось. И я решил не упускать свой шанс!
Глава 2. Не верь, не бойся, не проси

Лучший способ узнать, можете ли вы
доверять кому-то, это довериться ему.
Эрнест Хемингуэй

Я ехал из Симферополя на базу, когда произошёл странный инцидент, впоследствии перевернувший всё моё крымское существование. Это было уже летом две тысячи шестого года. Нэзалежную потрясали первые майданы. Крым относился к этой блажи со сдержанным равнодушием. Полуостров, населённый, по преимуществу русскоговорящим населением, никогда не относился к Украине как к государству.
Крымские татары, если не брать во внимание их националистических представителей, ошивающихся, по большей мере, в Киеве и Лондоне, не видели себя в отрыве от России. В Севастополе стоял Черноморский флот, весьма весомый аргумент в любых политических и националистических раскладах. Аренду базы русские платили исправно, и любая попытка агрессивных и не очень хохлов воспринималась ими как посягательство на российскую собственность.
Поэтому все эти «майданы» извне воспринимались, как попытка очередного передела собственности, не более. А мой дядя Ахмет со товарищи плевать хотел на то, что происходит вне пределов его склада. Если это, конечно, не было посягательство на его кошелёк.

Итак, был полдень, конец мая. Седьмой год нового века. Я привычно следил за дорогой и одновременно на MP3-плеере слушал курсы английского языка. Дядя настоятельно советовал изучать турецкий, а Мирза даже обещал стать моим репетитором, но я был непреклонен. Язык мирового общения был для меня тогда в приоритете.
Когда до Белогорска оставалось не более десятка километров, я увидел на обочине перекошенную неведомой силой фуру.
Машина на обочине в обычное время воспринималось любым дальнобойщиков, к коим я себя теперь причислял, как приказ остановиться и оказать посильную помощь. В России уже давно отгремели дорожные войны, когда доверчивых водителей разводили таким способом на груз, а то и жизнь. Но Украина отставала от соседа как минимум лет на тридцать в развитии и только-только входила в самый смак рейдерства и грабежа. Но не остановиться я всё-таки не мог, совесть не позволяла.
Я включил поворотник и прижался к обочине чуть подальше от фуры. Пригляделся через зеркало. Выбитое лобовое стекло, вереница дырок под ним. Судя по всему, били из автомата и попали в двигатель. «Рено-Премиум» с киевскими номерами был мёртв, что твой «Летучий Голландец». Следов водителя, если он, конечно, не лежал убиенным на сиденье в кабине или на спальнике там же, не проглядывалось. Хорошо, если успел убежать.
Я не глушил двигатель, сидел и наблюдал. Мимо пролетали автомобили, но никто не спешил останавливаться. Страх витал тогда над дорогами Украины. Наконец, терпение моё закончилось, и я, заглушив двигатель «Ивеко», вылез из кабины. Впервые за всё время моего «свободного плавания» в рамках компании дяди я остро почувствовал нехватку напарника рядом или хотя бы экспедитора.
Дело в том, что вот уже который месяц я эксплуатировал новенький фургон, подвизаясь в качестве и водителя, и экспедитора одновременно. Дядя решил заработать на доверии ко мне и вот так, резко, поднял мой статус.
Я по-прежнему жил в компании своих грузчиков, наслаждался общением с приятелями и чувствовал себя дома. Но работа моя была наполнена дорогой, документами и новыми знакомствами.
На первые свободные деньги я снял небольшой домик с садом неподалёку от склада и перевёз сюда маму. Дядька, как мне кажется, именно после этого шага воспылал ко мне пусть и ограниченным, но доверием. Он даже взял на себя оплату аренды жилья, хотя половину суммы вычитал из моего заработка. Но я был не в претензии. Я впервые был почти счастлив. И вот эта неожиданная ситуация.

Не подходя близко к фуре, я набрал телефон Госавтоинспекции. Дежурный принял вызов и попросил не покидать место происшествия. Да я и не собирался. Напротив, в ожидании патрульной машины, я решил подойти поближе и повнимательнее рассмотреть бедолагу «Рено».
Кроме автоматной очереди по кабине, оставившей вереницу отверстий, других внешних повреждений я не обнаружил. Дверцы были закрыты, задник ворота шаланды — тоже, даже опломбированы. Следовательно, это не было грабежом. Хотя, вполне возможно, неизвестные планировали добраться до фуры с наступлением темноты.
Я спустился в придорожный кювет и поискал следы водители и сопровождающего, если таковой был. Даже прошёл дальше в поля, в сторону редкого кустарника. Никаких следов. Я, конечно, ещё тот Чингачгук, следопыт из меня ещё тот. Но и моего скромного умения в этой области вполне хватило, чтобы понять: вся трагедия произошла исключительно на асфальте. Людей или тела прихватили с собой нападавшие. А где потом от них избавлялись и каким образом — вопрос отдельный.
А ещё я отметил, что двигатель фуры был тёплым, следовательно, драма на асфальте разыгралась совсем недавно. И я, вполне вероятно, даже разминулся где-то на трассе с машиной налётчиков, если предположить, что они ехали в сторону Севастополя, а не в противоположную.
Где-то примерно через полчаса к месту происшествия прилетела машина инспекторов, а следом припарковался микроавтобус, как я понял, со следственной группой. Меня моментально взяли в оборот люди в погонах и в штатском.
Составлялись протоколы, меня опрашивал сначала командир патруля ГАИ, потом с рук на руки передали следователю из милиции. Свидетель из меня был ещё тот, по сути дела, видел я ненамного больше, чем следаки, но я терпеливо отвечал на стандартные вопросы, подписывал протоколы, делился своими соображениями по поводу случившегося. Точнее, одним соображением: такого в нашем районе не случалось до сей поры.
— А сам работаешь где? — уточнил капитан в штатском, заполняя стандартную форму.
— На складе у Ахмета, это…
— Да знаю, знаю… Ахмет Кураев, — усмехнулся капитан. — Как он там, жив ещё, здоров?
— Живее всех живых, — бодро отрапортовал я.
— Передавай ему привет от капитана Барханова, скажи, что его вино всем на свадьбе дочери понравилось…
Я тут забыл за основным повествованием упомянуть, что в окрестностях Массандры у старика Кураева были свои виноградники и винокурня. И продавал дядька весьма неплохое вино, которое ценилось далеко за пределами Крыма. Так что бизнес дядя Ахмета был, как сегодня принято говорить, разноплановым. Не любил он класть все яйца в одну корзину. Особенно в те смутные времена.
— Обязательно передам, — кивнул я.
— Тогда — свободен. Можешь ехать дальше…
В этот момент от ворот шаланды его окликнул один из патрульных:
— Товарищ капитан… Гляньте-ка, как тут интересно.
Барханов кивнул мне и направился к фуре. Я из любопытства последовал за ним. Интересно же было, за чем охотились лихие люди. Я держался чуть поодаль, и мне никто не препятствовал, когда я заглянул в распахнутые ворота…
Я ожидал увидеть коробки с консервами, бытовой электроникой, мебель или, на худой конец, автозапчасти. Но нет, ничего такого там не было и в помине.
Точно посередине шаланды, крепко принайтованный специальными широкими ремнями за колёса к полу, стоял гоночный автомобиль. Классический BMW, по-моему, А3 (Е90) пятого поколения, новенький седан со спойлерами, молдингами и прочими наворотами, выдающими принадлежность этой мощной машины к славному племени стритрейсеров.
— Ничего себе, — только и смог пробормотать я. Барханов бросил на меня быстрый цепкий взгляд.
— Знакомая тачка?
Я помотал головой.
— Не то, чтобы. Машина для стритрейсинга в этой глуши… Странно.
Капитан согласно кивнул.
— Странно даже для Севастополя, к примеру. Гонки на таких болидах требуют хорошего дорожного покрытия. Видишь, какой малый клиренс ? Города в Украине хорошими дорогами не страдают. Разве что местами Киев… Но где тот Киев, а где эта тачка…
Это он в точку. Москвичи потому и гоняли в заброшенных промзонах, что там были бетонки, служившие десятилетиями. Асфальт же разбивался в городах за один сезон.
— Ладно, поехал я, — я пожал руку капитану, кивнул остальным и направился к машине. В голове занозой сидела какая-то мысль, что-то настораживало в происходящем, создавало дискомфорт. В целом же, если использовать старую хохму в качестве отправной точки размышлений, то «…подводная лодка в степях Украины» смотрелась бы гораздо уместнее, чем эта красавица «бэха» на Крымских просторах.

Я запустил мотор, посидел некоторое время, собираясь с мыслями, затем тронул машину. В последний раз бросил взгляд на фуру в зеркало заднего вида. Что ж, везёт мне на загадки. Определённо везёт.

Прежде чем направиться на склад, я заехал к маме, завёз продукты и небольшие подарки, которые всегда привозил из своих странствий. Это стало уже традицией.
Забив холодильник и попив чайку с травами, я поцелован её в щёчку и поехал к себе. Выгрузившись на нужном терминале, передал «Ивеко» техникам для послерейсового осмотра и проверки, а сам направился в свою комнату.
Мама уже неоднократно корила меня за то, что не хочу селиться с ней, я слабо отбрёхивался, ссылаясь на то, что так до работы рукой подать, можно больше поспать. На самом деле мне нравилось жить с нашими ребятами-грузчиками в весёлой и по-своему интересной компании.
Бросив вещи в шкафчик, я сбросил кроссовки и вытянулся на постели, закинув руки за голову. Смежил веки и как на яву вновь увидел шаланду с пристроенной в ней гоночной машиной. И всё-таки странно это, вдруг подумалось опять. А где хозяева машину, кто напал на водителя, куда везли эту дорогую игрушку? Вопросов, как всегда, у меня было больше, чем ответов.
Немного поразмышляв, я набрал номер телефона дяди Коли.
Отец Родной откликнулся не сразу, почти минуту эфир терзали пустые гудки. Потом трубка просвистела знакомым голосом:
—  Алле…
— Привет, дядя Коля. Это Стас.
— А, отец родной, признал, не быть тебе богатым… Чего не звонил так долго? Или весь в делах?
В голосе дядя Коли проскальзывала лёгкая обида, и я почувствовал себя виноватым перед бывшим соседом. Как-никак, он столько со мной возился, а я… Но, естественно, я тут же нашёл себе, любимому, оправдание:
— Так дорого промеж странами созваниваться… Чего попусту трафик тратить?
— А сейчас ты, значит, не «попусту» звонишь? — дядя Коля был сама язвительность, я даже покраснел. Хорошо, что тогда ещё не было видеосвязи.
— Так получается, что по делу. Тут такая ситуация произошла…
И я поведал вкратце о происшествии на трассе. А заодно поинтересовался, что бывший лётчик ведает о стритрейсинге в Украине. Отец Родной думал недолго, ответил по-военному чётко:
— Пока не в теме, наведу справки, проясню ситуацию, тогда и смогу что-то поведать. Перезвони через пару-тройку дней. Постараюсь что-то выяснить.
— Спасибо, дядя Коля.
— Не за что пока, мальчик… Как там Федосья Булатовна?
— Жива-здорова, осваивается потихоньку.
— Привет ей от меня передавай! И береги там её.
— Конечно. До связи.
Я сбросил вызов. В том, что дядя Коля что-нибудь накопает, я не секунды не сомневался. С эго-то связями! Оставалось набраться терпения и ждать.

В обеденный перерыв наша каморка, как всегда, наполнялась смехом и шутками, разговорами на тему работы и просто «за жизнь». Уставшие грузчики, скинув робы, валились на постели и старались за выпавшие после столовой полчаса дать отдых уставшим мускулам и натруженным спинам.
Сегодня «звездой» каморки был я со своим рассказом о трагедии на дороге. Слушали меня молча, не перебивали, я когда я замолк, валом посыпались уточняющие вопросы и предположения. Сначала гомонили все разом, потом Нестор поднял руку, призывая к тишине.
— То, что ты рассказал, определённо заслуживает внимания. На дорогах Крыма до сего дня не практиковались грабежи грузовиков. Это настораживает.
— Всё когда-то происходит впервые, — философски откликнулся Нестор. — Прогресс не стоит на месте. Ширятся перевозки, появляется и грабёж. Нужно сказать Ахмету, чтобы охрану выделял водителям. А то так и наших бомбить станут.
— Да у старика Ахмета всё схвачено давно: и в ментовке, и среди братвы. Отчего, по-твоему, он живёт припеваючи, когда почти с каждого коммерса местные братки отжимают свою десятину, а? — возразил невозмутимый Борис.
— Может, ты и прав, — согласился Нестор. — Вот только Стас интересную мысль высказал: я кто и где гонять на этой игрушке будет? Где трасса для неё?
Тут в разговор встрял уже Николай.
— А может, её решили за границу перегнать? И продать там. Ну, хотя бы в Турции?
— Шутишь? — хмыкнул Нестор. — И откуда ты собираешься морем отправлять машину?
— А есть сложность? — ехидно ответил Николай. — Загнал в порту в контейнер, бросил на судно и — адью!
Нестор посмотрел на оппонента с видимым сожалением.
— И где ты грузить-то собрался? В Севастополе контейнерных терминалов нет. Есть в Мариупольском порту, но фура шла в противоположную сторону. Ещё идеи есть?
Опять возник стихийный спор, при котором говорят не ради того, чтобы в чёт-то кого-то убедить, а просто ради возможности высказаться. Даже Мирза вставил свои «пять копеек», для чего-то вспомнив аэродромы, в частности — военные. Его тут же забили аргументами, как неандертальцы камнями — мамонта.
Конечно, мол, вывезти машину можно и военным транспортником, но это сложно и дорого. Вояки, естественно, за большие бабки и слона в подарочной упаковке доставят из Кении, но будет ли стоить овчинка выделки, вот в чём вопрос!
Мирза отчаянно размахивал руками и что-то доказывал, мешая турецкие и русские слова, из которых я разобрал только «взлётка». И вдруг задумался.
— Тише, тише! Послушайте, — в какой-то момент мне удалось переорать эту какофонию, и все уставились на меня. — А ведь в предположении нашего друга из Блистательной Порты есть доля разумной логики.
— Про самолёты, что ли? — недоверчиво скривился Борис.
— Нет, самолёты тут не при чём, так ведь, Мирза?
— Эвет, эвет ! — окончательно перешёл на родной язык турок.
— А при чём тут тогда аэродромы? — не понял Нестор. Я вдохнул и коротко пояснил:
— Взлётная полоса.
Собравшиеся в комнате удивлённо переглянулись, потом Борис звонко хлопнул себя по лбу:
— Господи, ну конечно же!
— Обоснуй, — не понял Николай, а Нестор морщил лоб в попытках осознать очевидное.
— Всё очень просто. Одно из самых ровных дорожных покрытий — взлётно-посадочная полоса. В Крыму полным-полно действующих и заброшенных со времён распада Советского Союза аэродромов. Даже я что-то читал про Саки и «Нитку» , наверняка есть и другие аэродромы и военные базы. Их когда-то было тут как на собаке блох. Вот где реально можно устраивать подпольные гонки. И городов не нужно. Как вам такая идея?
— В этом определённо есть смысл, — задумчиво произнёс Нестор и хотел было развить тему, но тут дверь в комнату распахнулась, и появившийся на пороге вечно жующий Мыкола проорал с набитым ртом:
— Хозяин всех требует до сэбэ… Там машина пришла, разгружать трэба.
— Вечером потолкуем, — шепнул мне, поднимаясь, Борис.
Гомоня и переругиваясь, грузчики отправились во двор, а я впервые задумался о том, что прошлое иногда не отпускает от себя. Особенно тех, кто и сам не спешит с ним расстаться.

Отца Родного я, как и обещал, набрал через три дня. Дядя Коля не стал распространяться в приветах и пожеланиях, а сразу перешёл к делу.
— Помнишь тех двоих, которые дали тебе наводку на Поршня? Ну, заправлявших гонками в 90-е?
— Конечно, — я сразу увидел воочию «борца» и «волосана» из офиса на Тёплом Стане. — И как они поживают?
— Судя по тому, что мне удалось выведать, живётся им вполне себе комфортно. Похоже, что с гонками они никогда и не завязывали. Просто теперь это в другом формате и с другой командой. Нет-нет, стритрейсеры и сегодня по Первопрестольной гоняют, да что там столица — в нашем захолустье и то что-то пытаются завернуть. Но труба пониже, да дым пожиже, как говорится. Так вот, та бригада из Тёплого Стана теперь перенесла все активы на Украину. Там и с органами поспокойнее, да и вообще климат посвободнее. У на же стали гайки завёртывать, прижимать, так сказать, деклассированный элемент. Вот и подались «вольные стрелки» в соседнюю страну. Судя по всему, там ещё долго будут порядок наводить. Самое время рыбку в мутной воде ловить. Это ж как всегда: кому война, а кому мать родна. Только одно смущает: где они собираются там разворачиваться? Где брать трассы?
Я усмехнулся про себя и сказал:
— С этим-то как раз тут нет проблем.
И изложил дяде Коле свои мысли по этому поводу.
Он слушал, не перебивая, а потом, исходя из своего военного опыта, выдал:
— Знаешь, а ведь ты, по сути, прав. Когда-то Крым называли «непотопляемым авианосцем Советского Союза», столько там было размещено авиации. И, соответственно, аэродромов. Истребительные, бомбардировочные полки, силы противовоздушной обороны, авиация Черноморского флота… Сотни самолётов! Мы потом всё это вывели, вот и стоят законсервированные, а то и просто заброшенные комплексы. Где-то растащенные на цветные металлы, где-то под охраной. Короче, есть где развернуться. Думай и смотри. Смотри и думай. И обязательно нападёшь на след этой компании. По крайне мере, мне так кажется.

Вечером, когда все вернулись после работы и занялись своими делами, я вдруг обнаружил, что Хохол о чём-то горячо спорит с Николаем. Я прислушался. Николай ровным голосом внушал Мыколе прописные, кажется, истины:
— Пойми, дорогой, прежде чем вылазить с инициативой, посоветуйся с теми, кто к теме сечёт лучше тебя. Есть порядок, сложившийся не сегодня. Всё отработано и согласовано. А если послушать твои «идеи», то мы будем уродоваться понапрасну за те же деньги…
Мыкола что-то возражал, я встрял в разговор:
— О чём судачите, господа-товарищи?
Николай обернулся ко мне.
— Мыкола предлагает не таскать палеты погрузчиком в склад, а потом разгружать, а на вилы класть сразу мешки, а потом уже с вил перекладывать на места хранения в складе. Так, мол, сэкономим на уборке палет обратно в грузовик. А я пытаюсь ему объяснить, что сил человеческих на это уйдёт больше, да и грузить-выгружать придётся дважды. А он не слушает, с идеей прётся к дяде Ахмету.
— Ну, что ты прав, это однозначно, — подумав, ответил я, — к тому же есть сложившийся порядок, отработанный.
Мыкола хотел было возразить, но только раздражённо махнул на нас рукой. Но в диспут неожиданно вмешался Назим, до этого только вполуха прислушивавшийся к спорщикам.
— Вот говорят, что, дескать, правила дорожного движения и Устав караульной службы написаны кровью. А вы не задумывались, почему так говорят?
Все придвинулись поближе, истории мудрого Назима нравились каждому в этом бараке. То же, видя заинтересованность «аудитории», многозначительно произнёс:
— А всё потому, что раз и навсегда прописанный порядок не только обеспечивает уверенность, спокойствие и безопасность, но и распределяет чётко ответственность. Одну историю рассказывал наш прапорщик. Дело было в Черноречье, это такая местность под Куйбышевом, теперешней Самарой, то есть… Там были такие воинские склады Приволжского военного округа, громадная территория, несколько десятков километров по периметру. Так вот, стоял как-то на карауле возле одного из складов в самой середине комплекса солдат-первогодок. Разводящий со сменой в караулке. На улице ночь, зима, мороз. Солдатик волнуется, ему за каждым углом диверсанты видятся, накрутили, понимаешь, на инструктаже… В общем, нервы ещё те. А в это самое время приехала на склад какая-то комиссия из товарищей с большими звёздами на погонах. В гостевом домике посидели, как водится, с местным начальством, а потом в гостиницу засобирались… А гостиница военная как раз на противоположной стороне складского комплекса. И вдруг вздумалось генералитету прогуляться напрямик, срезать путь через склады. Машину отпустили и направились до тёплых номеров. Идут, байки травят, пары винные головы кружат, мороза не замечают. Все такие красивые, в бекешах да папахах. И тут им на пути попадается перетрухавший солдатик. Чётко, по Уставу, кричит он генералам:
— Стой, стрелять буду!
Тем весело, они в ответ:
— Ты что, боец, белены объелся? Не видишь, кто перед тобой?
А тот уже передёргивает затвор:
— Стоять! Стреляю!
— Да пошёл ты, — начал было руладу самый большой начальник, когда над его головой резанула короткая очередь, и грозный окрик; «Всем лечь на землю, иначе стреляю на поражение!»
Мы замерли, в предвкушении развязки. Назим выдержал мхатовскую паузу и не обманул наши ожидания.
— Солдатик тут же нажал тревожную кнопку, из караулки на помощь рванул дежурный наряд… Пешкодралом до места инцидента было не менее пятнадцати минут. Всё это время генералы лежали мордами в сугробе. Пока поспели, пока разобрались, половина начальников поморозила носы и уши, попали все в госпиталь.
— А что солдатик? — спросил Борис.
— В том-то и фишка, что ничего. Ибо действовал он исключительно по Уставу караульной службы. Его непосредственный командир был вынужден поощрить бойца недельным отпуском за образцовое несение караула. Потом, правда, запичужили его в какой-то дальний гарнизон. Но это уже другая история.

В ту ночь я впервые задумался о том, что произошедшая со мной в 90-е и «нулевые» история, брошенная на дороге фура могут быть звеньями одной цепи. И хотя иногда казалось, что это надумано, повод снова стать осторожным у меня появился.

Глава 3. Полеты во сне и наяву

Полет — это сила мечты, которая превращает
наши самые невозможные желания в реальность.
Орвилл Райт

— Ты не поверишь, сынок, но я видела его также явно, как сейчас вижу тебя…
Мама поставила передо мной чашку и плеснула ароматного чая.
Я вопросительно посмотрел на неё, прося пояснений.
Она задумчиво глянула мне в глаза:
— Влад… Такой же, каким я помню его в тот день…
Глаза её набухли слезами, и я поспешил перебить настроение.
— Мам, ну, перестань… Слышишь? Только без слёз, я не могу терпеть, когда ты плачешь. Мне сразу хочется кого-нибудь придушить из тех, кто вызвал эти слезинки!
Мама промокнула уголки глаз краешком платка, которым с недавних пор стала повязывать уже седеющую голову. И я поспешил закрепить успех.
— Прошло без малого семнадцать лет. На дворе другой век, год его десятый по счёту. Мы уехали из России, если ты помнишь, по большей мере для того, чтобы еженощно не предаваться грустным и даже где-то печальным воспоминаниям, так?
— Так, — кивнула мама.
Я придал голосу строгости, чему прекрасно научился у дяди Ахмета:
— В таком случае, дорогая, не стоит повторять здесь московскую драму. Слава Богу, живём в относительном достатке, в перспективе мне светит место заместителя нашего любимого дядюшки, из-за чего на меня уже волками смотрят его сыночки…
— А чего так? — заинтересовалась мама, и я понял, что скользкая тема успешно слетела.
Я отхлебнул чайку и зажмурился, как соседский котяра на весеннем солнышке.
— А как по-другому? Каждый из них уже видел себя местным баем: большой дом, красавица жена… Что ещё нужно джигиту для того, тчобы встретить старость?
— А на деле?
Я усмехнулся не шибко весело:
— А на деле для всего этого нужно много и упорно трудиться. А вот с этим у них почти у всех большие сложности. Пожалуй, кроме Рашида, который в конторе бухгалтерией заведует. Тот действительно трудяжка, да только вот беда…
— Какая?
— Не по годам скромен. Специалист отменный, но ни разу не руководитель. Там стержень нужен, умение держать всю эту ораву водителей, грузчиков, экспедиторов и кладовщиков в кулаке. А он рохля, боится обидеть каждого. Старается быть хорошим для всех. А так никогда не получится. У нас один только Мыкола чего стоит! Да и остальные не лучше.
— И ты! — рассмеялась мама.
Я запнулся, но только на мгновение. Дальше уже мы хохотали вместе.
— И я, конечно… Чем я лучше? Такой же чумовой, как и остальные.
— Это точно, — вдруг взгрустнула мама. Потом посмотрела мне в глаза. — Жениться тебе нужно, Стасик. Не век же с матерью жить? Свою семью строить пора. Тебе почти тридцать, а всё мотыляешься промеж мной и работой. Даже ночуешь иногда по-прежнему в своём бараке у Ахмета. Разве это нормально?
Я на мгновение задумался, потом пожал плечами.
— Да кто ж его знает, мамуль? Вся моя жизнь — цепь каких-то ненормальностей. Поступил в престижный, любимый ВУЗ и оставил его без особой, как я теперь понимаю, причины. Подумаешь, повздорил с деканом… А кто с ним вообще-то уживался? Влез в эту историю с расследованием, в результате вообще пришлось из Подмосковья… да что там Московская область, из страны пришлось уезжать! Познакомился с женщиной, так одна обманула, царство ей Небесное, а вторая оказалась ни к селу, ни к городу. И ты скажешь, что это нормально?
Мама положила ладонь мне на руку, погладила.
— Сынок, это просто жизнь. И она продолжается. Ты не можешь её прожить исключительно в работе и в заботе обо мне. Пора и свою судьбу строить. Да и внуков уже хочу. С работы вот уйду, чем заниматься-то?
К слову сказать, и здесь, в Крыму, маму ценили. Всё-таки, она была прекрасным специалистом ещё советской школы, а с образованием в Украине было ещё веселей, чем в России. Хороших преподавателей русского языка категорически не хватало, а основным работодателем для большинства украинских гастарбайтеров была всё ещё Россия. Конечно, уже стремились на вольные европейские хлеба гарны хлопцы да девки, но только там они никому не были особо нужны. Да и образование многие бывшие школьники стремились получить в соседней стране со схожим языком и обычаями.
Но мамин возраст уже не раз упоминался директором школы в приватных беседах с ней, и пора было думать, как жить дальше.
Мы не бедовали. Её относительно скромной зарплаты и моего нескромного заработка вполне хватало на то, чтобы не только ежедневно кушать и одеваться по погоде, но и отремонтировать, а затем и выкупить тот самый дом, что я снял для неё к приезду, и в котором она теперь жила на правах хозяйки. Была теперь в нём и у меня своя комната-кабинет, но я опять же время от времени предпочитал ночевать с ребятами. У нас сложилась прекрасная компания, которую не портил даже хронический хохол Мыкола, с недавних пор ставший её неотъемлемой часть. Правда, постоянно что-то жующей.
Коломиец оказался вполне себе приличным парнем, когда сумел загнать куда поглубже свой шляхетский гонор и неуёмную жадность. Мы с ним даже где-то сдружились в многочисленных поездках. Он оказался прекрасным собеседником в дальних странствиях, парнем эрудированным и образованным.
У Мыколы за спиной было три курса философского факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко. Больше он не потянул материально: плату за обучение задрали до небес, в родителях Коломийца не числился ни Коломойский, ни Ахмеров . Да и семья, в которой кроме Мыколы бедовало ещё три его сестрички, без отца-кормильца, смотавшегося на заработки в Польшу и там растворившегося без остатка пару лет назад, стала голодать. Вот и подался Мыкола на правах главного зашибать деньгу в Крым. Оттого работал он истово, приворовывал не со зла, хоть и бывал за это бит люто охраной складов.
Когда мы в компании наконец-то это прознали, то, что называется, взяли «сиротку» на свой кошт . Иногда скидывались на помощь сестрёнкам, кто сколько может, брали на бригадный подряд, когда выпадала какая-то особо денежная халтура, уступали «вкусные» командировки. В таких-то вот поездках я как-то и разговорился с хохлом, и тот вдруг нарисовался мне совсем с другой стороны.
Я встряхнулся, возвращаясь к реальности.
— А Влад, мам… Каким ты его видела во сне?
Теперь я не боялся возвращаться к больной теме. Настроение сбито, говорить можно конструктивно. А тему обязательно нужно проговорить, чтобы мама потом не пускала слезу украдкой.
Мама задумалась.
— Сынок, так то ж сон… Смутно всё… Словно бы он прилетел на самолёте откуда-то. Да только не аэропорт то был вокруг. Какое-то поле или луг. И самолётик такой маленький, словно игрушечный. Ну, как в американском кино, навроде машины. Влад вылез с пилотского кресла и так шлем снял лётный, улыбнулся мне и говорит, мол, «Мама, вернулся я, прости только, что так нескоро»…
У меня похолодело промеж лопаток, но я только погладил её по щеке, улыбнулся.
— Значит, вернётся, мам… Обязательно. Я так думаю.

Мамин сон не шёл у меня из головы примерно с неделю. Хотя я постоянно убеждал себя в том, что всё это чушь, бред собачий. Майское настроение, переменчивый ветер с моря наносит в головы всякую ересь. Но смурь на душе оставалась ещё долго.
Выручила, как это всегда у меня водилось, работа. Дядька вызвал в кабинет и, глядя насуплено исподлобья, коротко бросил:
— Ехай в Севастополь. Там геморрой с филиалом. Разберись. Командировочные получишь у Рашида, на всё про всё три дня. День отъезда и день приезда не в счёт. Вот документы. Просмотри вечером, утром отправляйся. Возьми с собой Хохла, пусть проветрится. И, да… Скажи ему, что матери я перевёл деньги, пусть сестрёнок приоденет к лету… Ходят в каких-то обносках.
— Откуда знаешь? — заинтригованно спросил я.
Дядька отмахнулся.
— Надысь приезжали к нему, навестить, все четверо. Видел. Мамка красавица, однако… А отец, видать, дурак, коли к пшекам в заробитчане  подался.
Дядя Ахмет вернулся к бумагам, всем своим видом показывая, что со мной разговор завершён. Я молча покинул кабинет, хотя мозг работал в режиме форсажа. Ай, да дядька! Деньги он перевёл тёте Арине, матушке Мыколы нашего! Это Ахмет, у которого гривны не вымолишь лишней даже на новую резину для электрокара! А тут такая филантропия… Что-то ты, дядюшка, темнишь. Видать, по сердцу тебе пришлась красавица-хохлушка. Сам-то поди уже второй десяток, как овдовел. Пора уже и хозяйку в дом привести.
А где-то в глубине я порадовался за несостоявшегося философа Коломийца. Пусть хоть кому-то по-настоящему повезёт в этой жизни. Выстрадал парень и семья его новое счастье. Большое. Человеческое.
С такими высокими мыслями я отправился в бухгалтерию к Рашиду выколачивать свои и Мыколины командировочные. Поездка обещала быть занятной. Севастопольский филиал не скупился на сюрпризы. Ну, что ж, и мы не пальцем деланы. Как там пел Саша Розенбаум? «Гулять так гулять, стрелять так стрелять».
В нашем случае: решать так решать.

— Не, я не понимаю! — возмущался Мыкола, прикладывая к левой скуле пакет со льдом, поднесённый ему сердобольным барменом. Красная скула постепенно темнела, но я надеялся, что в полноценный синяк это безобразие не перерастёт. — На что они надеялись?
«Они» в данном контексте означало руководство севастопольского филиала дядюшкиной компании. Некоторое время назад мы провели «просветительскую» работу с этим самым руководством, результатом которой стала госпитализация исполнительного директора и двух его охранников в местную травматологию, изъятие бухгалтерской документации и жёстких дисков компьютеров, опечатывание складов и заявление в местный аналог отдела экономических преступлений.
Все эти деяния были согласованы и даже инициированы по большей части самим дядей Ахметом, и теперь сюда на всех парах летела команда из четырёх его сыновей, местный аналог сил быстрого реагирования. Они-то уж до конца разберутся с этим болотом.
Да, ещё в переговорном процессе пострадала скула Мыколы, но это стало результатом его хронической нерасторопности: не ожидал он такой резвости от аборигена-управителя, запустившего в Коломийца тяжёлой хрустальной пепельницей.
Такая неординарная реакция стала ответом на мою тогда ещё мирную просьбу предоставить мне документы по отгрузкам для ревизии. Точнее, сначала меня послали ко вполне определённой матери, а затем пригласили в кабинет двух родственничков управляющего филиалом, которые подвязались у него в качестве персональной охраны.
«Двое из ларца», вполне себе уголовные личности, к решению вопроса приступили прямо с порога, отправив многострадального Мыколу к нокдаун коротким ударом в ухо. Когда хохол сполз на персидский ковер, украшавший начальственный кабинет, я понял, что дело принимает неприятный, хотя и вполне ожидаемый оборот (иначе бы добрый дядюшка послал бы сюда более добродушного, чем я, переговорщика), и, коротко развернувшись, прямо из-под полы пиджака выпустил в молочных братьев директора две пули из «Осы», симпатичного и весьма убойного травмата.
Едва они, подвывая, что твоя собака Баскервилей на болотах, осели у двери, поднимающемуся с пола Мыколе, держащемуся за левое ухо, прилетело в башку пепельницей. Ещё свезло, что я успел среагировать и оттолкнуть приятеля в сторону, и снаряд пришёлся по касательной.
Моей ответной реакцией стало то, что я перепрыгнул солидный стол с кучей бумаг и, ещё будучи в полёте, врезал ногой начальнику в горло. Он мгновенно потускнел и закатил глаза, а я ещё добавил ему пару-тройку успокоительных по почкам. Вернувшись к «братьям», уже начавшим было отходить от моего демарша, озадачил каждого добрым пинком по Фаберже.
Ошалевшая секретарша вопила из дверного проёма что-то про милицию, но та, сдобренная мною предварительно толстой пачкой купюр, уже сама возникла на пороге, размахивая ксивами и жетонами.
Когда порядок был наведён, гадюшник опечатан и выставлен пост до прибытия орлов из Белогорска, я прихватил Мыколу и потащил его в «БарабуляБар», располагавшийся неподалёку. То ли заливать его горе, то ли спрыскивать общую радость от военного успеха. Это заведения я успел приметить во время одной из командировок, посоветовали его мне местные. Морепродукты тут умели готовить прекрасно, а пиво было выше всяких похвал. И вот теперь Мыкола зализывал раны, а я заказал пива. Ехать в ночь мы не собирались, так что всё было в пределах правил.
Когда Коломиец несколько пришёл в себя и уже не морщился при каждом слове, мы перекочевали за столик дальнем конце зала и перевели дух. Осмысление проведённой операции произойдёт позже, а пока мы решили отдохнуть, коли уж нам предоставилась такая возможность.
Я уже хотел было передать Мыколе новость от дяди Ахмета о денежном переводе, поднять настроение, так сказать, когда к нам подсел высокий статный парень в бандане, с шалыми глазами авантюриста и, хлопнув моего товарища по плечу, захохотал:
— Мишка, чёрт, ты какими судьбами в колыбели российского флота?
— Колыбель, юноша, на Балтике, — недовольный тем, что меня прервали на самом интересном месте, оборвал его я. Незнакомец удивлённо приподнял брови.
— Да? Что? Ах, ну, конечно. Зато здесь колыбель Черноморского флота. В конце апреля такие дебаты в Раде были, продлевать или не продлевать аренду, что один местный спорт-бар даже прямую трансляцию с заседания устроил, ставки ставили на депутатов: кто за, а кто против флота в базы в Севастополе…
— И что? — заинтересовался я. Новостная повестка как-то выпала из моего поля зрения.
— Продлили с 1017 года, только подняли, естественно, арендную плату.
— Почему «естественно»?
— Потому, как жадность — чувство естественное, — поучающе разъяснил пришелец. — Алексей Сормов, вольный художник-аэронавт. По совместительству приятель вот этого бегунка…
Он ткнул кулаком в бок Мыколу, тот скривился:
— Лёха, кабан, больно же.
— А почему бегунок? — решил не прерывать я повестку. Алексей рассмеялся открытой улыбкой.
— Он, как факультет бросил, сразу куда-то в бега подался. Мы уж тут строили разные предположения, а он, оказывается, сюда подался. В Крым, на море.
— Я здесь в командировке, — вздохнул приятель. Алексей с сомнением глянул на его посиневшую скулу.
— А это привет от местных гопников?
— Производственная травма, — пояснил я, не давая Мыколе раскрыть рта. — Дверью, знаешь ли. Бывает.
— А вы, сударь… С кем, так сказать, имею честь?
— Баков, Стас Баков. В данный момент вот его начальник. Вместе командируемся.
— И надолго к нам?
— Завтра до дому. Здесь, вроде как, закончили. Есть дома дела.
— И где у нас дом?
— Белогорские мы, — усмехнулся я. — Провинция, знаете ли, товарищ Сормов. Немного подышим воздухом свободы — и обратно, к злому Карабасу в кабалу. Суров наш старшо;й. Времени погулять не даёт.
— Из Белогорска? — вдруг восхитился Алексей. — Так это ж здорово! Завтра я буду в тех краях… Ну, не совсем тех, если точно, но очень близко. В Планерном, точнее — в Коктебеле. Там у нас фестиваль воздушных шаров. Приглашаю! Зрелище красоты неистовой! А если с погодой свезёт, так и покатаю по небу! Соглашайтесь! А?
Мы переглянулись.
— А что? — задумчиво произнёс я. — Командировка на три дня, использовать их не успели. Позвоню дядьке, что отъедем на фестиваль… Не деньгами, так хоть отгулами компенсацию за твою скулу получим.
— Не согласится, — засомневался Мыкола, но по голосу я слышал, что идея ему зашла.
— Согласится, — хмыкнул я с одному мне понятной иронией. — Скажу, что с тобо;й я.

— Какая красота, — только и смог вымолвить я.
Над головой с глухим рёвом полыхнул газовый факел.
Громада аэростата над головой, бескрайнее море позади, Крымские горы под нами, впереди просторы полуострова. Солнце уже склонялось к закату, редкие высокие облака окрасились в цвета майской ванили.
Алексей, ещё раз дёрнул шнур, ведущий к клапану, и опять струя пламени устремилась в нутро современного «монгольфьера».
— Приподнимемся чутка, здесь, над горами мощные восходящие потоки. Закрутить при случае может не на шутку.
Мыкола тоже завороженно смотрел, как проплывают под нами на фоне гор разноцветные гиганты-шары самых разных форм и раскрасов, с эмблемами фирм-спонсоров и просто в цветах, отображающих фантазию и пристрастия владельца.
— Это что-то невероятное, — Мыкола повернулся ко мне. — Стас, как ты старика Ахмета уговорил нас отпустить?
Я состроил загадочную мину.
— Да как тебе сказать… У меня было предложение, от которого он не смог отказаться.
— Как в филиале, в Севастополе?
Я хмыкнул неопределённо. Там, в конторе я тоже сделал такое предложение их шефу. Последствия, сами видите. Зато не обманул.
— Нет, с дядей всё было гораздо менее летально. Зато теперь я знаю ключик к нему. Мыкола воззрился на меня, ка на Иоанна-Златоуста.
— Да ладно!
— А то…
Я опять уставился в сиреневые дали, открывающиеся перед нами. Горы постепенно уходили назад, как и море, растворился в мареве Коктебель, он же Планерное, откуда и стартовала наша авантюра. Мы летели на северо-запад.
Я обернулся к Алексею.
— Ну, как взлетать, я относительно понял. А как садиться будем? И где?
Алексей посмотрел по сторонам с умным видом и ответил, то ли издеваясь, то ли предельно честно:
— А хрен его знает.
Мыкола потускнел, я сурово погрозил владельцу неуправляемого транспортного средства пальцем:
— Эй, не балуй тут у меня! Мне ещё на работу завтра, а вот унесёт нас к папуасам на хрен, что делать будем? Кто прогулы оплатит?
Шутка шуткой, но…
Алексей расхохотался.
— Сесть проще простого: газ в баллоне остынет, и мы потихоньку опустимся. Примерно там, где захотим. Пацаны нас подберут, у них есть GPS-приёмник, на корзине — трекер. Нас отслеживают, как машины скорой помощи или пожарных. Труднее было взлететь, нужен был ветер определённого направления, чтоб не в море, к туркам, а на сушу, в сторону Джанкоя несло. Но тоже не проблема, дождались нужного и полетели.
— Действительно просто, — пробормотал я. Внизу расстилался казавшийся бескрайним полуостров Крым. То тут то там виднелись какие-то городские постройки. Отсюда, с высоты почти километра видимость была запредельная!
— А вон там что? — ткнул я пальцем в сторону. Пилот пригляделся.
— Это Белогорск, ваша обитель.
— Класс! А под нами?
— Стары Крым… Здесь обитель планеристов, оттого и Коктебель одно время в Планерное переименовали.
Как же, как же, помним-помним. Здесь когда-то великий Королёв, тот, что Главный Космический Конструктор, свой первый планер испытывал. Кто тут только не начинал лётную карьеру! Изумительное место по своим природным характеристикам. Мекка планерного спорта!
Порадовал Лёша, от души порадовал!
И вдруг я увидел… Или мне показалось?
— Послушай, брат, дай-ка бинокль…
Большой морской бинокль, не менее, чем сорокакратный, висел у пилота на шее. Он протянул его мне:
— Любуйся.
Я приник к окулярам… Не может быть!
— Это что? — я ткнул рукой в направлении обнаруженного объекта. Алексей отобрал у меня оптику и воззрился в указанном мной направлении. Обернулся.
— Это Карагоз.
— В смысле?
— Ну, Карагоз, название места такое. В прошлом — аэродром. Сейчас отсюда не летают. На бетонке иногда слёты проводят наши и планеристы. Иногда здесь играются драг-рейсеры .
— Только драг-рейсеры? Другие здесь не гоняют?
Алексей воззрился на меня в недоумении.
— Да кто ж тут гоняться-то будет? И — главное! — на чём? Машину у местных видел? Ещё «совковые» марки, иностранцы, в основном, из Германии пригнаны, да и то самые дешёвые. Здесь небогато живут. А у кого есть бабки, те находят им другое применение, чем покупка дорогого драгстра .
— Кто знает, кто там ведает, что в головах этих «богатеньких Буратино» сидит, — вспоминая расстрелянную несколько лет назад фуру с гоночным «болидом» внутри, сказал я.
И мне почему-то показалось, что история моя московская опять получает ускоряющий пинок извне. А тут ещё мамин сон, оказавшийся почти в руку…
Я посмотрел на быстро темнеющее небо южного мая.
— Давай-ка, Икарушка, дёргай свою узду (я кивнул на шнурок клапана выпуска горячего воздуха) да вертай оглобли к земле. Ночь скоро, да и нам пора. Если опоздаем завтра к построению, чую, больше нам такой свободы не видать…
— Это точно! — облегчённо кивнул Мыкола. Он хотел домой.
Глава 4. Взвейтесь, соколы, орлами!

И оптимисты, и пессимисты вносят свой вклад в наше общество. Оптимист изобретает самолет, а пессимист — парашют
Гил Стерн


На следующий день после эпического полёта на аэростате я отправился к дяде Ахмету и попросил отпуск на две недели. Заявление, с одной стороны, дерзкое: не любил дядюшка отпускников. Сам работал в режиме «круглосуточно-круглогодично» и от других такого желал. С другой — до сего момента я ни разу не был в отпуске. От слова «абсолютно». Даже отгулами почти не пользовался.
Любимый дядюшка долго жевал губами, разглядывая моё заявление через очки, которые не надел на переносицу, а держал в руке чуть на вынос, словно пенсне или лупу. Потом он поднял на меня усталые глаза, вздохнул…
— Стас, ты мне как сын, — начал он. Я содрогнулся: такое начало разговора делало мечты об отпуске совсем уж эфемерными.
— И прежде, чем ты отправишься в разгул (почему-то дядя считал, что в отпуске его работники обязательно пустятся во все тяжкие), я хочу поставить тебя в известность, что с сегодняшнего дня ты назначаешься коммерческим директором моей компании и моим вторым заместителем. Поздравляю?
Он грузно поднялся из-за чудовищно-громадного стола, обошёл его и протянул мне мозолистую руку.
Я рефлекторно её пожал. Дядя указал мне на кресло, сел напротив меня. Я ждал продолжения. И оно последовало.
— Конечно, ты беспокоишься о конфликте интересов. Как же, мол, у него семь сыновей, а ставит на должность пришлого. Пойдут пересуды, недомолвки, козни, как обычно и бывает в таком «террариуме единомышленников»… Нет, ничего такого не будет.
Я слегка озадачился, честно говоря, именно о чём-то таком я и подумал. Оттого и держался постоянно на «другой стороне улицы»: не в конторе, а по большей части с работягами. К чему мне все эти внутрисемейные разборки. Интересно было только, как дядя предполагал разрулить ситуацию?
— А всё очень просто, — словно бы ответил на мои мысли дядя Ахмет. — Четверо моих старших уезжают в Киев, потянуло на столичный образ жизни. Так это дело молодое, не могу перечить. Пусть все свои ошибки сами делают. А чего достигнут — им и останется. Хотя открывать своё дело? И славно, денег даю, связи свои, рекомендации. Вот и посмотрим, насколько они выросли под моим крылом. Надеюсь, достаточно окрепли.
Он помолчал, глядя на кривую яблоню за окном. Потом продолжил.
— Двоих младшеньких в Москву учиться отправляю. Там медресе отменное, пусть головы сначала прочистят, а там посмотрим. Не уйдут в духовность, так хоть мозги на место встанут. А то тут, я смотрю, в молодняке такие брожения… Нехай растут подальше от этого мусора. Ну, а Рашид корнями в бухгалтерию врос, да и не коммерсант он ни разу, тем более — не руководитель, не командир. А вот ты мне в самый раз пришёлся. После твоего «совещания» в Севастополе, в филиале, только и разговоров, что о «новой метле». Так что принимай командование, входи в тему, как это у вас, у молодежи теперь говорится. В будущем может и фирму доверю, это как пойдёт. А отпуск? Много дней не дам, в сезон каждые сутки в строку… Недели хватит?
Я истово закивал. Пока и то не отобрал.
— Вот и лады;. Отдыхать завтра отправишься, а пока с бумагами ознакомься, в курс входи. И ещё одно: Люция покажет тебе твой кабинет. Пока ты в поднебесье прохлаждался, тебе уже и рабочее место оборудовали. Не благодари…
Дядя поднялся, опёршись руками о колени, и я вдруг понял, насколько он устал от всей этой коммерческой гонки. Он, шаркая тапками по дорогому ковру, вернулся на свое место за столом и, нацепив, наконец, очки на переносицу, махнул мне рукой; иди, мол.
— Спасибо, — поднялся и я, вышел из кабинета.
Люция, симпатичная тридцатилетняя татарочка, личный секретарь (слово «секретарша» как-то ей не шло: сама строгость и добропорядочность, не то, что в скабрёзных анекдотах) дяди, при виде меня поднялась, протянула мне ключи:
— Станислав Петрович, ваш кабинет по соседству, компьютер со всеми программами подготовлен, бумаги на подписание на столе. Если что-то понадобится — говорите.
— Спасибо, — машинально кивнул я, взял ключи и отправился осваивать новую должность. Кем-кем, а вот директорам пока ещё мне бывать не приходилось. Что ж, примерим на себя и это пальтишко. Авось, не жмёт в плечиках.

Весь наш весёлый гурт — что банда грузчиков, что ватага водителей — был за меня рад безмерно и даже не столько оттого, что в руководстве теперь завёлся свой человечек (хотя, что говорить, и это имело место быть), сколько из-за наглядного примера, что именно случается с тем, кто много и упорно работает. Социальные лифты даже в таком деле, как частный бизнес, пока ещё никто не отменял. Разумеется, в тех компаниях, в которых руководство было достаточно вменяемым, чтобы понимать: сытый работник — хороший работник.
По этому поводу уговорились накрыть поляну, место выбрали за главным складом. Там ветра практически не бывало, за;тишек, да и от хозяйских глаз подальше. Я отвалил от пуза денег на организацию, главным над этим делом, к удивлению многих, поставил Мыколу, которому теперь мог доверить не то, что свою зубную щётку, как любят выражаться наши американские «партнёры», но и самое интимное, что у меня на тот момент было: мой кошелёк.
Когда я объявил шефом мероприятия Коломийца, Борис посмотрел на меня несколько странно, но принял всё, как должное. Николай никак не отреагировал, остальные сразу принялись за приятные хлопоты.

В первый день на новом рабочем месте я не стал брать быка за рога, а только ознакомился с последними финансовыми документами по компании, не нашёл там явного криминала, успокоился, что не быть мне зиц-председателем, и решил скататься в Первомайское, поспрашивать местное население, что за дела творятся на полосе заброшенного аэродрома. А потом уже, когда обрасту информационными поводами, съездить уже в Симферополь, к тому славному капитану, что обследовал расстрелянную фуру несколько лет назад. Барханов, кажется, его фамилия… Кстати, визитку он мне тогда оставлял. Хотя ни разу почему-то не приглашал в последствие в качестве свидетеля. Тоже странно как-то.

В Первомайское я приехал к обеду. Маленький городок, даже, скорее, посёлок. Когда-то он кормился от ближайшего военного аэродрома. Обслуживали его жители, работали столовая и баня. Люди были при деле, а потом всё рухнуло. Места вокруг не то, чтобы малопригодные для жизни и садоводства с огородничеством… Степь от гор на юге до горизонта, поросшая жухлой травой. Крым вообще не шибко богат на водные ресурсы, а эти равнины — в особенности. Вот и перебивались теперь аборигены тем, что шло с дороги. Через посёлок проходила трасса из Севастополя, через Бахчисарай и Симферополь на Керчь, к знаменитой паромной переправе в Краснодарский край, туристическая артерия полуострова, по которой каждый весенне-летне-осенний сезон в Крым поступал питательный бульон в виде российских туристов, ностальгировавших по местам, «где тепло, где яблоки», как говорил один беспризорник из кино.
Поэтому вся жизнь посёлка сосредоточилась возле дороги: придорожные кафе и забегаловки, магазинчики со снедью, шиномонтажки и автосервисы. Идеальное место для установления контакта с местным населением.

Я остановил свою «тойоту-камри», которая отныне была моим служебным авто, возле заведения с вывеской в виде всё говорящего понимающим людям автомобильного колеса и залихватской надписью «Эх, прокачу!».
Заглушив двигатель, я вышел из машины и неторопливо пошёл к серому от пыли контейнеру, долженствующему обозначать офис. Дойти не успел: из нутра контейнера вышел громила в рабочем, запятнанном мазутом комбинезоне на голое тело, косматый и бородатый в лучших традициях голливудских блокбастеров про провинциального автослесаря.
— Здравствуйте, — скромно начал я.
— Чё надо? — сразу вступил в диалог мастер. Смотрел он, вроде как, на меня, но глаза его почему-то были в полном расфокусе. Я попытался поймать его взгляд, но через полминуты оставил это бесполезное занятие.
— Мне бы подкачаться, — брякнул я первое, что в голову пришло.
Мастер крякнул.
— А мне бы похмелиться, — в рифму отбрехался он, но столько в его голосе было неподдельного несчастья, что я даже оторопел.
— Так это вопрос решаемый, — закинул я удочку.
Глаза служивого перестали вращаться в разных направлениях и, наконец, я попал в поле его зрения.
— Ты хто? — вопросил мужик.
Я развёл руками.
— Твой счастливый билет, — отойдя к машине, я изъял из бардачка чекушку «горилки киевской», которую возил именно на подобный случай, когда свободно бутилированная валюта бла лучше свободно конвертируемой. Помахал сосудом издалека.
— Колосники горят, — судорожно сглотнув, пояснил шинник-монтажник. Он смотрел на горилку, как загипнотизированный. Я был уже не интересен.
— Подкачаешь колёса — напиток твой, — заявил я безапелляционно.
— Не доживу до четвёртого колеса, — начал торг мужик.
— Налью после передних, — смилостивился я.
Гулко вздохнув, бородач снял с крючка длинный шланг компрессора и, кряхтя и чертыхаясь (ни слова ненормативной лексики я от него пока не услышал), принялся качать переднюю пару колёс.
Когда с этим было закончено, он, не поднимаясь с корточек, тоскливо посмотрел на меня. Я протянул ему бутылку.
Здоровяк поднялся и с достоинством принял подношение. Неторопливо скрутил крышечку, задумчиво посмотрел на горлышко бутылки, словно видел его впервые и не знал, что с этим делать, потом почему-то махнул на всё рукой и опрокинул горилку в бездонные закрома своего желудка.
Я содрогнулся. Мастер на мгновение прикрыл глаза, бородатое лицо его сочилось ожиданием чуда. И Чудо произошло: глаза свелись в нормальное фокальное состояние, на щеках появился здоровый румянец, кожа перестала нести какой-то нездоровый серый оттенок.
Он повернулся ко мне.
— Теперь готов к общению… Что вам угодно?
— Нам угодно, — в тон ему ответил я, — чтобы вы завершили начатое, а конкретнее — докачали мне остальные колёса.
Бородач посмотрел на мою машину, словно видел её впервые. На лице отражалась усердная работа мысли. Потом он хлопнул себя по лбу.
— Колёса! Конечно же! Один момент…

Когда дело было успешно завершено, я сунул ему мелочь и, словно быиз праздного любопытства, поинтересовался:
— И как дела идут у работников обочины?
Автомастер, которого, как оказалось, звали Константином, о чём возвещала бирка на широкой молодецкой груди, и которую рассмотреть можно было только вблизи, настолько она была заляпана горюче-смазочными материалами, неопределённо пожал плечами.
— Да какие тут дела? В сезон ещё более-менее кувыркаемся, а зимой? Проедаем то, что летом наработали, то ли дело раньше…
— Это когда вояки поблизости стояли? — подтолкнул его мысль я нужном направлении. Он истово закивал, при этом оживал на глазах. И я решил ковать железо, пока горячо.
— Скажи-ка, брат, а часто на аэродроме тусовки всякие там проходит? Шабаши этих, как его… дрэг-рейсеров клятых или планеристов?
Бородач расплылся в широкой улыбке, от чего его рожа, дышащая парами алкоголя, стала доброй и радушной.
— Дык с ентими самое то! — изрёк торжественно он. — Они, подлы, хотя и шубутные, однако же самые здесь желанные гости! За три дни, что они гулеванят, у нас в колхозе все по три плана делают. Даже я!
— О как! — восхитился я. — И часто такая благодать на вас ниспадает?
Шиномонтажник Костик поморщил лоб. Потом просветлел ликом.
— За лето-осень раза три, не меньше… Сначала эти, на трещётках…
— Драгстерах? — уточнил я. Он кивнул.
— Они самые. Грохоту от них больше, чем было от самолётов! Да и публика так себе, какие-то слишком понтовые. Машины, конечно, дорогие, но мало их бывает. Гоняют без публики, чисто под себя. Одно слово — рекордисты. Бывает, в барах наших посидят, но ни с кем не талдычат, только промеж собой.
— Ну, и? — подтолкнул я тему. Он подозрительно присмотрелся ко мне.
— А чего ты допрашиваешь? Ксиву на это имеешь? Тогда покаж сначала, а потом уже и спрашивай.
Я развёл руками:
— Какая ксива, чувак? Живу неподалёку, в Белогорске. Скука там после Москвы…
— Так ты москаль? — восхитился абориген, хлопнул меня по плечу. — А как сюда?
— Да к дядьке, Ахмета знаешь с оптового?
— Да кто ж хэрмэтле кеше  Ахмета не знает? Так это ваш дядя, уважаемый?
— Есть такое дело, — скромно потупился я. Бородач просиял.
— Сразу бы сказали, уважаемый! Для племянника Ахмета — всё что угодно! Так что узнать хотели?
Я почесал в затылке.
— Понимаешь, я в Москве запал на стритрейсинг. Смотрел постоянно, как приятели гоняют, даже сам как-то пробовал, но так, не на интерес… Прослышал про «дрэгов», что у вас ошиваются, пацаны из Севастополя подсказали. Вот и подумал, что может и по мою душу что отыщется? Такая полоса, да пустая…
Бородач потускнел.
— Бывают такие здесь. За сезон пару-тройку раз, не больше. Но уж больно много их сразу съезжается… Наглые они, дерзкие. Ещё бы, со столиц прикатывают…
— Кияне да москали, поди?
— Есть и их Варшавы да Кракова, даже с Берлину прикатывали как-то, пивом меня баварским, настоящим угощали.
— О как!
— А то! — распалился Костик. — А уж молдаване да румыны как домой катаются. Цыганская порода, мать их. Так и норовят что стырить. Два ключа балонных прошлый раз увели, паскуды…
Я молчал, потрясённый. Оказывается, скромный Крым не только Мекка планеристов, но ещё и «малина» для стритрейсеров. Чудны дела твои, Господи.
— И когда теперь в очередной раз прикатят?
— Да кто ж их знает? Но в июне будут точно. Я так просекаю, что у них какой-то график свой имеется. Уж больно явная периодичность наблюдается.
Мне было всё ясно. Придётся ждать. А для начала завербовать агентуру на месте.
Я вернулся к машине, изъял из волшебного бардачка вторую горилку и торжественно вручил расплывшемуся в предвкушении Костику.
— Тогда одна просьба, брат…
— Хоть луну с неба, — сделал широкий жест хозяин шиномонтажа. Я усмехнулся.
— Заманчиво, но в другой раз. А пока не сочти за труд: как нарисуются у вас эти отморозки или вообще движуха пойдёт, звякни вот по этому номерку. Буду очень благодарен.
И я протянул ему визитку с рабочим номером.
— Не сомневайтесь, — хохотнул Костик, — сделаю в лучшем виде.

Капитана я навещать не стал, а на другой день позвонил ему и рассказал о своих подозрениях. К чести служителя закона, он выслушал меня терпеливо, не перебивая и даже отметил, что в моих рассуждения есть здравый смысл. Но предложил пока ничего не предпринимать. Незаконные гонки, конечно, нужно пресекать, но брать нарушителей нужно только с поличным, то есть — по факту произошедшего. Поэтому он предложил сразу же сообщать ему о любой подобной движухе на районе.
Чего-то подобного я и ожидал. Как в том случае со звонком в дежурную часть: «Убить грозился, говорите? Вот как убьёт, так приедем и дело откроем». Но толика логики в рассуждениях капитана Барханова была.

Моя прописка в новой должности прошла на «Ура!», посидели отменно, попели под гитару, посудачили о нашем, мужском. Мыкола рассказал о нашем полёте на воздушном шаре, всем это было интересно, забросали вопросами. Кто-то даже предложил рассмотреть такой бизнес. На что Борис парировал, что шары — вещь непредсказуемая, то ли дело его приятель в Симферополе! Купил маленькую Сессну  и катает всех желающих в любое время года на разумные расстояния. Обсудили и это, а когда общая пьянка развалилась на отдельные очаги веселья, я отозвал Борю в сторону и поинтересовался координатами этого лётчика-налётчика.
— С какой целью интересуешься? — с весёлой подозрительностью спросил приятель. Я пожал плечами:
— Сам пока не знаю. После этого полёта в небо что-то потянуло.
— Смотри, не улети, — Борис достал из кармана мобильник и поискал там номер пилота. — Вот, пиши… Живко Стоянов, базируется в местном аэропорту. Наберёшь его, скажешь — от Борьки-Градуса.
Я удивлённо приподнял бровь. Борис смутился.
— Моё погоняло в Симфе . В определённых кругах.
Я хихикнул:
— Сэр, вы полны тайн!
Борис тоже усмехнулся, только невесело.
— Да, бывали времена и похуже… Отрыжка прошлого. Запомнил? «От Борьки-Градуса».
— Такое не забывается, — сыронизировал я. Борис насупился
— Балабол... Короче, договоритесь — прилетит за тобой куда угодно. Пташка у него маленькая, сядет на любом пятачке. Да он в реале все площадки полуострова знает на зубок.
— Верю. Спасибо. Непременно воспользуюсь, — я пожал приятелю руку. — А пока пошли догуливать. Хоть завтра и суббота, но нужно за выходные теперь уже реально «прописаться» в новом кабинете. Пусть и говорит мне чуйка, что зря я на это подписался.

Первая неделя в должности коммерческого директора пролетела незаметно. Работы было по горло, приходилось вникать порой в такие тонкости, о которых я даже и не предполагал. Одно утешало, что дела, оставленные мне предшественником, старшим сынов дядюшки и моим братом Камилем были в образцовом порядке.
Я опять на время съехал от мамы в свой «барак», куда заявлялся только спать, вставал вместе с солнцем и опять запирался в кабинете. При всём при том текучку с меня никто не снимал: машины ездили за товаром регулярно, терминалы работали, путёвки и накладные валились валом на мой стол. Я ругался с приятелями грузчиками, вникал в проблемы водителей и экспедиторов, возился с графиком погрузки-отгрузки, ссорился с поставщиками и увещевал покупателей. Кроме того, мне пришлось озаботиться и о расширении клиентской базы, благо, что с первого дня работы я усовершенствовал существующую компьютерную программу, стандартную СУБД  до состояния практически современных CRM . Это значительно упростило мне работу и позволило слегка раскрепоститься.
Дядя Ахмет, однако, против моего ожидания не стал утомлять меня излишним контролем, позволяя совершить мне неизбежные при таком вот нежданном назначении ошибки. Я набил пару шишек, сделал выводы, и мой первый недельный отчёт был принят дядюшкой вполне благосклонно.
В пятницу вечером он вызвал меня к себе в кабинет и с порога спросил:
— Какие планы на субботу?
Я слегка ошалел от неожиданности и автоматически ответил:
— Работаю.
Дядя глянул на меня сурово.
— Вот что, сынок, запомни и другим передай, если они ещё сами не поняли: никаких переработок. Если ты чего-то не успеваешь за рабочий день — перенеси на следующий, тоже рабочий. Но старайся успевать. Я не задаю больше нормы, а я её знаю. Как знаю и то, что тебе вполне по силам укладываться в стандартные восемь часов в день. Не успел — значит не работал в полную силу. А ночами нужно спать, отдыхать в выходные и не клянчить потом доплату или отгулы за переработку. Понятно?
Я кивнул.
— Своим подчинённым тоже донеси эту свежую мысль. Всё, иди домой, мама твоя уже звонила, спрашивала, когда увидит тебя, мерзавца, наконец… Шучу, шучу… Свободен до понедельника.
— Спасибо, дядя…
— Иди уж.

А вечером мне позвонил тот самый Костик из Первомайского и с придыханием поведал, что «…на бывшем аэродроме начинается какая-то движуха». Я немедленно набрал номер, который дал мне Борис.
Против ожидания, ответили сразу. Голос с лёгким акцентом спросил:
— Кому нет покоя в такую темень?
— Живко? — на всякий случай поинтересовался я.
— Так есть… А ты кто?
— Меня зовут Стас, телефон мне твой дал Борька-Градус.
Трубка развеселилась.
— Жив ещё Бо;рис? — именно так, с ударением на первом слоге. — Не дотянулись до него братушки Самсоновы?
Я помолчал, переваривая услышанное. Как же мало я всё-таки за эти годы узнал о своих приятелях! «Братушки» какие-то, Симферополь в биографии Борьки откуда-то всплыл, хотя он всегда говорил, что родом из Севастополя. Побросала судьба парня. Хотя, чем я лучше-то?
— Судя по тому, что я его сегодня видел, не достали пока. У меня до тебя, Живко, дело есть большое.
— Насколько большое? — деловым тоном уточнил Стоянов.
— А сколько запросишь, настолько и дело, — нахально парировал я.
За горизонтом помолчали.
— Когда лететь и куда?
— От Белогорска до старого аэродрома в Первомайском.
— Это который Кара-Гоз?
— Он самый, — подтвердил я.
Живко разразился суммой. Я сглотнул, но выдавил:
— Где тебя встречать?

Цессна-172 лопатила винтом ночное прохладный воздух. Под крылом была темнота, расцвеченная редкими пятнами поселений, д и те, в основном, вдоль трассы. А над головой раскинулся бездонный чёрный небесный купол в бисеринках звёзд. И далеко на юге слегка посверкивало отблесками южной грозы Чёрное море.
Живко Стоянов, парень под тридцать, классический южанин, больше смахивающий на турка или итальянца, нежели на славянина, уверенно держал курс на восток.
Таинственно фосфоресцировали в темноте кабины многочисленные приборы, на окнах задней полусферы обзора ритмично проявлялся отблеск жёлтого проблескового маячка.
— Мы ищем что-то конкретное? — уточнил пилот.
Я поправил наушники и ответил:
— Сам аэродром. И на нём огромную толпу азартных мужчин и женщин.
Живко в недоумении уставился на меня.
— Ночью?
— Так точно, сэр.
— И что они там делают? Надеюсь, ничего противозаконного?
Теперь уже Стоянов был по-настоящему встревожен. Это чувствовалось по дрожащему голосу. Я поспешил успокоить владельца летательного аппарата.
— Просто нелегальные гонки. Стритрейсинг.
— И что мы будем делать, когда их отыщем? — странным голосом поинтересовался пилот. Я твёрдо ответил:
— Сядем.
— Тогда готовься к посадке, братушка. Твои гонщики уже тут.
— Где? — вскинулся я.
— Присмотрись. Разве не видишь?
И я увидел.

Глава 5. След

Извилист жизни путь, и остаются
лишь следы, стираемые временем…
Тагуи Семирджян

Отсюда, с небольшого пригорка чуть в стороне от взлётно-посадочной полосы вся картина трека была видна как на ладони. Живко посадил самолёт в стороне, как он сказал, там есть резервная, грунтовая посадочная площадка. Не зря Борис говорил про пилота, что тот всю топографию Крыма знает лучше, чем я собственную квартиру.
Сначала мы куда-то почти падали в чернильной черноте, потом неожиданно из-под брюха самолёта ударили два коротких столба света: зажглись посадочные фары. Справа и слева топорщились какие-то чахлые кустики, а мы катились по ровной, как стол, грунтовке. Что и как сумел в крымской ночи разглядеть Стоянов, Бог весть. Но посадка получилась идеальной, о чём я и не преминул ему сообщить. Ответом был неопределённый смешок из темноты. Мастер знал себе цену.

Где-то в полукилометре от нес, тем временем, развивалось по своим законам ночное действо. Длинная бетонка, не менее двух километров протяжением, была подсвечена фарами многочисленных гоночным болидов и просто автомобилями сочувствующих и болеющих.
Стар и финиш были отмечены бочками из-под горючки, в которых полыхало пламя. Классика, прям тебе «Форсаж»! Антураж был соблюдён в точности. Видимо, это требовалось для красоты картинки, которую, как я догадывался, организаторы выкладывали в Интернете в режиме онлайн. Чудеса, однако, вершит современная техника. И это, как я понимаю, только начало.
Вот выкатились на стартовый рубеж две машины: алая «лянча», почти чёрная в неверном освещении импровизированных костров, и белая с гоулдой молнией на боках «тойота», по-моему «камри».
Толпа по сторонам трассы заорала и заулюлюкала, приветствуя гладиаторов современности. Утробно заурчали моторы на прогреве, гортанно что-то проорал мегафон, и толпа отозвалась восторженным рёвом. Должно быть, в заезде принимал участие кумир большинства присутствующих…
Стильная, фигуристая девчонка, покачивая крутыми бёдрами, прошла вдоль машин и развернулась к ним лицом, воздев руки к ночному небу. Мгновенно стих гомон, и над полосой повисла напряжённая тишина, нарушаемая только двигателями, взрёвывающими в нетерпеливом ожидании схватки. Мне даже показалось, что я слышу обратный отсчёт секундомера.
Девица медленно развела руки в стороны, затем резко опустила их вниз, одновременно опускаясь на одно колено…
Машины, зарычав форсированными движками, дымно прокрутили ведущие колёса, мгновенно окутавшись сизым дымом плавящихся покрышек, и рванули с места к вожделенному финишу!
Вся гонка длилась какие-то секунды, много ли надо такому автомобилю, чтобы преодолеть мерную милю? Алая и белая молния полетели над бетоном, обдавая зрителей по обочинам волной раскалённого воздуха и финишировали под взмах бело-чёрного шашечного флажка судьи.
Первым финишную черту пересёк белый автомобиль. Через могучую оптику я видел, как из растворившейся дверцы разлаписто вылез гонщик, одетый в джинсовый комбинезон и майку. Стянул шлем, он тряхнул лохматой шевелюрой и в восторге что-то прокричал. Толпа обожателей вторила кумиру с не меньшим энтузиазмом.
Пилот алой «лянчи» был теперь никому не интересен. Он без помпы покинул кресло, отошёл в сторону и что-то бросил подбежавшему мужику в засаленной робе, механику, как я понял. Тот быстро-быстро закивал, метнулся на водительское место, и машина покатила прочь, видимо, готовиться к следующему заезду. А на старт уже выкатывала вторая пара гонщиков.
— Где же вас черти носят-то? — с досадой пробормотал я, имея в виду капитана Барханова и его орлов. Я позвонил ему, едва приехал на окраину Белогорска, куда приземлился Живко.
— Товарищ капитан? — я одновременно здоровался с пилотом и пытался засунуть сумку со всем необходимым на заднее сиденье Цессны. — Баков беспокоит. Станислав Петрович Баков, мы с вами общались по стритрейсерам. Вы ещё просили сообщить, если вдруг что-то нарисуется по теме. Так вот: сегодня ночью на аэродроме Кара-Гоз состоятся нелегальные гонки стритрейсеров. Откуда знаю? Да так, мир не без добрых людей… Слухами, как сами понимаете, земля полнится. Будете? Отлично, я туда уже вылетаю. На чём, на чём… Не на метле же? Самолёт зафрахтовал. С небушка всё пофоткаю, да и на месте несколько кадров сделаю. Жду вас на месте. Отбой…

И вот я действительно на месте, а бравого капитана всё нет. Я приник к окуляру фотоаппарата. «Двухсотый» Никон, одолженный по случаю у Никоса, большого любителя фотографии, да с отменным «телевиком» давал прекрасную картинку. Я делал кадр за кадром и не жалел объёма флэшки. С воздуха я тоже много поснимал, думаю, для дела милиции будет вполне достаточно.

Гонки, тем временем, продолжались. Заезд следовал за заездом, толпа заводилась всё больше, особенно когда финал приблизился вплотную. Я не понимал сути, но догадывался по реакции болельщиков, что явным фаворитом действа является та самая белая с молниями «камри».
Неистово что-то орал комментатор, ревела музыка в громадных колонках, время от времени в воздух взлетали фейерверки и шутихи, ознаменовывая чью-то победу. Гул толпы накатывался валами, как морской прибой на прибрежную гальку.
Судя по всему, наступал апофеоз действия. Как показали последующие события, я не ошибался. На стартовую черту выкатилась давешняя «Тойота», облепленная поклонниками, каждый из которых старался что-то проорать в опущенное стекло пилоту. Наверное, слова ободрения.
Судьи бросились растаскивать фанатов в стороны. А тем временем, рядом с белой красавицей-японкой из темноты выполз антрацитово-чёрный монстр Mercedes-Benz CLK DTM AMG !
«Мерин» был затонирован так, что разглядеть пилота не представлялось никакой возможности. Двигатель работал почти неслышно, оттого машина казалась чёрным призраком, словно бы сотканным из самой ночной тьмы. Видимо, не только на меня произвела впечатление эта машина.
В толпе моментально повысился градус напряжённости. Я даже отсюда, с полукилометра дистанции, ощущал, как люди заволновались, тут и там фанаты стали сбиваться в хаотичные кучки, которые тут же рассыпались, чтобы вновь возникнуть уже в других местах.
Уто-то что-то кому-то кричал, указывая на Мерседес, другие старались разглядеть, кто сидит на водительском месте. Третьи быстро снимали происходящее на камеры. В общем, ажиотаж рос по мере того, как приближался момент старта.
Больше всего меня удивило то, что «мерина» я не видел в предварительных и полуфинальных заездах. И вдруг он оказывается один на один с лидером гонок… Это как? Видимо, есть какие-то особые правила, действующие не для всех? В тот момент я молил Бога, чтобы доблестный капитан Барханов поскорее заявился со своими опричниками и повязал всю эту кодлу. Уж больно заинтересовал меня этот таинственный гонщик.

А на полосе аэродрома в это время разворачивался финал этой драмы. Толпу наконец-то разогнали по сторонам, давая машинам живой коридор для гонки. На этот раз, видимо, в соответствии с важностью момента, никаких девиц на старте не было. Между машинами встал судья в спортивном костюме с таким же, как на финише, клетчатым флагом.
Внимательно оглядев полосу, зрителей и машины, не увидев препятствий на взлётной полосе, он поднял флаг над головой.
Тишина была такая, что, казалось, её можно было резать ножом и раскладывать по тарелочкам. Только порыкивал мотор «камри» да утробно ворковал двигатель AMG. Но стоило бело-чёрному флажку рухнуть вниз, как машины ринулись по полосе, все в клубах сизого дыма горящих покрышек!

То, что произошло дальше, с полным правом можно было назвать «избиением младенцев». Безусловный лидер этой гонки, что было ясно даже мне, голимому дилетанту, пилот «камри» в мгновение ока оказался на хвосте у «Мерседеса». Тот набирал скорость в неотвратимостью стартующей из шахты стратегической ракеты. Каждую секунду разрыв между машинами становился всё больше, а когда «немец» вышел на максимальные обороты, белоснежная «Тойота» с голубыми молниями по бокам стала неуклонно проигрывать метр за метром. Было такое ощущение, что «Мерседес» делает её, как стоящую!
Видимо, не у одного меня это вызвало удивление. По толпе разлился недовольный гул. Болели тут явно за «японку», мало того: до последнего момента никто и не сомневался в победе её пилота. А тут…

Гонка было скоротечной. Машины пересекли финишный створ с разрывом в два корпуса! Такого здесь я ещё не видел. Обычно проигравший цеплялся до последнего за бампер литера. Но такое оглушительное поражение того, кто уже мысленно открывал шампанское в толпе единоверцев? Нереально.
Машины сбросили скорость. «Мерседес» замер в конце дистанции, безмолвный и какой-то холодный. К нему не подошёл ни один человек, не устремились радостные фанаты, никто не спешил поздравить своего кумира. Машина просто стояла посреди бетонки, двигатель работал на холостом ходу.
«Камри» вернулась на старт, водитель выбрался из кабины, раздражённо оттолкнул сунувшегося было к нему с утешениями поклонника, расстегнул ремешки, снял шлем и бросил его в сердцах на пилотское сиденье.
К нему подошёл, как я понял, комиссар гонки, стал что-то энергично объяснять, пилот размахивал руками и постоянно тыкал в сторону замершего в отдалении «немца».
AMG по-прежнему не подавал признаков жизни, чёрным монолитом возвышаясь на расстоянии в полтора километра от толпы. Двигатель так же работал, фары погасли, только точки габаритов выдавали место машины, которая почти сливалась с чернотой ночного крымского неба.
Болельщики что-то яростно втолковывали друг другу, кто-то чуть не подрался от избытка чувств, видно было, что толпа ищет выхода своим страстям. И я догадывался, кто станет мишенью этой неконтролируемой ярости. Было мгновение, когда все вдруг, как по команде (видимо, кто-то что-то проорал там, отсюда для меня всё было немым кино) повернулись в сторону «Мерседеса». Несколько горлопанов-заводил уже доставали бейсбольные биты. Удивительно, как этот спортивный снаряд из игры, в которую на Украине никто не играет, прижился в народных массах! И сколько у него, оказывается, существует вариантов применения. Из них собственно бейсбол стоит на самом последнем месте…
Живко толкнул меня в спину:
— Стас, нужно убираться подобру-поздорову… Сейчас начнётся.
О последнем я и сам догадывался, но уж больно хотелось узнать, чем всё закончится, но тут в игру вступили совершено другие силы.

Из чернильной темноты ночи вдруг в толпу ударили десятки ослепительных лучей света, словно прожектора Жукова при штурме Берлина! Из глубины ночи усиленный мегафоном голос капитана Барханова, в котором явственно звякал командирский металл, произнёс:
— Всем оставаться на своих местах! Приготовить документы для проверки! И не дёргаться особо рьяным: работает спецназ «Беркут»!
То, что «Беркут» — это серьёзно, здесь, по-видимому, знали все. Или, по крайней мере, представляли последствия, поскольку сразу же многие принялись панически шарить по карманам и что-то выбрасывать в кусты по сторонам полосы. Другие замерли, подняв руки или заложив их за голову. Третьи старались спрятаться за спины первых двух.
Потом в толпе вдруг возникло какое-то стихийное с виду, а на деле вполне себе организованное движение, люди прыснули в стороны, как тараканы при  внезапно включившейся люстре, что-то горланил мегафон капитана, но его уже заглушал рёв запускаемых двигателей. Только теперь я понял, почему большинство машин стояло вроде как в стороне, но с не заглушенными моторами. Битые-перебитые рейсеры всегда имели в уме именно такой вариант развития событий! И были готовы сдёрнуть в любой момент.
Из темноты тут же выступили спецназовцы с автоматами наперевес, но машины уже разлетались по полю не включая фары и уходя в тёплое марево южной ночи!
Я совсем позабыл про «Мерседес», а когда глянул на полосу, то не увидел его… Победитель гонки ушёл по-английски, не прощаясь. Видимо, общение с внутренними органами никак не входило в его планы.
Я осторожно поднялся с земли, сунул камеру в сумку, протянул её Живко:
— Возьми, жди меня в самолёте.
— А ты? — удивился Стоянов.
Я хмыкнул.
— Пойду, пообщаюсь с товарищем капитаном. Я же, вроде как, кашу эту заварил. Мне и расхлёбывать. К тому же, есть к Фемиде и её служителям несколько вопросов.

Капитан Барханов сидел на подножке тентованного Урала и курил папиросу. Я слегка удивился: мне казалось, что их уже и не выпускают вовсе, а поди ж ты… Завидев меня, он даже не изменил позы, протянул руку:
— Привет, Станислав Петрович. Звонил? И вот я здесь.
— Только неаккуратно как-то всё получилось, — ответил я на рукопожатие. — Свалили они, по большей части. Что теперь делать?
Капитан пожал плечами.
— Работать с теми, кто остался. Главное, что мы теперь точно знаем, что та фура катила на вот такой импровизированный авто-трек. Интересно, и много их по стране?
Теперь уже я задумался.
— Думаю, что нет. Занятие слишком дорогое для такой относительно небогатой страны, как Украина. Сам видишь, капитан, что приходится им не в городах гонять в комфорте и спокойствии, а разыскивать покрытие в какой-то Тмутаракани.
— Это точно, — согласился Барханов. — Но ты глянь, как тут всё организовано, как отрепетировано! Какие-то секунды — и нет никого.
— Нет, в смысле, вообще? — удивился я.
Капитан рассмеялся.
— Да ладно. Не всё так плохо. Улов основательный, всё-таки, благодаря твоей инициативе, наш рейд оказался для них полной внезапностью. И многое удалось перехватить. И многих. Конечно, они все теперь будут косить под зрителей, гостей, механиков…
— Это как на Нюрнбергском процессе, — блеснул я эрудиицей. Капитан заинтересовался.
— Это как?
— А там, если послушать обвиняемых, сидящие на скамье подсудимых эсэсовцы все, сплошь и рядом, служили в полковом оркестре, а не палили украинские, русские и белорусские хаты. Потом ходила хохма, что в войсках СС был самый большой в мире оркестр.
Капитан расхохотался.
— Классический блатной проворот. «Я не брал банк, я тут случайно рядом в машине сидел, отдыхал». Знаем-знаем, плавали, как говорится.
В этот момент к Барханову подошёл майор «Беркута»:
— Капитан, там, в сторонке, мои прихватили симпатичный трейлер. По-видимому, что-то вроде командирской машины. Много каких-то бухгалтерских документов, квитанций, списков и ведомостей… Это то, что ты искал?
Барханов поднялся.
— Спасибо, майор. Благодарность твоим парням, отлично сработали.
«Беркутовец» засмеялся.
— Спасибо не булькает и карман не оттягивает, капитан. Ладно, потом сочтёмся.
Барханов тоже усмехнулся.
— Похлопочу о премии для вашего подразделения в Главке, обещаю.
— Это дело. Тогда мы оставим охранение и возвращаемся в места постоянной дислокации, договорились?
— По рукам!
Они пожали руки, майор кивнул мне и оправился к своим, а мы с капитаном поспешили в дальний конец аэродрома, где, как оказалось, и располагался штаб или диспетчерский пункт всего этого действа.

Трейлер на деле оказался довольно-таки приличных размеров двухосным кемпером , пристёгнутым к ныне брошенному «Паджеро». Около открытой двери застыл спецназовец и автоматом наперевес. Он небрежно козырнул капитану и сделал шаг в сторону, пропуская его внутрь, но тут же заслонил дорогу мне.
— Это со мной, — небрежно бросил Барханов, и я был допущен внутрь серебристого гофрированного снаружи монстра явно американского производства.

Внутри машина была просторна, но не блистала комфортом. Стандартная кухонька с мойкой, казённого вида раскладной диван, вход в туалет, платяные шкафы. Я таких много повидал на крымских и не только дорогах. Это же мобильное помещения явно больше использовалось именно как передвижной штаб гонки, если так можно выразиться.
— Ты посмотри-ка, — восхитился в стороне капитан и помахал передо мной каким-то странным устройством с антенной.
Я уставился на него вопросительно. Он пояснил:
— Спутниковые телефоны в количестве аж двух штук! Дорогущая игрушка, брат Баков. Сколько же нужно зарабатывать на этих зрелищах, если хозяин разбрасывается погремушками стоимостью в десятки, а то и сотни тысяч гривен!
Я кивнул. Действительно, обороты в этом деле, как мне и говорил когда-то незабвенный дядя Коля, превышают потолок разумного. А если вспомнить мои московские коллизии начала века, из-за которых я, собственно, и оказался в соседней стране, то становится понятным, почему эти господа так блюдут свои интересы и не останавливаются не перед чем, что так или иначе может угрожать их преступному бизнесу.
— А тут и компьютеры есть… Будет чем нашим спецам заняться. Думаю, в них и по части бухгалтерии многое отыщется.
Я подошёл к столу, заваленному какими-то таблицами, реестрами и списками. Поворошил в бумагах, словно бы стараясь отыскать там ответы на вопросы, и тут вдруг взгляд мой упал на стену кемпера над рабочим столом.
Там висела пробковая доска, знаете, такая, куда специальными кнопками крепят бумаги, карты, фото. Офисная штучка, мне нравится.
На ней, среди каких-то записок и прикнопленных телефонных номеров я вдруг увидел пёструю брошюру на французском. Моих познаний в незнакомом языке хватило, чтобы перевести название: «24 часа Ле-Мана» . Моя любимая гонка, в последнее время на европейских спортивных каналах её стали показывать и у нас, в Украине. Если удавалось, я смотрел ей, следил за отдельными пилотами. Именно «Ле-Ман» открыл для меня истинную прелесть автоспорта, понятие о стратегии и тактике гонок, особенности трасс, достоинства и недостатки того или иного класса машин. Это, правда, было до того, как я впервые усидел «Королевские гонки» .
Я осторожно выдернул кнопку и взял брошюру в руки. Точнее, это была не брошюра, а буклет, какие обычно раздают зрителям на трибунах. Бегло пролистал его, пробегая лица пилотов и фотографии машин, одна красивее другой. И вдруг мой взгляд остановился на чёрном болиде, до боли знакомом AMG только в исполнении «купе»… Почти близнец виденного сегодня мною на этом аэродроме! Сердце вдруг дало сбой, захотелось куда-нибудь срочно присесть…
Я вытер тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб. Близость нежданного открытия кружила голову. Стараясь быть невозмутимым, я опустил глаза на фото гонщика, и ещё не всмотревшись в лицо пилота, упёрся в имя и фамилию: Vlad Bague…
И уже почти не сомневаясь в том, что сейчас увижу, я выдохнул и уставился на фотографию.
С неё на меня смотрел повзрослевший, но сияющий своей до боли знакомой, неизменно доброй улыбкой мой старший брат!

Глава 6. Гонки по вертикали

Иногда удар не попадает в цель,
но намеренье не может промахнуться.
Жан-Жак Руссо

— Я знала, — мама уронила голову мне на грудь, рука выпустила злосчастную брошюру. — Я всегда знала, что он жив!
Я обхватил её худенькие плечи, они затряслись в судорожном рыдании.
— Мам, — я чувствовал, как к гортани подкатывается отвратительно-солёный ком, и вот-вот я сам разрыдаюсь, — но это только иноземная писулька! Красивая глянцевая картинка, не более… Я двадцать лет ищу родного брата. С переменным успехом. Выкапываю в пласте времени крохотные частички информации. Я больше, чем кто-то другой, мечтаю о его возвращении… Но пока, прошу тебя, не впадай в иллюзии: Влад по-прежнему далёк от нас, как и два десятилетия назад. Это не значит, что я забрасываю поиски и опускаю руки. Отныне я перевожу свои усилия в другую плоскость. Главное, в чём я отныне полностью уверен, так это в том, что мой старший брат жив. А значит, я отыщу его во что бы то ни стало.

В моей жизни внешне всё оставалось по-прежнему: работа — дом, дом — работа. Может быть, я стал чуть больше раскатывать по Украине в своих командировках. Я, конечно же, не делился с дядей Ахметом своими планами, да он и не спрашивал. Со своими обязанностями я справлялся отменно, прибыль шла регулярно, хотя и не в таком объёме, как хотелось бы; страна вступила в полосу политических потрясений.
И если здесь, в Крыму, последствия всех этих многочисленных майданов и переделов собственности отражались мало, то наши поставщики переживали не самые лучшие времена. Крупные агрокомплексы постоянно переходили из рук в руки, менялись или пропадали куда-то бесследно собственники, приезжали «гнуть пальцы» в разборках какие-то странный хлопцы, правда, уезжали ни с чем или изрядно помятыми: вокруг меня сложилась сплочённая команда из грузчиков-единомышленников, которые уже, честно говоря, наполовину перестали быть грузчиками, а превратились во что-то подобное преторианской гвардии при дяде.
Сам Ахмет постепенно отходил от дел. По всему видно было, что чертовски устал человек от всей этой чехарды. К тому же дядюшка действительно влюбился на старости лет по уши в маму Мыколы и сделал ей, наконец, почти официальное предложение. С недавних пор она поселилась в его покоях в хозяйском доме, а сестрички моего приятеля теперь разнообразили своими восторженными криками общий фон нашей базы. Особенно им нравилось гладить барашков в кошаре и играть с норовистыми курицами под предводительством ошалевшего от посягательств на свою монополию в курятнике петуха Гомера.

Шло время. Я перелопатил тысячи сайтов в Интернете, перекопал кучу информации в полицейских архивах, не без помощи, конечно, моего нового приятеля, капитана милиции Барханова.
Он как-то сразу въехал в тему, предоставил мне материалы дела о расстрелянной фуре, которая, как оказалось, несмотря на свои крымские номера, следовала из России. Соответственно, груз был тоже с моей родины. По мнению Барханова, машину расстреляли конкуренты, а везли её на подобные гонки.
Задним умом, конечно, все крепки, но с фактами не поспоришь: на паре старых аэродромов после детальной проверки выявились конкретные следы проведения нелегальных автогонок. Что только подтверждало нашу версию: как минимум в двух странах — России и Украине — действует объединённая преступная группировка (ОПГ), специализирующаяся на букмекерстве и эксплуатации гонщиков. Частично об этом рассказали задержанные в Кара-Гозе люди, частично удалось собрать нужные факты в Интернете. После тщательной проверке стало ясно, что львиную долю дохода организаторы преступного сообщества получают из-за рубежа: Стран Евросоюза и Турции, где такие «соревнования» проходят на почти легальном уровне.
В моей комнате дома, которую я превратил в нечто вроде штаба розысков, стены были увешаны фотографиями машин, трасс и гонщиков, вырезками из журналов и газет разных стран, выписанными от руки графиками и таблицами соревнований. Но, к сожалению, нигде и никогда больше я не встретил имени гонщика Влада Богу;…

К концу двенадцатого года стало ясно, что успех дальнейшего моего расследования напрямую зависит от наличия свободных финансов. Причём в сумме, о которой я даже в самых волшебных снах не посмел бы и задуматься. Необходимо было скататься в Румынию и Грецию, выкупить информацию у компетентных источников, обновить сам компьютерный парк. Я однозначно переходил на новый уровень в моих расследованиях, а это уже совсем другая история.
Дядя Ахмет, между тем, вполне сжился со своей мыслью о том, что я унаследую его дело, и почти полностью переложил на меня заботу о самой компании и её персонале. Не скажу, что меня это обрадовало, но я был слишком многим обязан своему дяде и не мог отказаться.
В один прекрасный день случилось событие, которое полностью изменило течение моей жизни, а заодно и дало новый толчок поискам брата. А начиналось всё с простого телефонного звонка. Но начну издалека.

Был август 2012 года, народ жил ожиданием декабря с широко разрекламированным, в том числе и в американских блокбастерах, концом света. То ли по календарю майя, то ли по прогнозам Ванги, которую все мировые СМИ спешно реанимировали по такому знаменательному случаю. Телеящики забили передачи с экстрасенсами, медиумами и просто откровенными шарлатанами, спешащими под сурдинку срубить бабла с доверчивых зрителей, по большей части простых домохозяек, которые и были основной массой почитателей подобных зрелищ.
Не стала исключением и моя мама, которая с моей же неосторожной подачи (тот самый буклет, чтоб он был неладен) теперь стала адептом всех этих нью-Кашпировских, Гробовых и прочих «продвинутых», как я их до сих пор называю. Один из таких «апологетов высшего знания» каким-то образом выковырял из ворованной базы банка её номер телефона и теперь денно и нощно обещал за толику малую вернуть в лоно семьи «заблудшую овцу» в лице моего брательника.
Первичная проблема с ним решилась довольно просто: приезд нашей гоп-компании в моём лице и лице товарищей-грузчиков, слегка возбуждённых молодым вином и жаждущих крови обидчика моей мамы; суровая беседа в сыром подвале со стоматологическими изысками, после которых вторая сторона могла только шепелявить, пара тычков под дых с соответствующими увещеваниями, перспективы сгинуть в крымских катакомбах, что под Севастополем… Тут заговорит даже немой.
Заговорил и наш новый знакомец…
Как оказалось, болезный до недавнего времени был вполне себе успешным букмекерам, принимал ставки на российский хоккей и футбол, поскольку в Украине со портом было не очень, а с определённого момента попал в дурную компанию международных авантюристов, занимающихся нелегальными гонками по всей Европе и даже в Азии… Говорят, что шейхи в Эмиратах тоже весьма азартные люди, хотя Коран не поощряет такие забавы. Но кто ж станет вспоминать заветные суры, когда рядом такое. Тем более, незаконное.
И вот тут-то масть ему и попёрла. Ставки на гонках были бешеные, проценты отстёгивались фантастические. Деятельность практически безопасная: всё по Интернету, на специальных сайтах. Только сиди да считай бакшиш. Но не тут-то было!
— Вы не понимаете, всё это — сплошные гонки по вертикали! Помните такой аттракцион, когда мотоциклист в цирке ездит сначала по арене, а потом постепенно, набирая скорость, выезжает на сетчатую стену вокруг неё и мчится практически горизонтально! Трюк-то, по сути, простой, падать не даёт центробежная сила… Если, конечно, не сбросить скорость резко или не заглохнет двигатель мотоцикла, — прижимая к груди пухлые ладошки, вещал аферист.
Был он какой-то маленький и жалкий, совершенно не похожий на воротилу игорного бизнеса. Хотя мне судить трудно: пока я ними ещё не пересекался. Хотя очень на это надеюсь.
— И мне однажды не повезло: кто-то круто наехал на владельцев этого бизнеса в Кара-Гозе, говорят, что кого-то даже повязали… Да ещё и некоторые сайты Интерпол принялся блокировать. В общем, я остался не у дел. Но прослышал, что какой-то парень ищет своего брата, принимавшего участие в нелегальном стритрейсинге. Остальное было делом техники: узнал адрес его матери и… В общем, дальше уже сами знаете.
Так я невольно стал обладателем искомой информации, пусть и неполной, о тех, кто не просто играл человеческими судьбами и гигантскими даже в государственных масштабах суммами денег, но и реально управлял букмекерским миром Нэзалежней. А может быть, и не только им. Конечно, по большей части это всё была беллетристика, а не набор конкретных фактов. Человечек рассказал только то, что знал сам. Но и это было немало. А потом наступило похмелье…

Рано утром запиликала моя мобила. Я ещё пребывал в дивных объятиях Морфея  (не путать с морфием), и потому откликнулся раздражённо:
— Кого напрягает в такую рань?
Ответ был саркастическим.
— Того, кто напряжёт тебя!
Я моментально пришёл в форму. Времена были такие, что долго раздумывать никто никому не позволял. Рефлекторно я нащупал под подушкой рифлёную рукоять Тульского-Токарева .
— Ты кто? Обзовись, — выдал я ритуальную фразу.
Оппонент радостно заржал.
— Вот, наконец, дело говоришь! Сегодня в полдень на водохранилище. Приезжай один, коли не обхезаешься, потолкуем.
В трубке запипикало. То, что не обозначили конкретное место, значило, что люди прекрасно места; знают и меня, определённо, пасут. Я некоторое время лежал в постели, проговаривая про себя диалог, но на тот момент Стас Баков был уже совсем не тем желторотым абитуриентом, что попал в конце 90-х в жительство на Москву. Я прошёл огонь и воду, в меня стреляли и меня же взрывали. Чего теперь было бояться? И я позвонил дяде.
Дядя Ахмет выслушал меня, не перебивая, только время от времени задавал наводящие вопросы. Потом безапелляционно заявил:
— Одного не пущу. Борис с тобой пойдёт, будет «пасти» на расстоянии выстрела. И ещё команда, у меня есть такая. Пригрел на подобный случай. Отморозки те ещё. Но, что самое главное, у них есть снайпер. Они тебя прикроют с любой дистанции. Не сомневайся.
А я и не сомневался. Ситуация переходила в фазу реальных военных действий, в которых я не разбирался. Пусть, действительно, работают профессионалы.

Я прикатил на «Паджеро» к пристаням. Там было принайтовано несколько десятков рыболовных лодок и пара катеров. Водохранилище наше мелковато для большого разгула, оно сугубо местного значения, но от этого не становится менее привлекательным для любителей активного отдыха. Вот и сейчас у разномастных лодок и катеров возилось около десятка страждущих приобщиться к таинству водного отдыха.
Я оставил машину на парковке и деловым шагом отправился к причалам стараясь не думать о том, что башка моя беспредельная уже может вписываться в прицел чуждого мне снайпера.
И я уже почти доковылял до лодки дядюшки, когда телефон в моём кармане взревел.
Я оперативно поднял трубку:
— Алле!
— Стас, чёрт, какого профиля не сказал, что это ты придёшь?
Я слегка озадачился…
— Кому сказал?
— Да тем объедкам, что тебя прессовали!
— Да мы с ними как-то не шибко общались…
Я нервно озирался по сторонам. Нигде и никого, мать твою. А трубка тем временем выдала:
— Оружие, если таковое есть, можешь держать при себе. Обыскивать тебя никто не станет, зуб даю… Проходи ко мне, поболтаем. Есть тема. Реальная. И, самое главное, не разводи волну: наши парни тупые и очень реактивные. Стреляют навскидку без вариантов.
— Больно мне нужно, — буркнул я, опускаясь на скамью подле какой-то лодки.
И впрямь, по мосткам ко мне уже бежали возбуждённые лица. И не скажу сразу, что они сочились дружелюбием. А вот те, кто шествовал за ними во второй линии, держа стволы импортных «глоков» вниз, меня определённо заинтересовали.
— Диетический, «Ртуть», привет, пацаны! Какими судьбами в эти неуютные места? — широко разведя руки, провозгласил я. Из-за рядов носителей пистолетов мне помахали добродушно, и я отложил «макарова» в сторону.
Парни бросились ко мне, как невеста к возлюбленному после утомительной свадьбы! Мы обнялись, к великому изумлению их «бойцов» и к неменьшему — моих богатырей в «засадном полку». Были добродушные тычки, сомнительные зуботычины и много весёлой, искренней ржачки.

Ртуть и Диетический, подмосковные пацаны сидели со мной подле импровизированного костра с мангалом и без умолку говорили. А я слушал — и не мог наслушаться.
— Просекай тему, Стасик, — заглатывая очередной кусмарь шашлыка, поведал мне Диетический. — Нужен нормальный программер. Нам сказали, что ты в теме, мол, творишь, что хочешь. Есть предложение…
— Нет возражений, — с пьяной радостью откликнулся я, внутренне напрягшись.
— Есть желание на самом верху, — «Ртуть» посему-то посмотрел на потолок лодочного ангара, где мы принялись отмечать встречу, — создать некую программу, которая позволила бы без комиссии осуществлять любые переводы между любыми банками.
Я вздрогнул… что-то подобное я уже пытался нарисовать, даже со вполне дружелюбным интерфейсом. Но всё упиралось в финансы и возможность договориться в ведущими банками. Тут нужны были другие уровни связей, на порядок выше возможностей дяди Ахмета.
Поэтому я осторожно ответил:
— Идея классная, только исполнение потребует значительных затрат.
Диетический небрежно отмахнулся:
— Бабосы — ерунда. Главное: ты готов подписаться под такую шнягу?
И я подписался. Тем более, что ничего не терял. При победе я буду в шоколаде, а в случае, если вернусь «на щите» , то всегда смогу устроиться к милому дядюшке хотя бы в качестве грузчика. И я истово кивнул.

Теперь попытаюсь пояснить, на что меня подписали бывшие приятели братишки. Переводы между картами разных банков в тот период осуществлялись со взиманием комиссионных. Причём, весьма основательных. Сунуть карту в банкомат иного бенефициара мог только полный идиот. В противном случае, снимая сто гривен, ты мог заплатить комиссию в триста, а то и больше денежных единиц. Деньги брали даже за проверку баланса в чужих банкоматах. Идея приятелей была в том, чтобы создать универсальную систему межбанковских платежей (аналог современной СБП).
Я согласился, даже и не слишком упираясь. Во-первых, потому, что эта работа открывала новые, более близкие мне по духу перспективы, а, во-вторых, та сумма, которую приятели обозначили в качестве ежемесячного подрядного оклада, вполне окупала все мои затраты на поиски брата и обеспечивала мне вполне безбедное существование на ближайшие несколько лет.
Потом были объяснения с дядей, который откровенно расстроился по поводу моего уходя из компании. Мама плакала, пыталась образумить меня, но я был непреклонен. И, как показала жизнь, вполне себе прав.
Для начала ребята сняли мне квартиру в Севастополе, корпоративную, так сказать. Не стану скрывать, поначалу туда прикатывали из столицы Украины все, кому не лень. Потом ситуация несколько устаканилась, и я остался полноправным хозяином вверенных мне квадратных метров.
В Севастополь я влюбился уже давно, и потому категорически отказался перебираться в Киев, в штаб-квартиру нарождающейся корпорации. В наше время информационных технологий, как показала практика, можно работать на подрядчика из любого конца мира.
И я принялся за дело. Моя практика в области работы с открытыми кодами оказала мне неоценимую услугу, и уже через пару месяцев непрерывной пахоты я сумел создать первое, пока ещё слабое приложение. Хотя свою основную функцию: обеспечивать беспроцентные межбанковские переводы — оно выполняло вполне успешно.
Потом был апгрейд, который привёл приложение во вполне современный как по дизайну, так и функционально вид. Мы, наконец, сумели создать удачный, востребованный на рынке продукт. А дальше было разгулье кэша…

Это было невероятно! Я не только сумел купить себе квартиру в Севастополе, но и прогулочную яхту и даже пару ресторанов… Правда, поначалу я не знал, что с ними делать, настолько мои бизнес-воззрения отличались от общепринятых на Украине. Местные, конечно, даже и не задавались бы таким глупым вопросом. А чего там спорить: деньги они деньги и есть!
Штаб-квартира была у нас в столице Украины. Я там появлялся время от времени, мы осуществляли презентацию очередной версии Продукта и разбегались, чтобы насладиться плодами своего поистине титанического труда. Неведомые инвесторы нас не доставали, как я понял, им вполне хватило плодов нашего труда в плане нормовыработки.
Система работала, всё больше и больше покупали её пользователи на Гугл-сервисах. Мы теперь почивали на лаврах, пожиная плоды своего поистине титанического труда. И я, наконец-то, смог в полной мере задействовать поистине мировые ресурсы для поиска моего непутёвого брата.
Мама гордилась моими успехами, но перебираться в Севастополь категорически отказывалась. С дядей Ахметом у них вдруг сложились по-настоящему семейные отношения, он после женитьбы на маме Мыколы стал совсем другим человеком: добрым, радушным, заботливым, о чём мне постоянно сообщали в звонках или переписке приятели из Белогорска.
По их сообщениям, компания хоть и не процветала, но зато полностью переориентировалось на поставки с российского рынка, и теперь вполне успешно конкурирует с соседями. Дядя почти отошёл от дел, передав оные Рашиду, своему сыну-бухгалтеру, у того на подхвате Борис с Мыколой. В общем, стоит организация, не гнётся под ветром. Я радовался за своих родных и друзей, не предполагая, какая пакость готовится в умах правителей Украины и их приспешников.
Это только так кажется, что человек живёт сам по себе, и не касаются его мировые проблемы. Не помню кто сказал, если ты не интересуешься политикой, то рано или поздно политика заинтересуется тобой. Ко мне это, как оказалось, имело самое непосредственное отношение.
Система, которую мы разработали, функционировала, в первую очередь, в среде Национального банка Украины. Так уж было заведено, что без своего кэша в Нэзалежной никто никогда и никому не давал в финансовых проектах зелёный свет. Нам тогда казалось (или это было насквозь русское, имперское мировоззрение), что мы — лучшие в мире (это не моё мнение, существует множество рейтинговых агентств, которые были готовы это подтвердить), и всё то, что мы создали — исключительно наша заслуга. Господи, как же мы тогда были наивны!

На самом деле, в один из дней 2012 года, в месяце сентябре, меня вызвали в штаб-квартиру компании для участия в Совете учредителей.
Для меня это стало известием в корне новым, поскольку до этого дня я был свято уверен, что учредителями сего действа были исключительно ты втроём: я, Костик Михайлов с погонялом «Ртуть» и товарищ Диетический, в миру — Евгений Свиридов.
Но когда я вошёл в конференц-зал компании, то с удивлением обнаружил за совещательным столом толпу человек в двадцать, большинство из которых мне были категорически неведомы.
Я обернулся к Свирину:
— Женя, что за бедлам?
Диетический с невозмутимым видом ответствовал мне, слегка перефразируя фразу Бургомистра в исполнении Евгения Леонова из сумрачного фильма «Убить дракона»:
 — Это не бедлам, это лучшие люди нашего города.
То, что произошло в дальнейшем, полностью подтвердило его слова. И расставило всё по местам. К моему глубокому сожалению.

Как впоследствии оказалось, приятели моего брата решили, что того, что мы зарабатываем на продаже и сопровождении приложения — мало, и решили подсуетиться.
Не посоветовавшись со мной, они задумали выставить компанию на IPO, а потом разделить вливания и скромно разбежаться. В России такие приколы уже не прокатывали, на Украине же были в норме вещей. «Наколи ближнего своего, пока он не наколол тебя» — так, если вкратце, звучит хохляцкая бизнес-идея. Так там всё работает, и не важно, что на какое-то время. Кто ж думает мировыми масштабами?
В общем, компанию мы почти просрали. Так оказалось. Только я в неприкосновенности сохранил свой пакет акций, что в последствии оказало мне неоценимую услугу. Диетический со «Ртутью» оказались за скобками, их просто попросили не мельтешить под ногами. Со мной такой номер не проходил, поскольку из нашей троицы один я реально что-то разрабатывал.
Новые «отцы-основатели» это просекли на «раз» и подкатили ко мне со вполне конкретными предложениями. Во-первых, они ставили меня главным в отдел перспективных разработок, к тому же, из левых разговоров, я уяснил, что они в курсе моих программных экспериментов.
Во-вторых, я становился с их лёгкой руки председателем Правления компании со всеми вытекающими последствиями. Мне нарисовали симпатичный счёт где-то на Каймановых островах, закрепили за моим чреслом персональный автомобиль и даже одарили спутниковым телефоном. Сообщили также, что моими разработками заинтересовались две или три американские компании из их клятой Силиконовой долины, и если всё пойдёт по вновь утверждённому плану, то скоро я стану Биллом Гейтсом Украины и смогу, наконец, получить местное гражданство. Да, кстати, напоминаю, что я тогда оставался гражданином России и прописку имел в той же квартире, в Электроуглях, где теперь после демобилизации квартировал дядя Толя. Именно он предложил мне не менять гражданство и прописку. Мол, мало ли…
И оказался прав.
Так вот, вышел я с того Совета добродушных людоедов в самом что ни на есть распоганом настроении. Благо, было от чего впасть в прострацию. И тут я увидел ЕЁ.

Глава 7. Мажор, минор и прочие настроения

Счастливый брак — это долгий разговор,
который всегда кажется слишком коротким
Андре Моруа
Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему… Так, кажется, у графа Льва Николаевича Толстого начинается роман «Анна Каренина»? Знал мужчина жизнь, ничего не скажешь.
Я убедился в этом на втором году семейной жизни, которой обзавёлся во время того самого переломного визита в Киев. Звали её Виктория, она была модисткой — работала в столичном престижном ателье и ещё она была просто прекрасна!
С первого взгляда, брошенного на неё в тот момент, когда я выходил из бывшего своего офиса на Крещатике, я втюрился в Вику по уши, набрался смелости подойти первым и больше уже не отходил от неё.
С ателье было покончено в тот же день, а на следующий мы уже катили в Севастополь. Родом она была, кстати, из Крыма, родители проживали в Феодосии, многочисленная родня неподалёку от Белогорска. И ещё она, несмотря на имя, была татарочкой, при том весьма строгих правил. Поэтому о совместном проживании без официального бракосочетания мне даже не стоило заикаться. Да я и не возражал.
Не спорил даже, когда её родители, приехавшие к нам с мамой познакомиться, потребовали у меня провести никах . Я был настолько поглощён их дочерью, что согласился выполнить все их условия к некоторому удивлению мамы, которая всегда считала меня отпетым атеистом.
Я же, честно говоря, когда углубился, некоторым образом, в тонкие вопросы веры накануне никаха, не совсем понял, почему многие так противопоставляют Ислам Христианству? Ведь в обоих религиях основные заветы одинаковы! Кроме того, Пророк прямо говорит, что он последователь Исы, сына Мариам, то есть, следующий после Христа. На мой взгляд, каждому времени положен свои пророк и его последователи. Ислам моложе, но он соответствовал той эпохе, в которой зародился.
Ведь Христианство стало ответом на жестокость римлян в своих провинциях. А Ислам был ответом теперь уже на крестовые походы ревнителей освобождения гроба Господня. А извратить можно любую религию, примеров тому в мире масса: от святых отцов-католиков, уличённых в педофилии, до радикальных исламистов, вырезающих всех, кто, по их мнению, недостаточно фанатичен в вере. Или просто так, ради наживы.
Я не стану больше углубляться в эти тематики, скажу лишь, что друзья восприняли такие мои метафизические превращения спокойно, даже если присутствовала лёгкая ирония, то исключительно по поводу того, как лихо я сдал свои позиции записного холостяка.
А ещё была пышная свадьба, которую мы справили у дяди Ахмета на подворье, и по поводу которой мой любезный дядюшка острил, что, дескать, я решил сэкономить на доставке продуктов, поскольку тут они все под рукой.
Мама моя, как водится в такой день, слегка поплакала, её успокаивал старый Ахмед и его молодая жена. Родители Вики подарили нам ключи от квартиры в Севастополе, а дядюшка — ключи от нового «Рендж-Ровера», за что я ему был очень благодарен: свой джип со всеми этими многочисленными поездками в Киев и обратно я за пару лет довёл до ручки.
Мы поселились в моей квартире, а подаренную принялись ремонтировать с неистовостью молодожёнов, получивших в пользование семейное гнёздышко. Вика всё рвалась подыскать себе работу, но желание так и осталось желанием, поскольку первые несколько «медовых месяцев» на это просто не оставалось времени, а потом вдруг внезапно выяснилось, что скоро я обзаведусь наследником! После такого известия я пару дней ходил как мешком оглушённый, а потом закатил изумительную попойку с приглашёнными из Белогорска приятелями в «БарабулькаБаре». После которой в очередной раз решил завязать, тем более что по всем понятиям такое моё поведение — полный «харам» . Вика, правда, к моим редким загулам относилась спокойно, а если учесть повод для последнего, то она, завидев своего сурового мужа, с трудом отлипающего от дверного косяка, только и сказала: «Бедный!». И уложив меня на диван отправилась на кухню за рассолом.
А потом родился Эдгар… Изумительны крепыш почти под четыре кило весом с невероятно умными с рождения глазёнками! Я просто потерял разум и вдруг на себе ощутил, что в это мире есть не только «безумные мамаши», но и потерявшие всякий разум от бесконечной любви к ребёнку отцы!
Я носился с какими-то продуктами детского питания, запрещал ночью вставать супруг на детский писк и мог часами баюкать малыша на руках. Стирал подписанные наследником пелёнки и распашонки, научился пеленать дитятю и гулял с коляской по аллеям парков к удивлению местных мамаш, считающих такое времяпрепровождение чисто женской монополией.
За всем этим действом, которое поглотило меня без остатка, незаметно наступил ноябрь две тысячи тринадцатого года, расколовший Украину на две неравные и враждебно настроенные друг другу половинки.
Если быть вообще точным, то конец ноября стал началом того Майдана Нэзалежности, который завершился военным переворотом в Киеве и возвращением Крыма в состав России.
Надо сказать, что как раз в Крыму поначалу ничего такого не ощущалось. По большому счёту, полуостров всегда был для Украины таким довеском, который использовали только для отдыха, благо, что чудесный местный климат, нежные волны (если, конечно, не было штормов) Чёрного моря и добродушное, в большинстве своём русское население делали пребывание здесь беззаботным и приятным. Костью в горле для правителей страны был российский Черноморский флот, базировавшийся в Севастополе, но так то — для правителей… Рядовым украинцам это было, как говорят мои приятели, «амбивалентно» или, попросту, до фени.
Тем более, что многие из местных жителей работали при военно-морской базе, поставляли туда продукты питания, обслуживали инфраструктуру. В общем, кормились с неё. Севастополь-то и в советские времена был городом закрытым, куда только по специальным пропускам и допускали. И жители успели в нескольких поколениях привыкнуть к основательности и порядку, царившим в любимом городе. Военные поддерживали такое «статус кво» и теперь, хотя разгильдяйство украинских властей сыграло и тут злую шутку: годами не ремонтировались теплотрассы и водотоки, устаревали и выходили из строя подстанции, про дороги и говорить стыдно. Так воровали со страстью обречённых. Конечно, так было по всей стране, но на Крым депутаты Верховной Рады, похоже, обиделись особенно. Что и сыграло с ними злую шутку через пару-тройку месяцев.
Когда до меня докатились новости из Киева, Эдгару было уже полгодика, он вполне смышлёно играл в своём манежике и даже, как мне тогда казалось, пытался заговаривать со мной.
Мы с Викой смотрели новости с майдана, видели какую-то стрельбу, горящих бойцов киевского «Беркута», раненых студентов и случайным прохожих. И не понимали, что творится в столице. Это было страшно.
Мы сидели на диване в зале, малютка Эдгар дремал в кроватке, а с телевизора доносились вопли экзальтированных молодчиков на трибуне бывшего теперь майдана, призывающие истреблять «русню» и «москаляку на гиляку»  всех поголовно.
— Что теперь будет? — Вика прижалась ко мне, она вся дрожала.
Я глубоко вздохнул и ответил как можно нейтральнее.
— В первую очередь накроется медным тазом всякий бизнес, и мой в том числе.
— Да Аллах с ним, бизнесом этим, — любимая чуть не зарыдала. — Что с нами будет, с этим городом, со страной?
— Не знаю, — ответил я честно. — Одно понятно: большой крови не избежать. Но здесь, под прикрытием русского флота, мне думается, пока всё будет спокойно. А там посмотрим. Совсем худо станет — в Электроугли свалим или вообще в Москву. Денег полно даже и без того, что застрянет в Киеве. Проживём как-нибудь, милая…
И я сделал единственное, что могло хоть как-то успокоить мою жену — поцеловал её.

Я тогда, как и все крымчане, не ведал, что ещё к 23 февраля на полуостров были экстренно переброшены спецподразделения российской армии, на следующий день власть в Севастополе перешла к пророссийским силам на полуострове, а когда сторонники так называемого «Меджлиса крымских татар» и киевских националистов, узурпировавших власть, попытались захватить здание крымского парламента, русские не стали тянуть и ввели в здание парламента спецназ, который моментально разогнал всех по углам. Вновь созданное правительство полуострова не признало власти Киева и обратилось к России с просьбой оказать содействие в обеспечении мира и спокойствия в Крыму.
После первого марта российскими войсками и отрядами местных добровольцев были блокированы украинские воинские части и корабли военно-морского флота Украины. В середине месяца по итогам крымского референдума была провозглашена Автономная Республика Крым, представители которой 18 марта подписали договор с Россией о вхождении Республики Крым в состав Российской Федерации. Это была, как теперь принято говорить, та самая «Крымская весна». И я впоследствии не раз добрым словом поминал дядю Толю, который посоветовал мне не менять гражданство. Не выходя из дома, я снова стал полноправным жителем России.

Со временем жизнь стала налаживаться. Украинские военные, по сути, без выстрела покинули полуостров, как и экипажи кораблей украинского флота. Те, кто захотел, перешли на службу в вооружённые силы России, остальных никто не стал задерживать.
Киев, разумеется, не мог смириться с потерей своей «жемчужины», как вдруг неожиданно стали называть Крым новые власти. На полуостров устремились «поезда дружбы», набитые под завязку вооружёнными как попало националистами, но их встречали на вокзалах и заворачивали обратно «вежливые люди» российского Президента, как окрестили силы специальных операций местные жители после одного фото в интернете с бойцом, котёнком и маленьким мальчиком.
Как выяснилось, люди эти вежливы исключительно к обитателям Крыма. Националистам же так не показалось. Зато в Крыму практически не было вооружённых провокаций в те дни.
Жизнь налаживалась. Я звонил дядьке, справлялся о его здоровье, состоянии дел. Он сетовал на давление, на возраст, на капризы молодой жены, но только не на проблемы в бизнесе. Напротив, теперь, выезжая за продуктами в Россию не надо было платить мзду жадным украинским таможенникам, а на месте не досаждали проверками не менее жадные украинские чиновники. Не всё, естественно и не везде было столь гладко, но русский бизнес стал активно заходить в Крым, и я понял, что свои активы пора вкладывать в новые, теперь уже российские предприятия.
В конце 2014 года, когда уже вовсю полыхал Донбасс и ещё не отошла боль от трагедии в одесском Доме профсоюзов, меня неожиданно вызвали повесткой в местное управление ФСБ, чему я немало удивился. С этой конторой я не пересекался уже больше десятка лет, с того памятного визита ко мне домой их человека. И я с чистой совестью отправился на бульвар Ивана Франко, в дом с интригующим номером 13.
Массивное здание, облицованное мрамором и с колоннадой над входом встретило меня настороженно. Показав повестку дежурному, я прошёл в указанный кабинет, где меня уже ждали.
Их было двое. Первый, статный мужчина с неуловимым взглядом серых глаз, в отменном костюме (поверьте, в этом я знаю толк) сидел за массивным столом, по-моему, ещё времён барона Врангеля. Столешница и тумбы потемнели от времени, и, думается, на антикварном аукционе за такой раритет отвалили бы нешутейные деньги. Представился хозяин кабинета майором Лапиным Иваном Ефремовичем.
Второй сидел в стороне, на «гостевом» диване с высокой спинкой и полочкой, на которую так и просилась цепочка фарфоровых слоников. Потрескавшаяся от времени кожа выдавала и в этом чуде мебельной мысли перестарка. Представляться сей достойный муж не посчитал нужным и только небрежно кивнул мне. С виду он смахивал на такого земского доктора: костюм-тройка, элегантные туфли с острыми носами шикарно смотрелись, особенно когда он закидывал ногу на ногу. Усики и бородка а-ля Антон Павлович Чехов, каким я его запомнил по портретам в учебниках литературы.
Майор указал мне на стул напротив себя и отложил в сторону протянутую мной повестку.
— Станислав Петрович, вы не волнуйтесь так. Скажу сразу, чтобы успокоить, к вам у нашего ведомства никаких претензий нет.
— И то слава Аллаху, — пробормотал я. — Тогда зачем я здесь? Или вы с каждым жителем полуострова так знакомитесь? Работа такая?
Иван Ефремович усмехнулся, бросил короткий взгляд на своего таинственного гостя. Тот был по-прежнему невозмутим и, к моему глубокому удивлению, полировал свои ногти складной пилочкой, не обращая ни на кого внимания.
— Вы не совсем правы. Общаемся мы далеко не с каждым. Но вы уже во второй раз попадаете в поле зрения нашей конторы, а такое нельзя оставлять без внимания. Как говорится: раз — случайность, два раза — совпадение, три — уже закономерность. Так что не станем доводить дело до третьей фазы. К вам у нас только один вопрос: что вы знаете о «Мистикал Глоу  Инкорпорейтед»?
Я облегчённо выдохнул и ответил на голубом глазу:
— Абсолютно ничего.
Обладатель раритетной мебели хлопнул ладонями по папке на столешнице.
— И знаете, Станислав Петрович, я отчего-то верю вам. Точнее, скажем так, склонен верить. Но есть один немаловажный факт: некто, кого вы знаете, считает обратное. Сможете опровергнуть такое его заявление?
Он достал из папки листок рукописного текста с датой и подписью и прочитал:
— «А после того, как он выбил мне два зуба, Стас стал выспрашивать всё, что мне известно о деятельности этой самой Мистикал Глоу…» Есть, чем покрыть, уважаемый? «Стас» — это он про вас написал, можете не сомневаться.
Я стал перебирать в уме все случаи, когда выбивал кому-то зубы. Но мои зубодробильные похождения остались в досвадебном периоде, а это было так давно… О чем я честно и доложил товарищу майору.
Он покивал, записывая что-то в блокнот (слава Аллаху, что не в протокол), потом пояснил:
— Вы энергично пытаетесь вспомнить, кто бы мог накатать на вас телегу. Скажу сразу: человек этот сделал это не специально, он попал в разработку совершенно по другому поводу, занимался, знаете ли, шантажом и подвязался в подпольном игорном бизнесе. И это не повод для нашего ведомства волноваться, такие деяния в компетенции сотрудников полиции. Вопрос в том, кого и чем он пытался шантажировать.
Я насторожился.
Майор выдержал паузу и продолжил:
— А одной из жертв его шантажа стал организатор подпольных гонок на полуострове, фигурант нашего дела о международной корпорации, специализирующейся на эксплуатации и насильном удержании граждан других стран, которые используются ими в разных зрелищных мероприятиях сомнительного толка: гладиаторских боях до смерти одного из противников, парашютной «русской рулетке», когда десять парашютистов сами выбирают себе парашюты, а у двоих они не раскрываются во время прыжка в полутора тысяч метров… Связанных с риском для жизни гонках стритрейсеров, если знакомы с этим термином. Хотя, о чём я? Вы же полностью в теме. Так вот, эта самая организация и есть «Мистикал Глоу». И опять будете отрицать, что о ней вам ничего не известно.
Я кивнул. Ведь это была чистая правда.
— Тогда гляньте-ка на это фото? Узнаёте господина?
Я глянул и сразу же узнал гостя заветного подвала, пытавшегося выцыганить деньги у моей мамы.
— Его знаю. Встречались…
— И зубы ему… Это вы?
Я насупился.
— Было дело, чего скрывать… Попортил товарищу табло. Так он пытался развести на бабки мою мать! Вы разве не так бы поступили?
Майор поднял руку, призывая замолчать.
— Оставим мои резоны, я и сам не знаю, как бы поступил в такой ситуации. Наверное, подобным же образом, а то и пристрелил бы мерзавца. Сейчас разговор о вас. Что вам известно об организации, которая, как вы полагаете, похитила вашего брата, Бакова Владислава Петровича? Вы же об этом пытали гражданина Нестайко в подвале заброшенного дома на городской окраине?
Я помолчал, потом осторожно ответил:
— Вряд ли он рассказал мне больше, чем вам. Вы более доходчиво умеете спрашивать, я же случайно «расколол» его на откровенность по больной для меня теме.
Майор покивал, и опять записал что-то в блокнот. Я терпеливо ждал продолжения.
— Что ж, — оторвался он наконец от своих записей, — Благодарю за откровенность. Нам действительно удалось от него многое узнать. Это легло в копилку ранее собранных фактов, и теперь стало выстраиваться в достаточно логическую цепочку.
— Один вопрос, — неожиданно для самого себя вдруг выпалил я.
Майор удивлённо откинулся на спинку кресла.
— Влад жив? Что вам о нём известно?
В казённом кабинете повисло напряжённое молчание, которое длилось не меньше минуты. Потом Иван Ефремович сказал, тщательно подбирая слова:
— Кое-что. Он был одним из нескольких русских гонщиков, оказавшихся в таком рабстве. Его похитили в Москве, а потом увезли на Украину и оттуда — в Румынию. Несколько лет он участвовал в разных гонках, неизменно их выигрывал. С ним был и другой парень, его друг, Глеб Володин. Точнее, поначалу гонял именно он, а Влад был на подхвате, хотя и тренировался постоянно. В одной из гонок, в пригородах Анкары Глеб попал в аварию и получил травмы… несовместимые с жизнью. И тогда организаторы гонок выставили Влада. Что примечательно, парни гоняли регулярно на одном и том же автомобиле, по крайней мере, до 2008 года.
— На старом «мерине» 125-серии, — автоматически пробормотал я.
Майор удивлённо приподнял бровь.
— Именно. Откуда это вам известно?
— Эту машину подарил Глебу отец. Влад и ещё один механик приспособили к двигателю этой машины странную штуковину, которую один мой знакомый обозначил как «катализатор»… Такая приблуда, которая…
— Мы знаем. — неожиданно подал голос господин «Чехов» с дивана. — Я был одним из тех, кто эту «приблуду» разрабатывал. На МАЗе. В соавторстве со Степаном Алексеевичем Граниным, который потом похитил чертежи и документацию, а вместе с ними и опытный образец, и исчез из Белоруссии. Вам что-нибудь известно о его судьбе?
— Странно, что вам неизвестно… Я же передал чертежи и дискеты с документацией компетентным органам, мы нашли их.
Я перевёл дух. Оба господина-товарища молчали, ожидая продолжения.
— Гранина-старшего убили или похитили. В общем, пропал он за месяц где-то или за два до исчезновения Влада. А потом были похищены и Влад с Глебом вместе с машиной. Полагаю, именно с той, которая потом в гонках участвовала.
— Печальная история, — неохотно бросил «Чехов». — Я боялся, что всё плохо закончится. Ещё в Минске Степану начали угрожать и предлагали продать изобретение. Сулили неплохие деньги. Но он был настоящим патриотом, прекрасно осознавал, что эта игрушка двойного назначения. Ей с равным успехом можно применять, к примеру, и на гоночных болидах, и на танках или БМП. И он предпочёл уехать. Правда, говорят, возвращался обратно на несколько дней.
— Забрал документацию, дискеты из тайника, — вставил майор, до сей поры только слушавший наш странный диалог, который проходил не только в пространстве кабинета, но как бы и во времени периодом почти в два десятка лет.
— Думаю, да. Сделал это, когда определился с постоянным местом жительства. Не хотел таскать по странам эти документы.
— А что известно вам? — неожиданно пошёл напролом я.
— Немного. Только то, что и в последствии Влад выступал исключительно на машинах марки «Мерседес», — неожиданно ответил майор. — Нам это показалось странным…
— А вот в этом как раз нет ничего странного, — вставил товарищ с бородкой. — Двигатели 125 серии успешно использовались как тестовые на многих последующих моделях. То есть, когда ходовая машины Глеба окончательно износилась, мотор просто переставили на другую, более современную модель, только и всего…
И тут я вспомнил чёрный AMG на полосе Кара-Гоза… Чёрт, неужели там был Влад?! Тогда я рассказал всё, до самой мельчайшей подробности, Ивану Ефремовичу: как расстреляли фуру, как я с аэростата увидел аэродромное поле, как мы с Живко совершили разведывательный рейд в логово врага, про чёрный «мерседес», уверенно выигравший у лидера гонок…
Рассказ получился долгий, майор записывал, не останавливаясь и не перебивая меня, его гость тоже весь обратился в слух. Понятно было, что им ещё много что известно, но теперь они видели историю с совершенно другого ракурса, и, как я понимаю, делали свои, неизвестные мне выводы.

Из управления я вышел только после обеда, проведя там, в общей сложенности, не менее трёх часов. Но зато я теперь был почти уверен, что Влад жив. И я поехал к маме.

Глава 8. Ищи меня среди живых

Здравый смысл — это сумма предубеждений,
приобретённых до восемнадцатилетнего возраста.
А. Эйнштейн


Тот визит в «контору» сыграл со мной злую шутку впоследствии. И пока я вновь с удвоенным рвением принялся искать во Всемирной Паутине, как называют Интернет, следы живого Влада. Одна из комнат теперь уже нашей новой квартиры, которую мы, наконец-то, отремонтировали, превратилась в подобие той «ситуационной комнаты» — моего кабинета в квартире моей, что пугала непосвящённых обилием карт и фотографий машин и гонщиков на стенах, заваленным документами столом и полками, которые ломились от всевозможных автомобильных справочников, мемуаров звёзд автоспорта и папок и газетными вырезками.
Нынешний Инет был не чета тому, которым я энергично пользовался ещё несколько лет назад и тем более даже не равнялся со связью начала века. Безлимитка, внятные провайдеры, скоростные модемы — что ещё нужно работнику Сети для счастья?
И я опять погрузился в пучину Паутины, пытаясь отыскать следы пропавшего брата. На это уходило почти всё моё свободное время, то, что оставалось, я уделял подрастающему сыну. Эдгар рос смышлёным мальчуганом, рано встал на ножки и к двум годам начал даже относительно связно разговаривать. Интересно было наблюдать, как он гоняет по комнатам нашего громадного кота Ипполита, серого «британца», в тщетной надежде погладить. Кот, уже познавший ласки Эдгара, не стремился к тесному общению и предпочитал появляться на публике только в те счастливые для себя мгновения, когда сынишка спал.
Я работой я тоже для себя определился в год «крымской весны». Свои активы я вложил в несколько созданных мною же компаний, которые занимались разными сферами деятельности: от риэлтерских услуг до бизнес-консалтинга, которым я уже заведовал сам. Богатейший опыт, приобретённый мною у дядюшки Ахмета и в компании приятелей теперь становился достоянием начинающих крымских и не только предпринимателей, а уж порассказать мне действительно было что.
Деньги с кипрского счёта я перегнал в банк российский, честно уплатил налоги и теперь уже стал вполне легальным отечественным миллионером. Много ли я настрогал за своё свободное плавание? Вполне достаточно, чтобы вести размеренный и даже где-то светский образ жизни. Яхт не покупал, с Абрамовичем палубами не мерился, собственных бизнес-джетов не имел. Сразу вспомнился анекдот ещё советских времён, когда старый кэгэбэшник спрашивает во время обыска у еврея-ювелира:
— Скажи, Абрам, только честно: много наворовал?
Еврей разводит руками:
— А что гражданин начальник называет «много»?
— К примеру, машину купить можешь? «Запорожец» хотя бы?
Еврей усмехается.
— На «Запорожец, думаю, хватит.
— А «Москвич»?
— И его осилю.
Контрразведчик входит в раж:
— А «Волгу»… «Волгу» купишь?
Старый Абрам тяжело вздыхает.
— Гражданин начальник, я и Волгу купить могу, только на кой мне столько воды и пароходов?!

Я богатством не бравировал, жил не напоказ, хотя Вика периодически пыталась меня раскрутить на какие-то светские тусовки. Я в том не видел смысла и регулярно отказывался. Сплетничать я не привык, нужными контактами давно обзавёлся, в новых не нуждался, ибо весь мой бизнес был, за малым исключением, эксклюзивным, таким штучным товаром.
Я не покупал и не продавал, я торговал информацией, точнее — передавал его узкому кругу людей. Не более того. И потому не нуждался в дешёвой популярности и публичности. К тому же я желал обезопасить свою семью от посягательств всяких идиотов, а этого можно было добиться только изолировав близких от такого враждебного мира. А ещё лучше не уведомлять всеми доступными способами мир об их существовании.
Вика часто ссорилась со мной по этому поводу. Ей хотелось блистать, выгуливать все те шубы и бриллианты, что я ей дарил, и я её понимал. Но ничего не мог с собой поделать: перед глазами стоял пример брата и то, что пришлось пережить моей семье. А теперь я ещё был ответственен за будущее Эдгара… В общем, пришла пора перечитать графа Толстого. Знал человек то, о чём писал.
На фоне таких перипетий произошла нечаянная встреча, сломавшая весь плавный ход событий. Однажды я вышел во двор с намерением прогреть машину. Собирался в налоговую, разобраться с неверно начисленными суммами НДС. Я запустил двигатель «Ровера» и стоял рядом, обмахивая щёткой легкий февральский снежок. Шёл 2017 год. Поначалу ничем не примечательный. Но только поначалу.
К соседнему подъезду подкатила тентованная «газель», из которой выбралась пара грузчиков и, откинув полог, принялась выгружать на снег какие-то кресла, тумбочки, диван… Я понял, что кто-то переезжает, и хотел было уже вернуться к своему занятию, как вдруг увидел, как из подъезда к машине сбежала стройная женская фигурка в белом норковом манто. Я остановился. Женщина что-то сказала грузчикам, они разводили руками, оправдываясь, я подошёл поближе, чтобы вникнуть в суть конфликта.
Оказалось, что в прошлый рейс работяги раскололи какую-то дорогущую, то ли японскую, то ли китайскую вазу, и теперь непонятно, с кого за это спрашивать. Грузчики божились всеми своими грузщицкими святыми, что ваза была целой, когда её заносили в квартиру. Женщина энергично возражала. Это я так мягко выражаюсь, на самом деле над двором витал такой плотный идиоматический смог, что его ножом резать было в самый раз. Я окликнул спорщиков:
— Эй, уважаемые, сбросьте градус вашей беседы. Тут детишки вон гуляют, о них подумайте.
И указал в сторону детской площадки, на которой несколько карапузов вдруг перестали лепить снежную бабу и вытаращились на эту такелажную команду с неподдельным интересом. Дискуссия мгновенно стихла. Грузчики стыдливо принялись прятать глаза, женщина обернулась ко мне.
— А как ещё с этими олухами разговаривать? Полная безответственность…
Она была прекрасна в своём гневе. Белокурые волосы золотистым венчиком обрамляли правильный овал её лица, статная фигурка была весьма и весьма… Мне она едва доставала затылком до мочки уха, но и я вымахал под сто восемьдесят сантиметров! В общем, она меня очаровала, и я неожиданно для самого себя выпалил:
— Станислав.
— Что? — не сразу среагировала они.
Я засмеялся.
— Меня зовут Станиславом. Стасом, если так проще. А вас?
— Мария, — она протянула мне маленькую ладошку лодочкой и тоде улыбнулась. — Или просто Маша.
— Только что к нам переехали?
— Да, из Симферополя. Там нет работы по специальности, решила пока тут перекантоваться. Всё ж таки столица полуострова.
— Вот и правильно, — обрадовался я. — С работой тут гораздо проще.
Грузчики тем временем закончили манипуляции и зачехлили тент. Мария рассчитала их и махнула мне:
— Идёмте ко мне, коли уж напросились на знакомство. Поможете гардины повесить, заодно и кофе попьём. Для меня день без этого потерян.
Неожиданно предложение мне понравилось, и я проследовал в её подъезд…

Мария вышла из ванной, на ходу запахивая махровый пушистый халатик жёлтого цвета (как цыплёнок, подумалось мне), свернутое тюрбаном полотенце скрывало мокрые волосы. Я валялся на громадной постели и щурился от лучей утреннего солнца.
— Привет, сосед, — она присела на краешек постели, погладила меня по руке. — Как спалось?
Я усмехнулся.
— С тобой разве выспишься?
И притянул её к себе. Она ещё успела спросить:
— Что скажешь жене?
А дальше пошла совсем другая история.

В тот же день я заявил Вике, что ухожу. Квартиру оставляю ей, вещи тоже. Забираю только машину, она мне нужна для работы. Сразу назвал сумму, которую оставляю ей и сыну, пообещал, что буду постоянно к нему приходить и содержать их до той поры, пока им это не надоест.
Малыш смотрел на меня своими карими глазищами и готов был вот-вот разреветься, я присел перед ним на корточки и, слегка щёлкнув по носу, тихо сказал:
— Всё будет хорошо, сынок. Я не оставлю тебя, не бойся.
Вика смотрела на всё это и даже не заплакала. Напротив, глаза её были ужасающе сухими. Когда я собрал документы в дорожную сумку, закинул туда же ноут и собрался уже было уходить, она спросила холодно:
— Идёшь в ней?
Я мотнул головой.
— Я буду жить с своей старой квартире.
Вика сказала тихо:
— Запомни главное: я не гоню тебя. Двери этого дома всегда для тебя открыты.
Стараясь не взреветь волком, я набросил куртку и быстро вышел из квартиры, в которую больше не собирался возвращаться.

С Машей мы сошлись только через три месяцы. Мы регулярно встречались у меня, ездить к ней у меня не было сил, я не мог пока заставить себя войти в тот двор, где гулял мой мальчик. Меня разрывали противоречивые чувства: какая-то паталогическая тяга к так неожиданно ворвавшейся в мою размеренную жизнь Марии и любовь к оставленному мною сыну.
Мария всё прекрасно понимала и не педалировала наши отношения. «пусть всё идёт как идёт. И будет что будет», — философски заключила она. На том и порешили. А чтобы я отвлёкся от глупых мыслей, она посоветовала мне с головой окунуться в работу. Что я с сделал с превеликим удовольствием.
Теперь мы общались только по ночам, в перерывах между приступами бешеной страсти. Она устроилась работать секретарём суда с перспективой получить должность судьи. Образование ей это вполне позволяло. Я мотался между фирмами, проводил совещания, заключал контракты, читал лекции начинающим бизнесменам. В общем, жизнь к осени вошла, наконец, в колею. Правда, куда колея эта приведёт, было пока не вполне понятно.

Заодно я возобновил поиски брата. Случилось это не без помощи Марии, которая рассказала как-то, что в их суде слушалось дело о распространителе наркотиков. Так вот, тот подошёл к организации своего преступного бизнеса, что называется, творчески. Он размещал координаты закладок где бы вы думали? В Даркнете, так называемом «чёрном интернете», которым активно пользуются преступные группировки. А потом в соцсетях вербовал клиентов, посылая им ссылки на свою страницу. Его долго не могли вычислить, но я вдруг подумал, что эта самая «Мистикал Глоу» наверняка уже давно переехала на эту площадку, потому я и не могу ничего найти в обычном пространстве Сети! И не ошибся.
В первый же запрос, сделанный в «тёмном» браузере, выкатилась куча ссылок! Я бегло пробежался по ним… Господи, вот это география! Малайзия, Бразилия, Монте-Карло и Сингапур! Ставки с безумным количеством нулей! Самые дорогие машины, самые высокооплачиваемые гонщики. Одного там не было: упоминания о моём брате. Как не было истории до 2010 года, когда я попал на гонки в Крыму. Видимо, здесь их действительно прижали крепко. И они вынуждены были сбежать в Даркнет. Но я не оставлял надежды откопать какой-нибудь факт, свидетельствующий о том, что братишка жив. Современный обычный интернет славился ещё и тем, что при правильной постановке вопроса можно было найти ответ почти на сто процентов.
Социальные сети, паблики в Телеграме и других мессенджерах, странички на разных форумах… Я был уверен, что Влад, всегда отличавшийся недюжинной эрудицией и соображалкой, найдёт способ послать весточку о себе. И я не ошибся!
Однажды на мой почтовый адрес пришло странное письмо без подписи с одной единственной фразой: «Ищи меня среди живых!» И я потерял покой. Пытался пробить IP-адрес компьютера, с которого пришло сообщение — бесполезно. Обратился за помощью к Ивану Ефремовичу, которому показал письмо и поделился соображениями по поводу Даркнета — без видимых последствий. Что было делать дальше, я не представлял. И тут маша в очередной раз развернула вектор моих интересов в совершенно другую сторону. Она предложила усыновить малыша.

Тут маленькое отступление. Так уж случилось, что моя возлюбленная не могал иметь собственных детей. Это были последствия шальной молодости, когда в зиму ходили чёрт знаёт в чём, вот она и отморозила какой-то там важны для деторождения орган. Не касаясь подробностей, это стало причиной её развода со своим первым и до сей поры единственным мужем. И теперь она боялась, видя, как я встречаюсь с Эрнстом и прихожу с этих встреч сияющим, как медный пятак, что и со мной история может повториться.
А так младенец будет воспитываться нами как собственный ребёнок, тайну усыновления он если и узнает, то уде будучи взрослым и обладая устойчивой психикой. А мы будем любить его как собственного ребёнка.
Они ожидала, что я буду упираться, отбиваться руками и ногами, но я сказал только: «Ты уже выбрала, кого именно мы усыновим?» И она с воплем восторга повисла у меня на шее.

Для начала я предложил расписаться, но она была отчего-то категорически против, и я не стал настаивать, заметил ей только, что опека может не одобрить усыновления не семейной паре. На что она туманно ответила, что «…прозондировала этот вопрос, всё будет в порядке». И она оказалась права: с усыновлением не было никаких проблем! Так в нашей семье появилось это чудо — наш сын Русланчик. Имя предложил я, Маша не стала возражать. Теперь я был окончательно счастлив!

События стали развиваться, когда Руслану исполнилось три годика. На дворе стоял июль года 2020-го, всё вело и лучилось радостью мирной жизни. Которая тем больше ценилась, чем дальше усугублялся кровавый конфликт на Донбассе. Там гибли люди: старики, женщины, дети… А мы в вовремя соскочившем с подножки уносящегося в небытие поезда «Украина» Крыму работаем, растим детей, строим планы на будущее. И учимся любить мир.
В тот день я чинил малышу элеткромотоцикл, знаете такие, о трёх колёсах, исключительно домашнего употребления? Отошёл контакт в кнопке включения, и я теперь разбирал агрегат, а Русланчик сидел рядом и играл отвёртками с разноцветными рукоятками. По всему видно, в дядьку пойдёт, подумалось мне, глядя на сына, я почему-то вспомнил Влада. И тут запищала мобила.
Звонил майор Лапин и предложил встретиться. Я хотел было ответить, что дома один с малышом, но тут же сам нашёл выход. Договорились пересечься через час на набережной, и я, подхватив Руслана на руки, позвонил в соседскую дверь.
Аглая Семёновна, активная пенсионерка, в прошлом — воспитатель в детском саду, уже неоднократно помогала нам в трудные моменты, когда надо было на кого-то оставить ребёнка.
Завидев ей, Русланчик расплылся в самой широкой улыбке: он любил гостить у Аглаи Семёновны. В её квартире был шикарный пёс, здоровенный сенбернар Леон с вечно грустным взором каштановых мудрых глаз. Руслан просто обожал теребить его густую шерсть, а пёс любил катать его по косматому ковру громадной лапой. В общем, та ещё пара дружков соорганизовалась.
— Оставлю у вас Руслана на пару часиков? — не сомневаясь в ответе, всё-таки спросил я.
Аглая Семёновна, не церемонясь, перехватила у меня ребёнка и сказала:
— Хоть на весь день, Стасик. У меня как раз шарлотка созрела, угощу парня, как проголодается.
— Спасибо! — ч стремительно метнулся в свою квартиру, быстро оделся и спустился к машине. Ехать было недалеко, но опаздывать не хотелось.

Майор, как всегда при наших встречах, был в штатском, сидел на скамейке в тени деревьев и ел мороженое. Завидев меня, он слегка смутился:
— Со времён Академии обожаю продукт, — он кивнул на вафельный стаканчик в своей руке. — Здесь, правда, нет вкуса того, московского, который на всю жизнь запомнил… Но с пристрастием не поспоришь.
— Это да, — согласился я в ожидании того, когда мне сообщат цель нашей встречи.
Лапин неспешно прикончил порцию, тщательно вытер пальцы платком и посмотрел на меня.
— Знаешь, Стас, твоя идея с Даркнетом оказалась весьма продуктивной.
Я напрягся.
— Нет, — поспешно осадил меня майор. — Мы не нашли Стаса. Зато по нашей наводке наши коллеги из Интерпола накрыли-таки эту шарашку!
— «Мистикал Глоу»? — поразился я.
Майор кивнул.
— Именно так. Разгромлена штаб-квартира организации в Торонто, идут обыски в филиалах, расположенных в Риме, Лондоне и Стамбуле, прошли аресты в Эмиратах и Малайзии, Сингапуре и в Аделаиде. Никто, оказывается, даже не представлял масштабы бедствия! Идеальная конспирация, налаженная система агентов-вербовщиков по всему свету, собственная команда очень профессиональных букмекеров. Работая в Интернете, тем более — в Даркнете они были практически неуловимы. Но, как говорил некто, не бывает идеальных преступлений, следы всегда остаются. А ещё есть блатное выражение, к ним вполне применимое: «Жадность фраера губит».
Мне стало вдруг жутко интересно, ведь я, почитай, эмпирически эту организацию вычислил, и теперь мне не терпелось узнать, на чём эти монстры прокололись. Об этом я и спросил.
— Помнишь чёрный «мерседес» на Кара-Гозе?
Я кивнул.
— В последние годы они увлекались такими вот подставами. Явный лидер выигрывал гонку, а поставившие на него уже готовы были сорвать куш, как вдруг ему бросал вызов гонщик-одиночка… Само собой, на такого выскочку никто и не думал ставить. И ошибался: с той машиной было бесполезно бодаться. И громадные деньги уплывали к владельцам чёрной машины, а именно — в «Мистикал Глоу Инк.» С некоторых пор машина эта перестала появляться на гонках, но это не помешало аферистам раскручивать ту же идею, только теперь последний заезд был заказным и также заведомо проигрышным для тех, кто делал ставки: теперь обе машины в заезде работали на Компанию. Прокол произошёл неожиданно. Всегда найдётся кто-то, кого обидели, недоплатили, обобрали. Унизили. В нашем случае таким вот сексотом оказался один из гонщиков, которого обделили премиальными. Да ещё и не один раз. И он заявился в офис Интерпола в Париже и всё выложил. Там даже сначала не поверили своему счастью и его информации, настолько всё выглядело нелепо… Но пара фактов, сообщённых доносчиком, быстро подтвердилась, и заработала машина сыска. Всё завершилось в какие-то пару месяцев. И вот теперь я могу перед тобой отчитаться о «проделанной работе».
— А Влад? Его нашли, освободили, — перебил я.
Майор помрачнел.
— О Владе мне ничего не известно. Я шуршу по своим каналам, как только будет инфа — сообщу. Добро?
— Добро, — потерянно согласился я и, поднявшись с лавочки, направился к машине.

А дома разразился скандал. Маша была вне себя от того, что я в очередной раз отдал малыша соседке. Обвинения были самые несуразные, но разве мы не знаем, какими бываем порой жестокими к самым близким людям?
— Ты носишься со своим родным сыном, как курица с яйцом: Эрнст то, Эрнст сё, мальчику нужно купить штанишки помоднее, Эрнсту курточка мала… А мой ребёнок для тебя ничего не значит: спокойно спроваживаешь его к соседке!
Я попытался успокоить ей:
— Милая, ты не права… Мне просто было необходимо отлучиться на пару часов, только и всего.
— И что же было такое, что невозможно было отложить? Сказал бы, что не с кем оставить ребёнка — всего делов-то!
— Дело в том, что звонил майор Лапин и попросил о встрече…
И тут Мария взорвалась.
— Опять этот майор! Ты совсем обезумел в своих поисках брата. Уже прошло почти тридцать лет! Тридцать! Сколько можно жить прошлым? Ты свою комнату превратил в памятник брату, и у меня порой такое ощущение, что я живу с ним в одной квартире! Если ты не на работе, то в Интернете. Нормальные люди в Сети знакомятся, переписываются, договариваются о совместном бизнесе… Порнушку смотрят, в конце-то концов. А ты всё копаешься в тёмном прошлом, неизвестно на что надеясь!
— Замолчи! — сорвался я на крик, Руслан заплакал в соседней комнате. Мария бросилась туда и вернулась с сыном на руках. Русланчик уже не плакал, только шмыгал обиженно покрасневшим носиком.
— Значит, так, — заявила женщина, — мне предложили место мирового судьи в Симферополе, я завтра же туда переезжаю. Сына забираю с собой… И не перечь мне! — перешла она на повышенные тона, увидев, что я собираюсь что-то возразить.
Я не перечил, и она назавтра укатила к месту новой службы, а я опять остался один у разбитого корыта. Так началась история моей тяжбы за Руслана. Я пытался через суд выбить разрешение видеть сына, но все инстанции мой иск оставляли без удовлетворения. Позже я докумекал, что срабатывало корпоративное братство. Как ворон ворону глаз не выклюет, так и судья не примет решения не в пользу коллеги. Я нанимал адвокатов, тратил на тяжбы бешеные деньги, искал советчиков и помощников. Всё было тщетно.
Спасало только то, что повзрослевший Эрнст по-прежнему любил меня, Вика не препятствовала нашим редким встречам, которые нами обоими были так востребованы и любимы. Сама Вика уже вышла замуж. Её супруг, военный моряк, офицер, любил Эрнста до безумия, ко мне относился с должным пониманием. И всё это слегка скрашивало мои не слишком светлые будни.
В марте 23-го я начал писать письма к сыну, моему любимому Русланчику, оформляя их в виде дневника. В них я выливал всю свою нежность и любовь к дорогому мне человечку в надежде, что когда он станет взрослым (если, конечно, до этого мне не удастся переломить ход истории), то прочитает эти строки и простит меня за то, что я по воле его матери отсутствовал в его детстве. Но это были лишь надежды.

Это произошло в сентябре, когда я собирался в Москву, проводить заказной бизнес-тренинг в обществе промышленников и предпринимателей. Я засиделся допоздна за компьютером, составляя план лекций, когда в дверь позвонили.
Будучи раздражённым оттого, что меня оторвали от работы, я отложил очки, набросил на плечи вязаную кофту и отправился открывать, на ходу спрашивая: «Кого там принесло?»
У меня нет привычки заглядывать в глазок, потому я сразу распахнул обитую дерматином дверь… и обомлел!
Передо мной стоял, кутаясь в полы модного длинного осеннего пальто отчаянно повзрослевший, возмужавший, но всё-таки живой брат!
— Влад…
Чувствовал я, что сейчас обмякшие ноги подогнутся, и я упаду! Но брат подхватил меня сильными руками, которые я помню с детства, и поставил перед собой.
— Помнишь, как ты спросил, что делать, если я вдруг пропаду из твоей жизни надолго? — в глазах его искрился всё тот же, до боли знакомый бесовской огонёк.
Я твёрдо ответил:
— Помню, брат. Ты сказал: «Ищи меня среди живых!»
И мы обнялись.


КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ


















ЭПИЛОГ

Судьба – это не вопрос случая, это вопрос выбора.
Это не то, чего нужно ждать. Это то, чего нужно достичь.
Уильям Дженнингс Брайан

Влад загасил в пепельнице очередную сигарету и задумчиво уставился в окно. Я закончил долгий свой рассказ о многолетних поисках и выжидательно уставился на него.
— В общем-то ты рассказал мою историю верно, есть нюансы, но незначительные. Я теперь расскажу тебе то, что ты не знаешь. После той гонки, на аэродроме Кара-Гоз я понял, что другого случая свалить из этого рабства у меня не будет. Ты со своим приятелем, капитаном Бархановым, дали мне уникальный шанс на побег. Когда на лётное поле заявились его молодцы с автоматами наперевес, возникла паника, и те, кто по долгу службы должен был меня опекать, временно оказались не у дел.
Я аж задохнулся:
— Так ты действительно был в той машине? Совсем рядом?!
Влад кивнул.
— Да, но я не мог сдаться властям. Украина была насквозь коррумпированной страной, меня бы выдали за толику малую хозяевам, а потом уже не было бы шанса сбежать. Я в суматохе выжал из машины всё, что возможно, и скрылся. Поначалу хотел отправиться в Россию самым коротким путём — через Керчь. Но там паром, возможны досмотры и всякое такое. Шансов минимум. И я поехал на Север, в сторону Мариуполя, Азова… Тогда там не полыхало, было относительно спокойно. К тому же изо всей Украины это были действительно русские земли, с нашим менталитетом, понятиями. Даже гаишники местные, что пару раз тормозили мою машину, не спрашивали документов, которых у меня просто не было по определению. Парням просто хотелось поближе рассмотреть удивительный автомобиль. Так я добрался до границы с Россией, которую пересекал, естественно, не через пункт пропуска, а полями, благо она там реально дырявая была. В Ростове я сразу же направился в местное управление ФСБ, сдаваться, так сказать. Меня приняли там любезно, внимательно выслушали, потом поместили на какую-то, как я понимаю теперь, конспиративную квартиру. Там я проживал несколько месяцев, практически на улицу не выходил. А мою историю проверяли и перепроверяли. И только потом мне сообщили, что всё подтвердилось, и предложили воспользоваться программой защиты свидетелей…
— А как же тот офицер, фээсбэшник, что приходил ко мне в начале «нулевых»? Он же категорически приказал мне оставить расследование во избежание, так сказать, — не понял я.
Влад помрачнел.
— На след группировки органы вышли почти сразу после того, как мы пропали. Было понимание, что именно произошло, но непонятно было, где мы и что с нами. Как мне рассказали, эта история шла под грифом «совершенно секретно», настолько спецы боялись нам навредить. А потом, мы же катались, в основном, за границей. Кто и как мог бы нас вытащить из этой передряги? Другое дело — Украина, особенно повезло с Крымом, тут до России пара шагов всего. И ты оказался на удивление в нужное время в нужном месте…
— С этим понятно. Тогда расскажи, посему сразу ко мне не заявился? Ведь тринадцать лет прошло с той гонки… Тринадцать, брат!
Я сорвался на крик, но Влад успокоил меня жестом.
— Ты же вроде как слушал меня… Говорю же, что сразу попал под программу защиты свидетелей. Жил под чужим именем и фамилией, в другом городе…
— В каком? — не удержался я и перебил.
— В Челябинске. Далеко, в общем. Там женился, у меня сын и дочурка. Сына я Стасиком назвал в честь непутёвого дядьки…
Я с трудом перевёл дыхание, провёл тыльной стороной ладони по сразу вспотевшему лбу.
— Познакомишь?
— Конечно. Я сюда прилетел сразу же, как только мне сообщили, что эта компания разгромлена по всему миру, и мне больше ничего не угрожает. Я тоже тосковал по вам с мамой, брат… Как она там?
Я решительно поднялся.
— Поехали, сам всё увидишь.
— Поехали, — взволнованно вскочил Влад, потянул с дивана своё пальто.
А у меня в голове билась только одна мысль: «Вот и давно утраченный брат вернулся в отчий дом. А я искал его долгие тридцать лет. Неужели я отступлюсь и не верну себе сына?»
Открыл украдкой лежащий на книжной полке свой блокнот-дневник и прочитал первые строки: «Дорогой мой, самый любимый котик! Мой Руслан, моя радость в жизни, нежная птичка. Сердце моё и душа, обычно переполненные любовью к тебе, сегодня охвачены грустью и глубокой печалью. Мы не виделись уже больше двух месяцев, а поверь мне — это были самые тяжкие месяцы в моей жизни…»
Что значат два месяца в контексте трёх десятилетий поисков близкого человека? Когда ищешь среди живых, всегда найдётся искомое. И родные люди обязательно воссоединятся. Так было. И так будет. Я верю в это.