Лешак

      Дверь в зимовье*  была открыта настежь. В печке - буржуйке, вырубленной из железной бочки, ещё мерцали угли. Из чайника тянулся лёгкий парок   со смешанным  ароматом листьев чёрной смородины и брусники. Михеич налил в кружку настоя, бросил туда три кусочка сахара и присел на порожек.
Солнце уже садилось на верхушки вековых елей. Тепло, идущее из нутра  избушки, приятно грело спину. Пора бы и спать. Но ему не хотелось шевелиться, чтобы не нарушить умиротворение в душе, которой давно уже не было так покойно. Неуёмная тоска, безжалостно съедавшая его в деревенском доме, здесь словно теряла свою силу. Время от времени стряхивая пепел с папиросы, Авдей  как-то по-другому, без щемящей боли,  заново переживал жизнь последних месяцев…
                *****
      Эта  осень для Михеича оказалась длинной.  Время тянулось тягостно и  мучительно долго. Дни  словно соединились в беспрерывный мутный поток, как река весной, в стремнине  которой невозможно  найти светлую волну.  Жизнь потеряла всякий смысл после смерти жены.
В голове   вертелась неотвязная мысль: как жить на этом свете без Настасьи? Каждая вещь в доме напоминала о ней. Вот недочитанная книжка с закладкой. На лавке в картонной коробке – спицы, клубки шерсти и недовязанные носки для него, Михеича. Любимая шаль жены на спинке стула, тапочки  у кровати. Фартук, висящий в кухне на стене рядом с русской печью. Всё  будто ещё дышало её теплом, и он никак не мог избавиться от ощущения, что Настасья просто вышла куда-то. Казалось, вот сейчас откроется дверь, она войдёт, улыбнётся и скажет:
- Ну, что, Авдеюшка, будем обедать?
Детей у них не было, и в этом, несмотря на горечь, им виделся Божий  замысел.
- Значит, так  задумано,  - решили они. - Чего роптать понапрасну!
      Михеич  всю жизнь так же, как его отец и дед, работал охотником - промысловиком*.  Случайному или слабому человеку это дело не по плечу. Только сильный может вынести тяготы и опасности таёжного бытия. И не просто выжить в нём, а еще и добыть себе и семье на кусок хлеба. Бродяги-охотники ничего не боятся: ходят себе в тайге  без дорог, через снега, в бураны, в морозы, сутками обходятся без тёплого угла, спят иногда  где придётся. И душа их навсегда оседает в тайге…
      Жизнь, полная приключений, стала смыслом  не только для Авдея, но и для Настасьи. Она смолоду бороздила с ним трудные лесные  километры,  приноровилась к суровому быту, научилась стрелять не хуже мужа. Любимым  зимовьем стало базовое, которое стоит на перекрёстке всех путиков*, на берегу небольшой таёжной речки Светлой. Оно хорошо обустроено: просторная уютная избушка… прочный, на высоких сваях, лабаз* для хранения  инвентаря и продуктов… дровяник и, конечно же, банька.  И везде всегда порядок. Иногда жили здесь подолгу, особенно осенью, когда делали заготовки на зиму. Места для этого лучше и не найти. Между  увалами широкими языками  выходит к берегу тайга. На нетопких болотцах растут морошка и клюква, на веретиях* – черника и брусника. В речке водится хариус. По мелким озерцам – разномастное утиное племя.
     О лучшем напарнике Михеич и не мечтал. Они словно охраняли друг друга. И это не пустые слова. Тайга  дика и коварна. Всех навыков лесной жизни приобрести невозможно и   предугадать всего нельзя, потому случаются всякие неожиданности. Авдей часто вспоминал тот случай, когда чуть не оборвалась его жизнь…

                *****
      Тогда была зима. Уже несколько дней держалась умеренно холодная погода. И они с Настасьей решили сделать очередной обход своих угодий. Проверив ближние к деревне капканы и переночевав в маленькой, так называемой переходной избушке, добрались до главного стана. Решили, что с утра Авдей один сходит по западному путику, а Настасья приберётся в избе, приготовит еду и к вечеру истопит баньку. Время прошло быстро. Уже вечерело, а мужа всё не было. Как-то тревожно заныло женское сердце. Стало понятно: раз он не вернулся до темноты, значит, что-то случилось. Одевшись и повесив на грудь фонарик, встала на лыжи и побежала по следам мужа. 
       Авдей в это время делал тщетные попытки выбраться из той беды, в которую угодил. Было одно коварное место на пути от последнего капкана до зимовья.  Лыжня из-за бурелома проходила здесь по самому краю оврага. Когда-то ураганный ветер длинной и широкой полосой положил тут немало деревьев, и обходить этот лесоповал было далеко, а идти по краю обрыва – опасно. Обычно осторожный,  в этот раз Авдей торопился, понимая, что Настасья будет беспокоиться, если он  вовремя не доберётся до становья*. Спешил ещё и потому, что мороз стал усиливаться.
      Проходя по краю оврага и мысленно высказывая небесам своё недовольство,  он вдруг оступился и кубарем покатился по склону, напрасно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Лыжи слетели с ног и покатились вниз впереди него. А затем он с силой налетел на валежину и, ударившись головой,  на время потерял сознание. Очнувшись, хотел подняться. Попытка встать на левую ногу отозвалась такой резкой болью в лодыжке, что он едва не завыл на весь лес. Оставался единственный выход – ползти, что никак не удавалось. Зацепиться было не за что, и Авдей снова и снова скатывался вниз. Вспотев от усилий, он скинул тужурку и продолжил работу. Но внезапно сознание помутилось, и он, откинувшись на спину, замер.
      В таком состоянии и нашла его Настасья. То, что происходило дальше, казалось им потом невероятным. Она и сама не могла объяснить, как удалось  вытащить мужа наверх, уложить его на связанные лыжины и тащить изо всех сил к зимовью.  Благодаря жене,  в этот день Авдей родился во второй раз. Вырвала она тогда его из лап смерти, один замёрз бы насмерть, как пить дать.
                *****
      А вот сам Михеич  не уберёг родного человека, дороже которого нет  на свете…
- Как же так? – в тысячный раз задавал он себе вопрос. - Что это за рак такой, которого не можно побороть? Затаится в теле и сидит до поры тихо, а потом скрутит своими клешнями так, что жизнь кончается…
Раньше он не подозревал, что можно быть одиноким среди людей.  В тайге, иногда в многодневных переходах, когда был один на один с собакой, он не чувствовал одиночества, потому что был занят делом. Но всегда с удовольствием общался с односельчанами, возвращаясь в деревню после окончания охотничьего сезона.
      Но после смерти жены ему стало очень неуютно рядом с ними. Жалостливые взгляды и вздохи, предложения женщин помочь по дому, угощения в виде пирогов и разных блюд, которые раньше  готовила Настасья, - всё это тяготило душу и ранило сердце. Он прятал от людей угрюмый взгляд  и старался ни с кем не встречаться.
Пойти в лес Авдей не решался. Просто не мог себе представить, как будет без Настасьи там, где всегда были вдвоём.  Днём отсиживался в доме. Надеясь хоть как-то приглушить боль потери, пил разведённый спирт, закусывал вяленой рыбой… и плакал.  Только легче не становилось. Отчаяние, горечь, жалость к Настасье и к себе выворачивали душу наизнанку. Казалось, чёрное горе уносит его в безумие, где нет ничего, кроме боли и скупых мужских слёз.
      Вечером обходил двор, выходил за калитку, смотрел на осенние закаты. В них не было прежней яркости и очарования, и они не возбуждали светлых мыслей.  Потом подолгу сидел на крыльце и курил, глядя  на дома соседей, в которых светились окна. Там жили уют, радость, надежда, любовь… то, чего не стало в его жизни. И ничего уже не вернёшь, и ничто уже не поможет. Горе это неутешно и необъятно. Он думал о том, что иногда нужно большее мужество жить, чем умереть…
       Когда Настасья совсем слегла, он перестал подправлять и подрезать  бороду, оброс нечёсаными поседевшими волосами  и выглядел  теперь много старше своих пятидесяти пяти  лет. Старик – стариком. Как-то соседка бабка Марья, встретив Михеича  в темноте и сразу не признав его, даже креститься стала:
- Изыди, сатана, изыди!
А потом, переведя дух, покачала головой:
- Совсем ты, Михеич, не стал походить на себя. Лешак, ну чистый лешак!
Авдей  согласился с ней, объяснив  это несколько по-другому:
- Права ты, Марья, права. Возмущаться не буду. Лешак я и есть. Всю жизнь шастал по лесу, тайга родным домом стала. 
- Пропадёшь ты, миленький! Ой, пропадёшь! Чё сидишь дома, ровно бирюк какой? Сходил бы в лес, а то совсем охоту забросил. Тоска  заест тебя начисто. Так ить  в яму-то и сойдёшь…
- А может, это и к лучшему будет. Тяжко мне без голубушки моей. Опустела душа. Нет в ней радости, потому и жить дальше неспособно стало. А тайга что? Она и без меня обойдётся…
      Прошедший немало испытаний в таёжной жизни и находивший не однажды  выход из сложнейшей ситуации, Авдей теперь твёрдо знал, что нет ничего страшнее, чем видеть, как на твоих глазах уходит  самый родной человек! Настёна таяла, а он никак и ничем не мог ей помочь. Да и никто другой не в силах был это сделать. Но надежда на какое-то чудо не покидала его до последнего.
А потом – пустота. В доме, в мире, в душе. И одиночество…
                *****
      Возможно, и ушёл бы Михеич быстро вслед за женой, да не дал случай. Приехала как-то компания из трёх молодых друзей, желающих вкусить  романтики. Пристали:
- Дед, отведи нас в охотничью избушку. До того надоела городская суета, так хочется тишины, что мочи нет! Направили нас к тебе, и вот мы здесь…
Не смог тогда Михеич отказать им. Скрепя сердце, собрался и пошёл с ними.  И странное дело! Как только очутился в родной, привычной стихии, появилось ощущение, что и не бросал надолго лес. Ноги споро отмеряли шагами витые тропки и привычно пробирались  через бурелом.  Парни тяжело пыхтели за его спиной, незлобно ворча:
- Блин, дед, ты не Сусанин часом? По этим дебрям только леший и бродит! Вконец извести  хочешь?
- А то! Я же Лешак и есть! Не слыхали, что ль? Неужто не похож?  – с лёгким  смешком, удивляясь самому себе, подначивал их  Михеич.
- Да, слыхали, но думали, что это шутка такая, - стараясь быть серьёзным, сказал один из них со странным именем Фил. Двух других звали Алексом и Ником.
- Это по-каковски вас так назвали?- спросил как-то Михеич.
- По-современному. На самом деле я в паспорте записан, как Филипп.
- А Ник  и  Алекс -  это как по-полному? Никита, Николай, Алексей, Александр?
- Никола и Лёшка, если по-простецки…
- Ну, вот, это по-человечески, а то будто американцы какие…
- Это ещё со студенческих времён повелось, модно было тогда, так и остались мы иностранцами…
      Ночевали  друзья в просторной палатке, которую установили ближе к лесу. Авдей, глядя на их старания, подшучивал:
- Чё, думаете, в избе места не хватит? Смотрите, зверья здесь  любого много. Волки, к примеру, могут нагрянуть…
- Волков бояться – в лес не ходить. Слыхал? – похлопал Михеича по плечу Николай.
- Не только слыхал, ещё и испытал на собственной шкуре не раз, - развёл руками Авдей.
- Вот и мы решили хлебнуть таёжной романтики вдоволь, раз уж  такая возможность появилась, -  подхватил шутку Алексей.
- Ну-ну, хлебайте! Только иногда после такой романтики кишки сильно расслабляются…
Парни захохотали. С юмором оказались гости, и, что удивило старика, совсем непьющими. Благодаря  этому, он спокойно перенёс недельную жизнь в охотничьей избушке, не вспоминая о спиртном. Провёл парней по своим любимым местам, показал, как ставятся капканы.
      Гости заготовили дрова, забив ими сараюшку под завязку, подправили печку в баньке и мостки между всеми строениями. Подлатали на домике  крышу, повреждённую  ветрами. Навели порядок в самой избушке.
-  Однако, молодые, а рукастые. Откуда это в вас?
- Да  мы же строители,  один институт закончили, так и дружим с тех пор…
Тогда, вдыхая знакомые запахи зимовья, Лешак  на время отошёл  и мыслями, и душой от маетного пребывания в деревенском доме.  Поделился своим горем с гостями, которые  с пониманием отнеслись к его рассказу. И о жене вспоминалось как-то светло и намного спокойнее, чем всегда. Здесь ему стало легче. Но домой он возвращался всё же с опасением, что жуткая безысходность опять сдавит его, словно тиски.
      Гости, прожив в деревне ещё день, уехали, щедро отблагодарив Михеича: оставили все неиспользованные патроны.  Не «разболтанные» от частой зарядки, как у Авдея, а магазинные, в твёрдом корпусе.  Подарили рыбацкие снасти.  И тогда старик понял, почему они так настойчиво учили ловить хариуса не простой удочкой, а спиннингом. На прощание, обняв его кружком, пожелали:
- Держись, Михеич! Жизнь продолжается. Ты должен обязательно дождаться нас, потому как через год, а может, и раньше, нагрянем снова. Хорошо тут у тебя! Дышать стало легко, словно жабры вдруг раскрылись и уже не закрываются.
      Пил Авдей теперь редко. Зато часто вспоминал то физическое и душевное состояние, которое испытывал в лесу и в зимовье. И пришёл день, когда он понял, что хочет снова вернуться к той жизни, от которой был отлучён несколько месяцев. Лесное бытие манило к себе, притягивало, как магнит – кусок металла. Тем более, что начинался новый охотничий сезон, и медлить было нельзя.
      И вот теперь он сидел на пороге избы, наслаждаясь подзабытым  ощущением покоя и душевного равновесия. Темнота быстро окутывала тайгу. Вечер начал плавно перетекать в ночь. Стало холодно. Быть утром  заморозку - вон как вызвездило! Значит, есть надежда на погожий денёк. Завтра надо идти по северному путику. Пора спать…

                *****
       Утром Михеич поднялся рано. Наскоро позавтракав, стащил с веревки над печью портянки, обулся в лёгкие резиновые сапоги. Сдёрнув с гвоздя кухлянку*,  натянул её поверх свитера, подпоясался куском капронового шнура и подвязал к нему чехол с большим охотничьим ножом. Похлопал по карману на груди одёжки. Прощупались пачка папирос и коробок со спичками. Порядок.
– Пыж! – позвал он, и, словно ожидая этого зова, из-за угла выскочил красивый рыжий пёс карело-финской породы, натасканный и на боровую дичь, и на любого зверя.
       Шёл Михеич  вначале ходко. Ноги привычно пружинили, когда преодолевал преграды. Обычно ранней осенью он всегда чистил путики, потому что  ветровалы упорно делали своё дело и успевали снова навалить худой, как здесь говорят, лес. А в этом году из-за болезни и смерти жены он так и не смог вовремя почистить проходы к капканам.  И ноги вскоре почувствовали усталость.
– Ну что, Рыжик-Пыжик, закурим? – спросил он, сев на пенёк. 
Достал из кармана пачку папирос и коробок со спичками. Спичек было всего пять штук. Михеич оторопел.
- Вот тебе и покурили! – кивнул он собаке. – Оплошал я, не глянул, как надо.  С таким запасом в тайгу даже и соваться нечего. И вороча;ться поздно! Да и нельзя. Дурная это примета. Как пойдет потом все кувырком – не обрадуешься…
Пёс внимательно слушал хозяина. Глядя  Михеичу в глаза, он слегка поворачивал к нему то одно ухо, то другое.   
- Слушаешь, однако? Верный ты у меня пёс. Ясное дело: собака - из друзей друг. Ладно, пойдем вперед. Погода хорошая, поди, обернёмся часов за пять.  Пару спичек отложим на всякий случай и обойдёмся тремя перекурами. 
Пыж в ответ по обыкновению что-то пробурчал, словно отвечал хозяину. Эта его особенность умиляла Авдея. Он потрепал пса по спине:
- Правильно говоришь: меньше покурим, здоровее будем.
      Эту собаку Михеич любил, как никакую из тех, что были раньше. Вспомнил, как придумывал кличку для маленького ещё щенка. Хотелось непременно подходящую для охотничьего пса. Сельчане, которым очень приглянулся новый друг  Авдея, предлагали на выбор: Калибр, Патрон, Курок, Порох и того нелепее. Но он выбрал свой вариант и назвал щенка Пыжом.
      По окрасу пёс – чистая лиса. По размеру невелик, но очень активный и способный к охоте. За пять лет не потерял своего задора и резвости, не раз выручал хозяина в трудных случаях. Мог оторваться и убежать далеко, но возвращался всегда в нужный момент. Вот и сейчас, соскучившись по привычному  укладу охотничьей жизни, Пыж то и дело исчезал на время.
                *****
      Наконец дошли до ручья. Ягод на рябине уже не было, птицы всё обнесли.
- Значит, куница  пойдёт в капканы на приманку, - удовлетворённо произнёс  старик, обращаясь к собаке. -  Есть-то ей больше нечего. Да и другие зверушки в тайге будут держаться, потому как богатый урожай кедровой шишки в этом году случился. Даже в бескормицу здесь можно добыть какого-нибудь зверя, а теперь-то и подавно…
      Идя вверх по ручью,  стал налаживать ловушки. На расстоянии примерно в три километра их было пять штук. Закончив работу, Михеич  удовлетворённо хмыкнул:
- Ну вот, дело сделали. В следующий раз, когда  подойдёт время,  придём сюда с приманкой…
Он, поднял глаза к небу, затем огляделся вокруг:
- Успеем, однако, до темени вернуться домой. Покурим, передохнём  да и подадимся к зимовью…
Сидя на кедре, поваленном бурей, он погрузился в привычные мысли  о прежней жизни и о новой, которая до сих пор была  непонятна и оттого страшила…
      И вдруг в небе, или еще где, тонко и остро, как-то обреченно пропел журавль. Михеич вскинулся. Откуда? Но все было тихо, только ручей  неумолчно журчал. А крик так и стоял в ушах. Вспомнилось, как Настасья любила эти прощальные  песни. Она считала прожитые годы не по календарю, а по отлёту журавлей. Для неё это было значимее, чем встреча Нового года:
- Природа живёт по другим, по своим законам, - говаривала она. - И человек должен жить согласно им.
      С конца весны, уже совсем не вставая с кровати и чувствуя близкий конец, говорила, что уйдёт в мир иной с этим криками, не иначе. Так и вышло. Будто скомандовала себе. Это случилось в самом начале сентября. А теперь конец октября. Скоро уж и снег ляжет. И крика журавлиного быть не может. Стало быть, почудилось. А может, это Настасья знак подала…
                *****
      Занятый думами, Авдей внезапно вздрогнул от неожиданного и  неистового лая Пыжа, раздавшегося откуда-то с другого берега речки.  По тону и характерным особенностям охотник понял, что собака  взяла какого-то крупного зверя, скорее всего, лося. И Михеич прибавил шагу. Перешёл на другой берег по мелкому перекату. По мере того, как он  приближался, лай становился всё глуше, словно доносился из-под земли.
      То, что увидел Авдей, и что произошло потом, было из разряда  ситуаций, когда непонятно: чего  больше – трагичного или смешного. Под вывороченной с корнем огромной сосной виднелось  отверстие, из которого и доносился  резкий, с жёсткими нотками,  голос Пыжа.
- Что за ерунда? – удивился Авдей. - Не настолько пёс бестолковый, чтобы нырнуть в логово зверя. Не глупый щенок уже, во всяких переделках бывал…
На всякий случай он быстро сдёрнул с плеча ружьё и загнал в ствол патрон с пулей.                В этот момент Пыж пробкой вылетел из ямы. А следом из лаза появилась не морда зверя, а его зад, стрелять в который  бесполезно: только разозлишь, и жди потом неприятных последствий. Охотник быстро оценил ситуацию: перед ними, судя по всему, медведь – двухлеток, так называемый пестун*, который провёл прошедшую зиму  в одной берлоге с матерью, чтобы помочь медведице  вынянчить медвежат, рождённых  в январе – феврале.
      А вот теперь пришло время пойти, что называется, на вольные хлеба и найти себе отдельное жилище. Видимо, он решил обследовать только что найденную яму, поэтому влез в неё головой вперёд. Пыж воспользовался моментом и, вцепившись в его зад, прокусил, наверное, что-то очень чувствительное, потому что медведь вылетел из берлоги и, не обращая внимания на Михеича, завертелся волчком, пытаясь достать пса. Боясь, что, рассвирепев, хозяин тайги всё же сумеет схватить Пыжа и расправится с ним, Авдей  выстрелил в воздух. Одновременно с этим  проворной и прыткой собаке удалось ещё раз куснуть медведя в заднее место. Не выдержав двойного сюрприза, тот неожиданно бросился бежать вниз по речке.
      Чтобы завершить этот поединок, Михеич  схватил Пыжа за ошейник и кое-как утихомирил его:
- Успокойся, дружок, не будем мы его догонять. Маленький он ещё, взрослой жизни не успел понюхать. Давай пожалеем его. Пусть подрастёт, тогда уж и померяетесь силами. А сегодня ты – молодец. Победил!
И опять пёс внимательно слушал хозяина, словно понимал всё, что тот ему втолковывал.
      С мыслями о происшедшем Михеич не заметил, как вышли к избушке. Подойдя ближе, он остановился от неожиданности: на пороге сидел Рыжик, любимый кот жены, который после её смерти пропал.
- Эх, бедолага, где ж ты был так долго? И как  нашёл нас? Значит, запомнил, как ходил сюда с хозяйкой. Умница ты у нас!
На глаза Михеича навернулись слёзы. Он гладил загривок Рыжика и вспоминал, как появился в доме любимец Настасьи…

                *****
      История эта была необычной, спорной  и потому интересной. Многие односельчане с закрытием отделения совхоза постепенно стали уезжать в другие места, забирая с собой и живой «скарб». В деревне остались только кошки, в том числе и их Фрося. И ни одного кота!  Весной, в марте, Ефросинья, как называли её хозяева,  исчезла на несколько дней. Тогда они решили, что её съели волки, коих в округе расплодилось немало. Погоревали да и успокоились.
Но Фрося снова появилась дома и со временем  стала вести себя странно: то была чересчур ласковой, то царапалась и кусалась, проявляя несвойственную ей ранее агрессивность. А потом стала сонливой и менее подвижной. Вскоре её увеличивающийся живот вызвал в деревне недоумение: 
- И где ухажёра сумела найти в эку-то пору? Не наших деревенских «женихов»  это работа, их след давно уж простыл…
      Сначала пришли к мнению, что Фрося бегала «на свидание» в одну из соседних деревень. Но всё снова стало непонятным, когда  кошка родила, причём, только одного котёнка. Это было не столь и удивительно. Редко, но случается такое. Изумляло другое. По мере того, как малыш подрастал, все стали обращать внимание  на его удлинённое туловище, вытянутую шейку, маленькую головку и рыжий окрас. И нрав его был не домашнего кота, а, скорее, дикого зверька. Таких кошек и котов, как выяснилось, в соседних деревнях не было. И охотники вынесли свой вердикт: котёнок рождён от самца куницы, не иначе!  Опровергать сей вывод было некому и нечем, потому это мнение так и закрепилось в народе. А там кто знает, как случилось на самом деле!  Природа и не такие шутки способна. Сама собой  возникла кличка Рыжик. Вот так и стало в доме два рыжих создания. А Фрося снова пропала, уже навсегда.
      Кот всегда сопровождал хозяйку, куда бы она ни шла. Настасья идёт на реку стирать половики – он за ней, как привязанный. На огороде тоже вместе: одна  полет грядки, а другой тут же ищет мышиные ходы. Когда хозяйка слегла, он лежал рядом с ней, редко появляясь на улице. А в день похорон совсем исчез.
Вначале Михеич надеялся, что, погуляв, кот вернётся домой.  Но тот по-прежнему не показывался. Однажды  ребятишки, возвращаясь из леса с ягодами,  увидели Рыжика возле могилы Настасьи. На зов детей тот не откликнулся, в руки не дался и снова пропал. И вот сейчас он ласково мурчал под шершавыми ладонями Михеича. А тот, утирая слёзы облегчения и глядя в небесную высь, повторял дрожащим голосом одно и то же:
- Ну, вот, Настёна, видишь! Теперь все в сборе… все дома… все вместе.
И с каждой слезинкой  по капельке  уходило из души горе…
                *****
      И снова был спокойный прохладный вечер. Все были накормлены. И опять  Михеич сидел на порожке избушки. Всё, что произошло сегодня, и добрые  воспоминания о том, что было раньше, сделали своё  дело. Легче стало дышать, ровнее стало биться сердце, посветлели мысли…
      Вспомнились слова из какой-то радиопередачи: «Когда люди появляются в этом мире, жизнь всем даёт чистый холст и разноцветные краски. Каким  станет этот холст – жизнерадостным или унылым - зависит  от человека». Авдей всю жизнь старался писать картину своей жизни яркими красками. И это удавалось, благодаря  его характеру, любви к своему делу и к Настасье. И впервые после смерти жены он задал себе вопрос:
- Так что же я изменяю своим принципам? Настасьюшка  меня точно не похвалила бы. Хватит уже чёрной краски…
      Он посмотрел на своих домочадцев. Рыжик, вольготно разлёгшись на коленях хозяина, лениво отмахивался  хвостом в ответ на заигрывание  Пыжа, который снова и снова дотрагивался лапой до кота, словно просил обратить на него внимание. И впервые за долгие дни затворнической жизни Лешак громко и свободно  рассмеялся. Прежнее восприятие жизни, пусть и медленно, но возвращалось…
      Теперь он знал, как будет жить дальше. Знал, что Настасья всегда будет с ними. Её голос будет слышен в крике журавлей, лёгкие шаги - в шуршании листвы и в хрусте опавших веток. Её глазами будут смотреть вечерние звёзды,  лукавой улыбкой будет приветствовать ночная луна. А плывущие мимо облака будут приносить от неё привет.
Жизнь стала другой, но она продолжается…
2024

Зимовье* - промысловая избушка, в которой зимой живут охотники.
Промысловик* - охотник, занимающийся добычей дичи или зверя, предусмотренной специальным соглашением, которое  называется договором. Согласно ему, добытая пушнина, а так же часть дичи и мяса обязательно сдаётся в соответствующую заготовительную организацию.
Путик* - охотничья тропа, на которой ставят силки, ловушки, капканы.
Лабаз* - 1. Помост на ветвях дерева, на котором охотники поджидают зверя.  2.  Сарай на сваях для хранения инвентаря и продуктов.
Веретия* - возвышенная гряда среди болот.
Кухлянка* - верхняя меховая рубаха народов Севера.
Пестун* - медвежонок, которого оставляет медведица при себе на зиму для присмотра за малышами в берлоге.
Становье * - то же, что стан, пристанище.