Глава 20. В Рай через Ад

Термины, которые ввёл Гиппократ, относились изначально не к психике, но к жидкостям тела: 1) кровь (сангвис); 2) слизь (флегма); 3) жёлтая желчь (холе); 4) чёрная желчь (меланхоле).
Позже эти названия стали применять в психологии: сангвиник, флегматик, холерик, меланхолик. Философ Кант использовал эти же слова, доказав, что темпераментов может быть только четыре. Физиолог И. П. Павлов доказал, что темперамент (сангвиник, холерик, флегматик, меланхолик) зависит от свойств нервной системы. Четыре типа, которые были известны с древних времён.
После Второй мировой войны Ганс Айзенк изучал солдат с психологическими проблемами. Он использовал метод под названием факторный анализ, чтобы из множества данных выделить основные черты. Айзенк выделил два главных фактора, которые определяют наш характер.
Первый фактор — насколько у тебя крепкие нервы (эмоциональная устойчивость). Второй — куда ты больше смотришь: наружу или внутрь себя. Если ты смотришь наружу (на людей, события, внешний мир) — ты экстраверт. Если ты смотришь внутрь себя (на свои мысли и чувства) — ты интроверт.
Эти понятия придумал Карл Юнг. Он написал об этом целую книгу — «Психологические типы». Юнг заметил, что в истории, философии и искусстве люди словно делились на пары: Платон и Аристотель, Гёте и Шиллер и т. д. Юнг назвал это дополнительностью. Разные люди просто по-разному воспринимают мир. Одни — через общение и действие, другие — через размышление и наблюдение. Всё это важно и дополняет друг друга.
Экстраверт (смотрит наружу) — ему интересны люди, события, активная жизнь. Интроверт (смотрит внутрь) — ему важнее собственные мысли, чувства, внутренний мир.
Айзенк взял и соединил эти два фактора — насколько ты спокойный и куда ты смотришь — и получил четыре типа характера: 1) эмоционально устойчивый экстраверт — сангвиник; 2) эмоционально устойчивый интроверт — флегматик; 3) эмоционально неустойчивый экстраверт — холерик; 4) эмоционально неустойчивый интроверт — меланхолик.
Так древние названия, когда-то описывавшие жидкости, дошли до наших дней. И сегодня мы по-прежнему используем эти слова, говоря о темпераменте, только теперь понимаем их гораздо глубже. Айзенк подчёркивал: не существует «чистых» типов. У каждого человека — свой индивидуальный профиль, уникальное сочетание качеств.
Как психология развивалась внутри философии. Каждый художник, писатель, композитор, поэт и любой творческий человек, по сути, является житейским психологом. Многие открытия психологии сначала появлялись в искусстве, и позже — в науке. Пример этому в своих лекциях показал нам Валерий Викторович Петухов: ирландский писатель Джеймс Джойс и его роман «Улисс».
После прочтения романа в начале 1930-х Карл Густав Юнг признался, что чтение вызвало у него сильное раздражение и даже скуку. Он шутил, что заснул прямо посреди текста, а проснувшись, как опытный аналитик, отметил место, где это произошло. Сначала он хотел поставить Джойсу диагноз — «шизофрения», но вовремя остановился и сказал себе: «А вдруг это просто искусство? Вдруг то, что мне непонятно, на самом деле — гениально? Если это произведение искусства, то я не имею права ставить диагноз автору. Я должен сменить вопрос».
Юнг спрашивает: неважно, кто именно написал «Улисса» — важнее понять, каким человеком был автор. Но ещё интереснее — кто вообще будет читать такую книгу? Кому она понравится? Когда книга вышла, действительно, она почти никому не понравилась, лишь немногие её оценили. Юнг провёл глубокий профессиональный анализ и пришёл к выводу: Джойс в начале XX века описал человека конца XX века. По сути, Юнг сказал: настоящие читатели Джойса появятся только к концу века. Получается, Юнг увидел в книге нечто большее, чем просто литературу. Он понял, что Джойс как будто заглянул в будущее и предсказал, каким будет сознание, характер, мышление людей будущего. То есть, в каком-то смысле, нас с вами.

Кого же описал Джойс? По сути — современных программистов. Это люди, которые могут держать в голове сразу несколько разных реальностей, разные варианты развития событий. В начале XX века таких людей назвали бы «больными шизофренией». А в наше время их считают людьми с новым типом мышления. Люди, которые из-за своей профессии востребованы в разных частях мира.
Психология и философия — или психология внутри философии. Каждый философ с неизбежностью является и психологом. Философ занимается поиском ответа на главный вопрос: почему мир устроен так, а не иначе? Или почему у людей такая, а не иная картина мира? Если философ ставит вопрос так, то его обязательно интересует: кто субъект? Кому принадлежит та или иная картина мира? Получается, что большинство психологических понятий — психика, сознание, личность, «я», а также слово «рефлекс», которое было заимствовано Павловым, — все эти понятия пришли из философии.
Давайте посмотрим на двух мыслителей Древней Греции и зададим им всего один вопрос: что такое душа? Эти философы — Платон и Аристотель. (Кстати, по мнению Юнга, Платон и Аристотель — классический пример экстраверта и интроверта: Платон — экстраверт, а его ученик Аристотель — интроверт.) Душа, по мнению Платона, — это самая главная часть любой вещи, её настоящая суть. Платон верил, что душа есть не только у людей, но и у обычных вещей — столов, стульев и всего остального. Это совсем не похоже на те представления о душе, в которые мы сегодня с вами верим.
Платон объяснял это так: возьмите разные столы — они все выглядят по-разному. Но мы всё равно знаем, что это столы. Почему? Потому что в нашем уме есть общая идея «стола». Вот эта идея, по Платону, и есть душа стола. Когда Платон говорил: «Познай самого себя», он не имел в виду «изучи себя научно». Он имел в виду «найди свою настоящую суть». Мы часто думаем, что познание — это что-то научное. Но для Платона познать себя — значит раскрыть себя тем, кем ты на самом деле являешься.
Сегодня мы бы сказали так: познать себя — значит понять свои сильные стороны и развить их ещё лучше. Найти, в чём ты по-настоящему хорош, и стать в этом ещё совершеннее. То, о чём говорил Платон много веков назад, сегодня психологи называют «личностным ростом» — стать лучшей версией себя прежнего.
Гуманистическая психология и платоновское понимание души. После Второй мировой войны в США появилось новое психологическое направление, назвавшее себя «гуманистическая психология». Один из основателей гуманистической психологии, Абрахам Маслоу, ввёл понятие «самоактуализация». Самоактуализация — это потребность человека в максимальном выявлении и развитии собственных возможностей и способностей. Здесь ключевое слово — «собственных».
Когда гуманистический психолог говорит о развитии собственных возможностей, он говорит о сущности человека — или, как сказал бы Платон, о душе. Самоактуализация — это современный синоним познания себя, полного развития личности. Платон, оказывается, был современным мыслителем древности. Другой основатель гуманистической психологии — Карл Роджерс. Роджерс предложил терапевтическую технику под названием «группы открытого общения». Люди собираются вместе и обсуждают личные проблемы каждого участника.
Большинство произведений Платона построены так же — это беседы философа Сократа с учениками. Платон, будучи учеником Сократа, записал эти диалоги. Сократ был афинским мыслителем-практиком: он не только размышлял о высоком, но и учил людей, как жить и познавать себя. В конце концов афиняне приговорили его к смерти, заставив выпить яд. То, что происходило в беседах Сократа с учениками, на современном языке и есть «группы открытого общения» — люди говорят о вечном, решают личностные проблемы каждого.
Познай себя. Сократ и Платон подходили к этому просто: стремление к Истине — это выполнение определённых правил. В жизни — моральных, в познании — логических. «Живи и думай чисто. Вот и всё познание себя». Но легче сказать, чем сделать. Когда человек решает познавать себя и начинает следовать моральным и логическим правилам, он сразу понимает, что на пути к Истине есть препятствия.

Что мешает человеку, стремящемуся к раскрытию души? Противоположностью души является тело. «Стремлюсь к чистоте души, а тело мешает» — это понятный, даже житейский язык. Апостол Павел в Послании к Римлянам сказал: «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю».
Но Платон говорил, что душа в принципе не зависит от тела. Да, тело мешает, очень мешает, постоянно мешает. Но душа в своём стремлении познать себя не зависит от тела. Если бы на месте Платона был современный психотерапевт, он бы сказал: любые преграды на пути развития личности в принципе преодолимы. Какие бы телесные проблемы ни возникали, они могут быть разрешены.
Когда люди из разных эпох говорят об одном и том же, то нам легче понять общий смысл. Зигмунд Фрейд, венский врач и психиатр, основатель практической психологии XX века, использовал другие термины, но говорил о том же самом. У Платона ключевые слова — «душа» и «тело». У Фрейда вместо «души» стоит слово «Я». Кого я развиваю, кого познаю? Себя. Но как назвать преграду на пути познания? В психологии, включая житейскую и художественную литературу, есть много терминов: «второе Я», «мой антипод», Юнг предлагал «моя тень» или «мой призрак»… Фрейд нашёл замечательное слово — «Оно». Если «Я» стремится к развитию, внутри меня сидит «Оно» и всячески этому мешает.
По Фрейду: «Там, где было Оно, должно стать Я». Любые преграды на пути развития личности в принципе могут быть преодолены. Оно, о котором говорили великие мудрецы и философы древности, или дьявол, которого я видел в зеркальном отображении, — и есть та преграда, которая мешает нашей душе жить осознанно. Оно, или энергия дьявола внутри каждого из нас, создало себя с помощью нашего рационализма. Все наши мысли, страхи, надежды, привязанные к телу как форме, — всё это вибрация страха или разумная энергия Бога, разделённая сама в себе через наше сознание. Сознание, которое считает себя отделённым от Бога и проявленным как энергия дьявола, или как отражение Единого Источника.
Прежде чем продолжу рассказывать о том, как проповедовал своему личному демону, в этот раз хочу впервые обратиться не как тот, кто пытается эгоистично навязать свою веру, хоть и ради Истины, но как тот, кто просто рассказывает о своей вере. Не с целью научить, но с целью поделиться. С этого момента буду стараться постепенно убирать из себя мысли о том, что я имею какое-либо право кого-либо учить или кому-либо что-либо указывать. Нет, не имею. Никакого права. Так как за это время, с самого начала, как начал писать книгу, понял, что каждый человек — это целый мир, построенный из личного опыта каждого.
Тот, кто умеет переживать, любить, сострадать, гневаться или испытывать все те чувства, которые испытывают разумные существа во всей Вселенной, тот уже является живым подтверждением духовной природы, отражением способности чувствовать и понимать мир. А значит, мой личный мир никогда не станет личным миром другого. Но мы можем научиться быть все частью Одного Единого Организма, частью самого себя. Не отвергая при этом уникальность каждого существа во Вселенной, но осознавая и веря, что мы все — часть Единого Целого. Просто каждый в разных проявлениях.
Тем более как до меня, так и в это время много людей говорят о том, о чём я написал в этой книге, только каждый по-своему. А раз так, то нужно снимать с себя роль учителя, чтобы не лезть, хоть и с благими намерениями, в индивидуальный мир каждого. С этого момента мне нужно как через эту книгу, так и в жизни делиться с другими верой, но не пытаться, даже через эгоистичное желание спасти мир, использовать манипуляцию, хоть и духовную, хоть и с благими намерениями. Когда в молитве к Создателю обращался за подтверждением или опровержением, это была манипуляция. Которой пользовались как до меня, так и в наше время пользуются некоторые души, чтобы манипулировать другими в своих эгоистичных целях.

С этого места говорить, что верю искренне в то, что разговариваю с Богом. Но верить или нет в это — дело лично каждого. Не утверждаю, что знаю Истину и не требую от кого-то в это верить. Просто верю в то, что общение с Богом возможно для каждого из нас, и этим живу. Если кому-то эти слова помогут немного иначе взглянуть на страх, боль или собственные сомнения — значит, этот труд был не напрасен. Если нет — то вы имеете полное право пройти свой путь иначе. Так, как посчитаете нужным только вы.
То, что продолжаю жить после неоднократных обращений к Богу и могу продолжать писать и дальше, не является доказательством для других, но в первую очередь укрепляет мою веру и приносит в сердце благодарность Богу за возможность двигаться дальше и делиться этим опытом с другими, искренне веря в то, о чём пишу. Всё, о чём написано, пусть решает ваша душа, но не моя. Иногда у меня наступали состояния, которые я называю Самадхи. Не раз, не два, но больше десяти. В те моменты исчезало чувство отдельности, страх растворялся, и сознание словно становилось частью Единого Сознания — без границ и без боли.
Не хочу больше ничего доказывать, но верю, что всё это было реально. Можете считать это реальным духовным опытом. Можете — психологическими галлюцинациями или работой мозга, который любит придумывать и сочинять. Но каждый имеет право на своё мнение о книге. Хотя лично для меня это не галлюцинации и не фантазии. Это опыт, который начинает меня делать заново — без эгоистичного страха, но с любовью к Богу и окружающим.

Верить или не верить — ваше право. Моя задача — делиться тем, что мною прожито, и говорить о том, во что верю. Единственное, во что твёрдо верю, — так в эту веру, которую буду стараться максимально с любовью к каждому отстаивать. Не агрессией или давлением, но открытостью и честностью перед собой и теми, кто читает эти слова. Верю в то, что разговариваю с Богом. Но не как пророк или избранный, а как человек, который позволил себе поверить в то, что Бог разговаривает с каждым человеком.
Когда через молитву к Богу пытался доказать то, о чём написал, то на тот момент для меня это казалось смирением. Но только позже понял, что это — тонкая ловушка эго. Она звучит как готовность отдать жизнь, но глубоко внутри несёт желание подтвердить свою значимость, заставить других поверить в эту книгу и показать то, что моя вера сильнее, чем вера других. Так эго притворяется смирением. То, что вы прочитаете дальше, — мой опыт, а не требование согласиться с написанным. Не мои галлюцинации, не фантазии и не манипуляция. Это то, во что верю лично. Вы можете принять это, отвергнуть или оставить на потом, но каждое ваше решение имеет право существовать — как вы выберете лично. Если мой путь окажется полезным хотя бы одному человеку, который перестанет жить в страхе или перестанет прятать свою боль, значит, он был не зря.
То, о чём вы сейчас прочтёте, увидел в двух последних выходах Самадхи — Царства Божьего, когда происходящее вокруг воспринимается не органами чувств и не разумом, а сознанием, самой душой. Это то состояние, о котором веками говорили люди до нас и в наше время — тысячи и тысячи человек. Каждый описывал его по-своему, в своей культуре, своим языком, но суть всегда одна и та же. Это то состояние, в котором были Иисус и Будда, когда проповедовали не толпе, а своим внутренним демонам. И в котором по милости и любви Божией однажды оказался и я.
Мы боимся дьявола, не понимая, что на самом глубоком уровне, на уровне души, мы и есть тот, от кого пытаемся убежать всю жизнь. Кажется, что после смерти нас ждёт что-то новое и неизвестное. Но на самом деле мы встречаемся лицом к лицу с тем, от чего бежали всю жизнь. Нас встречает дьявол. Буквально. Но это не внешнее чудовище. Это то, что всю жизнь жило внутри, а мы не хотели смотреть на это с любовью и честностью. То, что я увидел, разные страны и религии объясняли по-разному, но смысл везде один: есть часть личности — наши личные демоны, — которые встречают человека после смерти.
После смерти приходит Тень. В Египте её называли Ка — внутренний двойник, наблюдающий за действиями человека и запоминающий каждый выбор. Не сам поступок, а мотив. Не внешнее событие, а внутреннее решение. Когда тело умирает, Ка как будто выходит наружу. И всё, что мы не признали и от чего убегали всю жизнь, мы встречаем сразу после смерти. В шумерских надписях описывали фигуры, которые считали не порождениями демонов, а плотью удержанных желаний и страха. Там говорилось, что слабость, которую человек скрывал, не исчезает после смерти. Она собирается в отдельный образ. И когда путь заканчивается, этот образ смотрит на человека так же, как человек когда-то смотрел на себя: неуверенно, испуганно, с сомнением.
У ведийских мудрецов не было представления о грехе как о абсолютной мере. Они говорили о последствиях. Всё, что человек не прожил, стягивается в узлы. После смерти он не встречает внешнего судью — он встречает свои узлы: гнев, который он проглотил; зависть, которую не признал; стыд, который прятал. Эти узлы возвращаются не для наказания, а чтобы завершился опыт, который человек прервал. В буддийских текстах защитник ворот — это не существо, а привычка. Человек не видит всю Вселенную. Он видит отражение своих собственных реакций. Кто привык прятаться — увидит тьму. Кто привык нападать — увидит угрозу. Кто всю жизнь убегал — увидит преследователя. Формы не существуют отдельно от нас: они рождаются из состояния ума.

Суфийские учителя называли эту часть души нафсом. Не врагом, а учителем. Пока человек живёт поверхностно, нафс толкает его к желаниям, к гордыне, к захвату. Но если человек обращается внутрь и учится видеть себя, нафс перестаёт быть хищником и становится дорогой. У суфиев нет отдельного демона, который мучает человека. Есть часть души, которую он отказался воспитывать. У тибетцев смерть — это не врата, а зеркало. Сначала человеку показывают свет. Если он не боится, он входит в него. Если боится, ему показывают формы. Эти формы всегда похожи на его собственную жизнь. Они могут выглядеть ужасно, но сами по себе ничего не делают. Они просто ждут, когда их признают.
У славян душа возвращалась по собственным следам. Не по карте, а по памяти. Каждый шаг — это момент, когда было больно, когда человек сделал вид, что не видел чужой боли, когда отвернулся, хотя мог помочь. Не Бог нас судит после смерти. Мы сами смотрим на прожитую жизнь. Точнее, судит то, сколько в нашей жизни было любви без эгоизма. Сказано, что в День суда человек молчит, говорят его органы. Руки вспоминают. Ноги вспоминают. Язык вспоминает. Это не сверхъестественный процесс. Это память тела. Всё, что было вытеснено, становится свидетелем.
Карл Юнг назвал эту часть — Тенью. Это наши качества, которые мы не допускали в своё сознание. Не потому, что они «злые», а потому, что страшно их признать. Легче оттолкнуть. Но Тень не уничтожает. Она требует внимания. То, что мы называем демоном или испытанием, Юнг называл неинтегрированной частью личности. Юнг говорил и о коллективном бессознательном. Человек носит в себе не только историю своей личной жизни. Внутри живут образы и страхи его рода, его народа, всей человеческой культуры. В этом нет магии — это наследованная память. Люди воюют, боятся, завидуют, жаждут власти не потому, что «плохие» на глубинном уровне. Это коллективные тени, которые действуют через поколения.
Поэтому в старых книгах встречаются разные имена: демон у порога, двойник, страж, охотник. Но все они описывают одно и то же явление. Всё, что человек не прожил, собирается в форму. Эта форма появляется в момент перехода, когда уже нечем закрыть глаза: нет работы, нет тела, нет привычных отвлечений. Никто не может убить эту форму. Её нельзя разрушить молитвой, обрядом или бегством. Её можно только увидеть. После смерти мы буквально встречаем свою Тень, своих личных демонов, от которых бежали всю жизнь. И если человек выдерживает этот взгляд, форма перестаёт быть угрозой. Она становится частью души, которая наконец заняла своё место.
После того как встретил свою личную Тень — буквально, или своего дьявола, который жил во мне всю жизнь, и перестал убегать от него, восприятие на многие вещи стало другим. Первое, что произошло — пропало желание доказывать всем свою правоту. Раньше думал, что если я понял Истину, то обязан подняться на самый высокий камень и кричать о ней миру. Но когда увидел то, от чего бежал, понял простую вещь: Истина не нуждается в свидетелях. Она просто есть. А если кто-то её не видит — значит, его путь ещё продолжается, и я не имею права стоять над ним.
Мы всю жизнь пытаемся защититься от страха. Боимся боли, стыда, смерти, но больше всего мы боимся видеть то, что скрыто в нас самих. Много лет верил, что борюсь с дьяволом, с грехами, с внешними силами, на стороне света, или считал себя, как впрочем и большинство из нас, хорошим человеком, но оказалось, что боролся с той частью себя, которую не хотел признать. После того как посмотрел на неё без ненависти, она перестала казаться для меня чудовищем. Не потому, что исчезла, а потому что перестал стрелять с ненавистью в собственную тень.
Всё больше и больше не хочется кому-то что-то доказывать или изображать из себя пророка, как это было с начала и до недавнего времени в этой книге. Пришло состояние тишины. Мысли стали проще, слова — короче, а сердце — спокойнее. Перестал цепляться за идею, что должен кому-то что-то объяснять. Если человек хочет услышать — он услышит. Если не хочет — никакие аргументы не помогут.

После встречи с Тенью понял: грех не в том, что мы чувствуем страх, обиду или желание. Грех — в бегстве от них. Грех в том, что мы не хотим менять себя. Не умеем быть выше своих желаний. То, что мы отвергаем, становится нашим личным демоном. То, что мы принимаем, становится частью целостной души Абсолюта. Мало увидеть свою Тень. Нужно принять и полюбить её. Это звучит странно, но любви без принятия не бывает. Внутри меня сидел тот ребёнок, которого когда-то оставил: слабый, зависимый, обиженный, гордый, упрямый. Я всю жизнь пытался его закрыть, наказать, доказать, что он не достоин любви. Но как только я искренне принял своего внутреннего ребёнка, он перестал кричать.
Дьявол снаружи, которого боятся миллиарды верующих, — это часть каждой души, которая ждёт, чтобы её наконец увидели, приняли и полюбили. И тогда дьявол, которого мы боимся, превращается в Абсолюта, которого мы любим. В самом начале книги упоминал о том, что видел в зеркальном отображении свою сущность на глубинном уровне, разделённую на две части, но при этом одно целое. Первая часть — дьявол, или все те негативные для нас качества, которые мы отвергаем в себе и окружающем нас мире.
Мы с вами — дети Божьи, созданные по образу и подобию Абсолюта. Не физическими телами, но сущностью. Абсолютная любовь Бога всё покрывает и вмещает в себя и любовь, и страх, и добро, и зло. И Бога, и дьявола. Абсолют принимает с любовью всех своих детей вне зависимости от их культуры, цвета кожи или убеждений. Разве станет любящий взрослый родитель, если он не ребёнок внутри взрослого тела, обижаться и отвергать детей своих лишь за то, что они ведут себя не так, как он ожидал? Нет. И большинство из нас это понимают. Так разве Создатель может поступить иначе?
Мы все дети Бога, абсолютно все, без исключения: даже те души, которых многие считают злыми, и те, кто называет себя атеистами. И наша задача как представителей Абсолюта на планете Земля — принять все части себя, которые отвергает эго в других, неудобных нашему мышлению людях, обстоятельствах и физической боли. Будь то искушение в виде соблазнов, наполненных страхом, или тяжёлых обстоятельств, таких как голод, бедность, болезни. Все эти непринятые части нашего коллективного бессознательного заполняют сердца и души людей страхом и неуверенностью в себе как детей Божьих. И чем больше в нас страха, тем больше мы начинаем ненавидеть — сознательно и бессознательно — себя и людей вокруг.
Постепенно, день за днём, год за годом, осознанно и неосознанно мы всё больше и больше ассоциируем себя с нашими страшными мыслями, с эгоистичным желанием избежать любой ценой боли, даже если эта цена — смерть другого человека, не замечая, что превращаемся в дьявола, от которого пытаемся убежать в течение всей жизни, не подозревая, что этот дьявол сидит в каждом из нас. И чем больше мы ассоциируем себя с мыслями, формами и телом, даже если при этом считаем себя духовными людьми, то тем больше отвергаем непринятые части в других и жизни, создавая раз за разом страшное существо внутри себя. Наполняя себя вибрациями страха, или вселенской энергией зла.
Которая на самом деле тоже является коллективной вселенской тенью, вмещающей в себя все страхи разумных существ — как в физических, так и в метафизических вселенных, — и ждущей того момента, когда противоположная вибрация, Абсолютная Любовь, примет её как часть себя. Иисус знал это, когда говорил: «Ваш отец — диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он — лжец и отец лжи». Но чем больше мы принимаем в себя страхи, перерабатывая их в любовь, то тем больше становимся похожими на Иисуса или Будду.
Мы никогда не станем осознанными, потому что мы всегда были ими. Сознание не появляется по мере взросления, через прочитанные книги или если мы уже считаем себя осознанными. Оно было с нами ещё до страха, до мыслей, до первых слов, до нашего рождения. Мы просто забыли об этом, когда начали цепляться за форму и эгоистичные мысли. Страх блокирует память о том, кто мы.

Страх учит тело выживать и забывать. Мы начинаем верить, что мир полон опасности, люди представляют угрозу и боль будет с нами после смерти. Так в нас вырастает ложная, эгоистичная оболочка, которую мы принимаем за себя.
Мысли — не враги и не спасители. Они инструменты, которые пытаются объяснить боль через слова, образы, догадки. Но когда мысль становится центром, она затмевает то, что было до неё. И мы начинаем верить, что мы — это наши мысли, но не то, что внутри тишины. Чем больше мы живём внутри этих мыслей, тем меньше помним своё начало. Мы начинаем считать себя телом, историей, ошибками. Мы забываем, что сознание — не продукт опыта, а его источник. И всё, что мы называем тенью или злом, является частью нас как Единого Сознания.
Тьма не рождается отдельно. Она появляется там, где мы перестаём видеть. Страх — там, где мы перестаём открываться. Сомнение — там, где любовь перестаёт течь. Это не наказание. Это сигнал о том, что мы слишком долго держим дыхание и забыли, как снова вдохнуть. Любовь не меняет нас — она снимает пыль. Она не строит новое сознание — она убирает то, что мешает ему проявиться. Когда мы принимаем страх, не сжимая сердце, а наблюдая его спокойно, он начинает растворяться, как дым в открытом небе. Он перестаёт быть хозяином.
Так возвращается память: не через подвиг и не через знание, а через мягкое очищение от того, что мы приняли за себя. Каждый слой — мысль, обида, стыд, желание доказать — уходит не потому, что он плохой, а потому, что мы больше не держимся за него. И вдруг становится ясно: мы никогда не теряли осознанность. Мы лишь затуманили её образами страха, как зеркало покрывают отпечатки пальцев. Сознанию не нужно становиться — ему нужно перестать мешать.
И когда это происходит, ты не становишься новым — ты вспоминаешь старое. То, что было до всех масок, до всех ролей, до всех падений. Тишина, в которой нет врага. Люди, в которых нет угрозы. Жизнь, которая не требует оправданий. Это и есть возвращение. Не к будущему и не к прошлому, а к тому, чем ты был всегда. Осознанность не похожа на путь, по которому мы куда-то движемся. Она ближе к горизонту: сколько бы мы ни шли вперёд, он остаётся с нами. Не потому, что отдаляется, а потому, что всегда находится в точке нашего взгляда. То, что мы называем развитием, — лишь изменение угла зрения на то, что уже присутствовало.
Когда человек перестаёт искать себя в том, что говорят другие, он впервые сталкивается с тем, что невозможно описать словами. Это не вера и не уверенность, не результат размышлений. Это простое присутствие, которое не требует подтверждения. Его нельзя потерять — его можно только закрыть шумом жизни. Момент, в котором исчезают ожидания, похож на открытие двери. Мы перестаём требовать от мира доказательств, перестаём разрешать себе жить. Становится ясно: мы не наблюдаем за бытием — мы участвуем в нём. Не как гости, а как часть дыхания, которое движет всем сущим.
Приходит тишина без пустоты. Не тишина от усталости, не тишина после боли, а тишина, в которой не нужно объяснять происходящее. Она не рождена победой и не куплена усилием. Она — исходное состояние, которое мы ошибочно приняли за цель. Эта тишина не делает нас лучше. Она убирает стремление сравнивать. Мы перестаём оценивать людей по ранам, по ошибкам, по словам. Взгляд становится мягким не потому, что мы «стали добрее», а потому что исчезла потребность побеждать. Жизнь перестаёт делиться на «события» и «паузы». Каждый жест, каждый взгляд, каждое дыхание — часть одного движения. То, что раньше казалось мелочами, перестаёт быть фоном. В этих мелочах раскрывается полнота бытия, которая раньше была скрыта за спешкой, желанием доказать, сомнениями.

Во многих духовных традициях упоминается о том, что Бог, или Единое Сознание, забывает о том, кто Он, и спускается с небес на землю. Не потому, что теряет силу, а потому, что так устроена игра познания. Чтобы почувствовать, что такое свет, нужно пройти сквозь тень. Чтобы понять, что такое свобода, нужно на время согласиться на ограничение.
Эта мысль встречается в самых разных культурах. В суфизме говорится, что Бог «одевает маски» мира, чтобы видеть Себя изнутри множества форм. В древнеегипетских текстах есть идея, что Ра теряет свой свет, входя в подземное царство, и восстанавливает его по мере движения обратно — символ забвения и возвращения. В каббале Шехина «погружается» в материальный мир вместе с человеком, чтобы вместе с ним подниматься обратно к Источнику. В даосизме дао проявляет себя в десяти тысячах вещей, «забывая» свою беспредельность, чтобы снова к ней вернуться. В христианской мистике встречается образ кенозиса — «самоумаление» Бога, который ради опыта входит в плоть и ограничения.
В буддизме об этом напоминает путь бодхисаттв. Существа, которые могли бы «уйти» в окончательное освобождение, по легенде сознательно возвращаются в мир страданий, чтобы помогать другим. Это образ того же движения: из света обратно в плотность, не из наказания, а по внутреннему закону любви.
В индуизме есть понятие «лила» — игра Бога. Бог не нуждается в мире, чтобы быть Богом, но мир нужен, чтобы проявилась бесконечность оттенков опыта. Формы, тела, истории — это как роли в огромном спектакле. Сознание входит в роль, «забывает», что оно актёр, проживает боль, радость, страх, любовь, а потом выходит со сцены, становится самим собой и снова выбирает роль.
У гностиков встречается похожий образ: искра света, упавшая в плотный мир и забывшая своё происхождение. Не для разрушения, а чтобы через путь назад ожила память о том, кем она является на самом деле. Падение и подъём там описаны как две стороны одного процесса.
У мистиков разных эпох эта мысль звучит проще. Бог как будто смотрит на себя изнутри каждой формы: через глаза ребёнка, преступника, святого, больного, путника. Каждый страх, каждое заблуждение становится материалом для будущего понимания. Не бывает опыта, который пропал бы зря. Всё становится частью общей памяти единого сознания.
Как работает это «забывание» на нашем уровне? Сознание привязывается к форме через мысль и образ. Сначала возникает простое ощущение: «я есть». Потом к нему постепенно прилипают роли: «я — тело», «я — характер», «я — травма», «я — грешник», «я — правый», «я — жертва». Чем сильнее страх, стыд, вина, тем крепче эти ярлыки держат человека внутри формы.
Страх работает как клей. Он убеждает: если отпустить контроль, всё развалится. Если довериться любви, всё потеряется. Так сущность сама для себя строит «ад» — внутреннее пространство, где сознание верит только в разделённость, в чуждость, в одиночество. И чем больше вера в отделённость, тем толще стены между Душой и жизнью.
Любовь делает обратное. Она не борется с формой, а постепенно растворяет клей. Человек всё так же живёт в теле, выполняет свои обязанности, но внутри начинает чувствовать: «я — не только это». Тот же страх, который раньше казался приговором, становится дверью к пониманию. Через принятие своей тени проявляется свет. Не снаружи, а прямо внутри того, что раньше считалось «грязным» и «плохим».
Во многих учениях путь описывается именно так: не разрушение мира вокруг, а изменение взгляда внутри. Ад не исчезает как сцена, но перестаёт быть тюрьмой для сознания. Тот, кто возвращается в плотные миры уже осознанно, заходит туда не как пленник, а как путешественник. Он знает, что боль временная, а любовь — основа.
Поэтому в духовных традициях так много образов возвращения. Притча о блудном сыне, сказания о повторных воплощениях, легенды о существах света, которые снова спускаются в мир людей. Везде один и тот же нерв: источник не отвергает падение, он использует его как ступень.

Создатель, как единое сознание, через каждую сущность пробует границы самого себя. Через мысли привязывается к материи: «это — моё», «это — я», «без этого не выживу». Через любовь постепенно отвязывается: «это дано мне на время», «через это я учусь», «я больше, чем эта форма». Формы остаются, но цепи на них уже другие.
Так и получается движение туда и обратно. Небеса — как состояние близости к источнику — становятся всё шире с каждым пройденным кругом. Ад — как состояние сильной отделённости — становится площадкой для следующего витка понимания. Не наказание, а контраст, через который раскрывается глубина.
В этой картине нет пустой фантазии: циклы падения и возвращения, забывания и вспоминания описывали многие. Разные слова, разные символы, но общий смысл один. Сознание не стоит на месте. Через миллионы форм оно учится любить настолько, чтобы не бояться спускаться в любую тьму, зная, что свет внутри него не погаснет.