Е. Р. С. Часть 2

Часть 1. http://proza.ru/2026/01/07/2032


__________________ЧАСТЬ II_____________________________

Часть вторая: «Мировая встряска»

Глава 1. Операция «Ковчег»

24 октября 1929 года. Нью-Йорк. Уолл-стрит.

Утро в Нью-Йорке началось не с кофе, а со звука, который позже назовут «грохотом рухнувшей цивилизации». Звон разбитых витрин и протяжный, многотысячный сток на нижней оконечности Манхэттена заглушали гудки клаксонов. Биржа превратилась в гладиаторскую арену, где вместо мечей были телеграфные ленты. Акции «Дженерал Моторс», «Радио Корпорейшн» и стальных гигантов превращались в конфетти быстрее, чем маклеры успевали выкрикивать цифры.
На карнизах небоскребов из серого песчаника замерли тени — вчерашние короли жизни, чьи империи испарились за один торговый час, всматривались в серую бездну мостовых, прикидывая траекторию своего последнего падения.

Тот же день. Москва. Ильинка.

В офисе Евразийского Ресурсного Союза (Е.Р.С.) царило пугающее, почти лабораторное спокойствие. Воздух здесь был сухим и пах озоном от новейших электромеханических машин.
Абдуллаев стоял перед обновленным, гигантским флапповым табло. Теперь это была не просто панель в кабинете, а колоссальная стена, разделенная на сектора: «Металлы», «Энергия», «Валютные курсы». Она беспрерывно шелестела — тысячи маленьких черных лопастей вращались в безумном танце, сообщая о крахе западного мира. Каждое падение индекса Доу-Джонса отзывалось здесь коротким, сухим «щелчком».
— Пора, — негромко произнес Абдуллаев, не оборачиваясь.
Рядом с ним стоял Сталин. За пять лет в должности Верховного Аудитора его образ лишился всякой партийной небрежности. Его френч был застегнут на все пуговицы, движения стали скупыми и точными. В руках он сжимал папку из плотной кожи с грифом «Операция: Ковчег».
— Вы уверены, Джахангир Каримджанович? — Сталин кивнул на табло, где цифры стоимости акций американских железных дорог обнулились. — Там, в Америке, сейчас наступает тьма. Зачем нам скупать заводы, которые стоят? Зачем нам кормить их инженеров, когда у нас своих рабочих рук миллионы?
— Мы покупаем не заводы, Иосиф Виссарионович, — Абдуллаев наконец повернулся. — Заводы — это просто груда кирпича и стали. Мы покупаем будущее. Сейчас Генри Форд сидит в Детройте и не знает, как выплатить зарплату охранникам. Альберт Кан, который спроектировал половину индустриальной мощи Штатов, чертит эскизы в пустой студии. Лучшие умы человечества выброшены на обочину своим же рынком. Мы предложим им не просто зарплату. Мы предложим им пай.
Сталин прищурился, медленно раскуривая трубку. Огонек табака высветил его сосредоточенное лицо.
— «Ковчег»... Вы хотите собрать в Евразии всё, что уцелеет после их потопа?
— Именно. Пока на Западе фермеры жгут зерно в топках паровозов, чтобы удержать цены, наши пайщики в Сибири и на Урале требуют тракторов и электричества. Мы станем единственным покупателем на этой распродаже цивилизации. Мы откроем этим инженерам и ученым счета в нашем Фонде в обмен на их патенты, их чертежи и — самое главное — их умение организовывать процессы.
Абдуллаев подошел к табло и указал на сектор «Инновационный резерв». — Мы вводим Технологический Пай. Каждый западный инженер, который построит здесь завод, получит долю в прибыли от продукции этого завода. Навсегда. Это сильнее любого контракта. Это сделает их нашими самыми преданными союзниками.
— Гм... — Сталин выпустил струю дыма. — Партийцы в СНК будут кричать об «импорте капитализма». Каганович уже готовит речь о том, что мы продаем Родину американским спецам.
— Скажите им, Иосиф Виссарионович, что мы не покупаем капиталистов. Мы нанимаем слуг для нашего Фонда. И платим им не золотом, которое они проедят, а обязательствами, которые заставят их работать на нас десятилетиями.
В этот момент табло выдало длинную серию щелчков. Появилась новая строка: [DETROIT. FORD MOTOR CO. PRODUCTION HALTED. UNREST REPORTED]
— Начинайте, — сказал Сталин, открывая красную папку. — Посылайте телеграмму Кану и Форду. Пусть знают, что в Евразии для них готов не просто стол, а место в совете директоров нового мира.


Детройт. Ноябрь 1929 года.


Детройт умирал шумно. За окнами офиса «Форд Мотор Компани» в Дирборне висел густой смог, но не от заводских труб, а от костров, которые жгли уволенные рабочие прямо на мостовых. Некогда гремящий «Арсенал демократии» превращался в кладбище несбывшихся надежд.
Генри Форд, старик с лицом, которое, казалось, было отлито из того же холодного чугуна, что и блоки цилиндров его модели «Т», сидел в своем огромном кабинете. Перед ним на столе не было чертежей или финансовых отчетов — только одна телеграмма, пришедшая по выделенной линии из Москвы через Стокгольм. Она была лаконичной, как приговор, и подписана сухим: «Аудиторский Совет Е.Р.С. Секретариат Сталина».
Дверь распахнулась без стука. Вошел Альберт Кан — человек, который построил индустриальный фасад Америки. Его глаза лихорадочно блестели за стеклами круглых очков.
— Генри, это безумие! — Кан бросил на стол кожаный планшет. — Я только что закончил предварительный расчет по их запросу. Они предлагают контракт на проектирование и оснащение пятисот промышленных объектов. Пятисот, Генри! От тракторных гигантов в Сталинграде до текстильных комбинатов в Ташкенте и нефтехимии в Баку. Это не индустриализация страны, это строительство новой планетарной экономики за один пятилетний цикл.
Форд даже не шелохнулся. Его пальцы, привыкшие к мазуту и стали, медленно постукивали по краю стола.
— Они платят золотом? — его голос прозвучал хрипло, как треск старого конвейера. — У этих красных евразийцев еще осталось золото после их реформ?
— Хуже, Генри. Гораздо хуже для наших банкиров и гораздо интереснее для нас.
Кан положил поверх телеграммы буклет, отпечатанный на тяжелой, водянистой бумаге с золотым тиснением в виде сплетенных ключей.
— Они прислали проект договора о «Технологическом Пае». Оплата не в долларах, которые завтра могут стать дешевле туалетной бумаги, и даже не в слитках. Они предлагают «Ресурсные Сертификаты».
Форд наконец поднял голову. В его глазах мелькнула тень профессионального любопытства.
— Поясни, Альберт. Что это за фантики?
— Это не фантики. Это юридически закрепленное право на получение части прибыли от конечного продукта тех заводов, которые мы построим, — Кан начал быстро перечислять, загибая пальцы. — Плюс фиксированный процент от добычи сырья, которое эти заводы будут потреблять: медь, нефть, хлопок, редкоземельные металлы. Они называют это «участием в евразийском росте». Фактически, мистер Абдуллаев предлагает нам стать совладельцами их экономики. Если завод, который я спроектирую, будет работать эффективно — мой фонд в Е.Р.С. будет расти вечно. Это надежнее, чем любой банк Уолл-стрит, потому что медь и нефть не могут объявить о банкротстве.
Форд медленно встал и подошел к окну. Внизу, за забором, полиция вскидывала дубинки, оттесняя толпу от закрытых проходных. Его империя, построенная на жесткой иерархии и наличном расчете, трещала по швам. Мир, где деньги были богом, рухнул, оставив после себя только долги и отчаяние.
— Мистер Абдуллаев... — пробормотал Форд. — В восемнадцатом я думал, что он — очередной мечтатель с Востока. Но он сделал то, на что у меня не хватило смелости. Он убрал посредников между ресурсом и человеком. Он сделал рабочего — хозяином, а инженера — партнером. Хотел бы я с этим гением лично познакомиться.
Старик повернулся к Кану. Его лицо больше не казалось каменным — в нем прорезалась решимость.
— Собирай чемоданы, Альберт. Бери всех: проектировщиков, технологов, мастеров по литью. Скажи им, что в Америке им больше нечего ловить — старый капитализм умер в Нью-Йорке под обломками своих же дутых акций. Ну и не забудь про Джулиуса, Морица и Луи.
— It goes without saying, Henry.
Форд подошел к столу и размашисто подписал согласие на телеграмме.
— Мы едем в Москву. Поедем посмотрим, какую «корпорацию» выстроил этот евразийский лис. Если он дает нам долю в будущем — мы дадим ему лучшие заводы, которые когда-либо видела земля. И знаешь что, Альберт? Пожалуй, я возьму с собой чертежи новой восьмицилиндровой модели. В Евразии будут нужны хорошие машины, чтобы объезжать их новые владения.


Глава 2. Города-сады против ГУЛАГа


Мурманск. Январь 1930 года.
Полярная ночь неохотно отступала перед ослепительными лучами портовых прожекторов. Огромный океанский лайнер «Маджестик», чьи борта обледенели в суровой Атлантике, казался инопланетным кораблем в замерзающей бухте. Это был не просто транспорт — это был «интеллектуальный десант». На его палубах теснились сотни людей: лучшие умы Детройта, Питтсбурга и Чикаго. В трюмах, вместо золотых слитков, лежали тысячи ящиков с синьками чертежей, прецизионными лекалами и микроскопами.
На причале, вопреки ожиданиям американцев, их не встретили ни конвой, ни колючая проволока. Над портовыми пакгаузами, выкрашенными в свежий серый цвет, висел гигантский транспарант:

EURASIA — YOUR HOME AND YOUR ASSET
ЕВРАЗИЯ — ВАШ ДОМ И ВАШ АКТИВ

Форд сошел на берег в тяжелом меховом пальто, опираясь на трость. Он сразу выделил в толпе высокого мужчину восточной внешности, Джахангира Абдуллаева. Тот стоял без шапки, несмотря на мороз, и его спокойствие на фоне мирового экономического апокалипсиса казалось Форду почти мистическим.
— Мистер Абдуллаев? — Форд крепко сжал его руку. — Я привез вам свои мозги, свои чертежи и братьев Кан. Надеюсь, ваши «Ресурсные Сертификаты» так же крепки, как северный лед под моими ногами. Я не привык менять реальное производство на бумажные обещания.
— Они крепче, дорогой мистер Форд, — Джахангир улыбнулся, и в его глазах отразились огни порта. — Потому что лед тает, а потребность человека в тепле, свете и движении — константа. Мы не обещаем вам прибыли от «воздуха» Уолл-стрит. Мы даем вам долю в энергии этой земли. Позвольте представить вам человека, который гарантирует, что эта доля не будет разворована. Архитектор нашего контроля — Иосиф Сталин.
Сталин, чей френч был скрыт под тяжелой шинелью, сделал шаг вперед. Он внимательно, почти рентгеновским взглядом, окинул братьев Кан: Альберта, Джулиуса, Морица и Луи.
— Добро пожаловать, господа, — голос Сталина был тихим, но в морозном воздухе он прозвучал как удар молота. — В Евразии мы ценим точность выше красноречия. Аудиторский Совет уже зарезервировал для ваших семей коттеджи в поселках «Соцгорода». Если ваши заводы будут работать как часы — ваши дивиденды будут течь так же неуклонно, как Волга. Мы не играем в политику с капиталом. Мы строим систему, где украсть у Фонда — значит украсть у самого себя.


Скорпион и Конвейер


Спустя неделю Форд и Альберт Кан стояли на краю гигантского котлована в степях Южного Урала. Здесь, у горы Магнитной, закладывался фундамент того, что должно было стать крупнейшим сталелитейным узлом мира.
— Посмотрите на них, Генри, — прошептал Альберт Кан, указывая на группы рабочих.
Это не были изможденные заключенные или бесправные батраки. На каждом рабочем была добротная спецовка, а в руках — американские пневматические молоты. Но поразило Форда другое: на информационных щитах стройки висели не лозунги о «мировой революции», а графики текущей капитализации участка.
— Они спорят, Генри! — Кан подошел ближе к группе бетонщиков. — Они спорят о качестве цемента не потому, что боятся расстрела. Старший бригадир только что орал на поставщика, что «грязный щебень снижает расчетную прибыль их пая на пять пунктов в следующем квартале».
К ним подошел Абдуллаев.
— В нашей реальности, мистер Форд, мы заменили ГУЛАГ — Аудитом, а страх — жаждой владения. Каждый кубометр бетона здесь — это вклад в личное благосостояние этих людей. Они знают: если завод построят криво, их «Ресурсные Сертификаты» обесценятся. Они не просто строят завод. Они строят свое наследство.
Форд долго молчал, глядя, как огромный экскаватор «Марион» вгрызается в мерзлую землю.
— Вы создали нечто пугающее, мистер Абдуллаев. Вы превратили социализм в гигантскую корпорацию, где каждый кули — акционер. В Детройте я пытался сделать то же самое через высокую зарплату, но у меня не было ваших ресурсов, чтобы обеспечить этот интерес на поколения вперед.
— У вас не было идеологии владения, мистер Форд, — мягко поправил Джахангир. — Вы давали им деньги, которые они тратили в ваших же лавках. Мы даем им долю в фундаменте мира.
Старик медленно повернулся к Абдуллаеву. Ветер с горы Магнитной хлестал его по лицу, но он даже не поморщился.
— Вы лукавите, — Форд прищурился, и его голос стал сухим, как наждак. — В моей лавке рабочий покупал еду, чтобы жить. В вашей системе он «покупает» государство, чтобы властвовать. Но власть — это не только дивиденды. Это ответственность. Вы дали им пай в недрах, но что вы будете делать, когда этот «акционер» поймет, что его голос весит столько же, сколько голос вашего Сталина?
Он указал тростью на бригаду бетонщиков, которые жарко спорили у опалубки.
— Я десятилетиями выстраивал вертикаль. Один мозг — тысячи рук. Это закон эффективности. Вы же... вы создали гибрид. Вы дали рукам возможность судить мозг. Если мой конвейер вставал, я увольнял лодырей. Если встанет ваш «Евразийский Союз», вам придется увольнять народ. А это, мистер Абдуллаев, называется гражданской войной.
Джахангир едва заметно улыбнулся, глядя на летящие из-под ковша искры.
— Именно поэтому у нас есть Аудиторский Совет. Мы не даем им власти «голосовать за политику», дорогой Генри. Мы дали им власть «голосовать за рентабельность». Они не могут выбрать, куда течет река, но они кровно заинтересованы в том, чтобы плотина на этой реке не протекала. Мы не заменили иерархию хаосом. Мы заменили надсмотрщиков — самоконтролем собственника.
Форд хмыкнул, выбивая тростью снег из-под ботинок.
— Самоконтроль собственника... Звучит как утопия, но здесь, в этой ледяной пустыне, я вижу, как ваши люди вгрызаются в камень так, словно под ним зарыт их личный клад. Знаете, что меня по-настоящему пугает? Не то, что ваша система может рухнуть. А то, что она может выстоять. Если вы докажете, что пай в недрах работает лучше, чем чек в банке, то завтра мои рабочие в Дирборне потребуют не прибавки к жалованью. Они потребуют долю в моих шахтах в Пенсильвании.
Старик замолчал на мгновение, а затем добавил с неожиданной искрой в глазах:
— Вы не просто строите заводы, мистер Абдуллаев. Вы совершаете рейдерский захват всей человеческой природы. Пожалуй, я останусь здесь подольше. Хочу увидеть, как этот ваш «акционер» будет вести себя, когда на его счет упадет первая крупная прибыль. Сможет ли он остаться рабочим или захочет стать рантье?
Абдуллаев кивнул, принимая вызов.
— Для этого, дорогой Генри, мы и строим города-сады. Чтобы было на что тратить дивиденды, не превращаясь в паразита. Но сейчас... — Джахангир указал на приближающийся автомобиль.
— Сейчас нам пора в штаб стройки. Сталин прислал телеграмму: британцы начали игру на понижение наших сертификатов в Париже. Пора показать им, что евразийская медь тверже их фунта стерлингов.


Глава 3. Тень на Уайтхолле


Лондон. Январь 1930 года.
В закрытом клубе «Карлтон» на Пэлл-Мэлл пахло старой кожей, дорогим табаком и застарелым страхом. В камине трещали поленья, но высокие потолки библиотеки не могли удержать тепло — или, возможно, холод шел изнутри собравшихся.
Уинстон Черчилль, временно лишенный министерского портфеля, но не своего громового влияния, яростно расхаживал перед камином. Облако дыма от его сигары «Ромео и Джульетта» казалось грозовой тучей, преследующей его по пятам.
— Вы понимаете, что происходит?! — Черчилль внезапно остановился и с размаху швырнул на низкий столик пухлую папку с грифом Британской разведывательной службы. — Это не большевизм, джентльмены! Большевизм был понятен — это была кровавая оргия фанатиков, которую можно было задушить голодом или обнести колючей проволокой. Но то, что строит этот... этот азиатский Макиавелли, мистер Абдуллаев... Это «Ресурсный Империализм»!
Черчилль ткнул пальцем в сторону окна, за которым в лондонском тумане угадывались контуры Адмиралтейства.
— Они скупают наших инженеров пачками! Форд, Кан, лучшие мозги «Сименса» и «Виккерса» — все бегут в Евразию, как крысы с тонущего корабля. Но они бегут не в коммуну! Они бегут в систему, которая платит им паями в нефтяных вышках и медных рудниках. Москва больше не экспортирует мировую революцию, она экспортирует стабильность, подкрепленную сталью и дивидендами. Если мы не заблокируем их счета в Европе сейчас, через пять лет наш благословенный Сити превратится в захолустный филиал их Аудиторского Совета!
Напротив него, в глубоком кресле, сидел лорд Ротермир, газетный магнат и один из столпов «Старых денег». Он медленно помешивал свой виски льдом.
— Но Уинстон, — осторожно произнес лорд, — будьте прагматиком. Наши собственные заводы в Шеффилде стоят. Нам нужна их дешевая медь, нам нужно их зерно, чтобы сбить цены на хлеб в Лондоне. Если мы сейчас объявим эмбарго, наши докеры, начитавшись газет о том, как живут «рабочие-акционеры» в Магнитогорске, устроят нам такой «Чёрный четверг», что крах Нью-Йорка покажется нам воскресным пикником. Вы предлагаете воевать с корпорацией, которая контролирует половину таблицы Менделеева.
Черчилль замер. Он долго смотрел на пламя, и отсветы огня в его глазах делали его похожим на старого бульдога, учуявшего след.
— Вы боитесь своих рабочих, Ротермир? — Черчилль горько усмехнулся. — И правильно боитесь. Потому что мистер Абдуллаев дал им самый опасный яд — надежду на собственность. Он бьет нас нашим же оружием. Мы создали капитализм для избранных, он создал капитализм для масс под вывеской союза. Это гениально и это смертельно для Британской империи.
Он резко повернулся к окну, заложив руки за спину.
— Значит, мы должны ударить не по экономике. Прямое столкновение с Евразийским Союзом сейчас — это самоубийство. Нужно бить по самой архитектуре. Любая сложная система имеет слабое место. У мистера Абдуллаева это — его союзники в Кремле.
Черчилль снова подошел к столу и понизил голос до заговорщицкого шепота:
— Нам нужно найти тех, кто до сих пор грезит «чистой идеей». Тех фанатиков, которые считают, что учет паев и работа с Фордом — это измена заветам Маркса. Нам нужны люди, которые ненавидят этот евразийский прагматизм больше, чем нас с вами. Фанатики — отличный динамит, если знать, куда заложить заряд. Если мы поможем «старой гвардии» поднять бунт против «бухгалтерского социализма» мистера Абдуллаева, вся эта Ресурсная Федерация рухнет под тяжестью собственных внутренних драк.
— Вы предлагаете поддержать радикальных коммунистов? — лорд Ротермир едва не выронил стакан. — Это безумие, дорогой Уинстон!
— Это британская политика, мой дорогой друг, — Черчилль выпустил изо рта идеальное кольцо дыма. — Чтобы спасти лес, иногда нужно поджечь кустарник. Найдите мне контакты с группой Кагановича. Узнайте, насколько сильно они ненавидят этого Абдуллаева и его Аудиторский Совет. Если они хотят «настоящей революции» — мы дадим им возможность её начать. А когда они разнесут эту бухгалтерскую империю изнутри, мы придем и соберем осколки.
Черчилль подошел к табло на стене клуба — простому, деревянному, где записывались результаты скачек. Он стер мелом имя фаворита и размашисто написал: «EURASIA. GAME ON».


Глава 4. Битва за доверие


Париж. Февраль 1930 года. Здание Фондовой биржи (Дворец Броньяр).
Париж задыхался от ледяного дождя, но на ступенях Дворца Броньяр было жарко. Толпа маклеров, мелких рантье и просто любопытных буржуа напоминала растревоженный улей. Газетчики, едва успевая вытирать капли с лотков, выкрикивали заголовки экстренных выпусков Le Figaro и L'Echo de Paris:
— «Евразийский блеф!» — «Золото Москвы — это пыль и сибирский снег!» — «Конец иллюзии: Ресурсный Союз объявляет дефолт?»
Внутри биржи, под высокими сводами, царил ад. На центральном табло котировок графа «E.R.U. Certificates» (Сертификаты Е.Р.С.) окрасилась в тревожный красный цвет.
Британские агенты влияния из Сити, действуя через подставные французские и швейцарские банки, запустили скоординированную атаку — «медвежий набег» невиданного масштаба. В толпу маклеров были вброшены «доказательства»: сфабрикованные отчеты о том, что бакинские скважины начали качать воду вместо нефти, а медные рудники Урала затоплены.
— Сбрасывайте! Сбрасывайте всё! — кричал толстый маклер, хватаясь за телефонную трубку. — Евразийцы напечатали сертификатов на миллиард больше, чем у них есть железа в земле! Это пирамида! Посмотрите на Форда — он поехал туда, чтобы забрать последние остатки золота, пока лавочка не закрылась!
На самом деле за этим хаосом стоял холодный расчет Уайтхолла. Задача была проста: обрушить курс сертификата до такой степени, чтобы западные поставщики оборудования начали требовать немедленной оплаты золотом, которого у Союза в таких объемах не было. Это означало остановку всех строек и крах системы Абдуллаева.
Курс «Ресурсного Сертификата» дрогнул и покатился вниз: 90 центов за единицу... 85... 72...
Для Абдуллаева в Москве этот красный график на табло был опаснее, чем наступление танковой дивизии на Петроград. Если сертификат упадет ниже «точки невозврата», доверие американских инженеров — тех самых, что только что сошли с «Маджестика», — испарится. Они не станут работать за фантики. А вслед за ними проснутся и внутренние враги.

Москва. Ильинка. Штаб-квартира Е.Р.С. Тот же час.

В кабинете Абдуллаева воздух, казалось, был наэлектризован. Длинные змеи телеграфных лент, изрыгаемые аппаратами, скапливались на полу белыми кольцами. Джахангир пропустил ленту через пальцы — она была почти обжигающей от трения механизмов, работающих на пределе.
— Они бьют в самое слабое место любой финансовой системы — в веру, — негромко произнес он, глядя на то, как кривая котировок в Париже срывается в пике. — Французский лавочник не знает, сколько меди в Магнитке и каков дебит скважин в Баку. Он верит буквам. А буквы в Le Figaro сегодня пахнут типографской краской, которую обильно оплатил господин Черчилль.
Сталин, стоявший у высокого окна, за которым Москва скрывалась в синеватых сумерках, сжимал в руке расшифровку донесения из парижской резидентуры. Его лицо в неверном свете казалось высеченным из гранита.
— Наши люди сообщают: панику подогревают не только газетчики. За ними стоят люди из ближнего круга Ротшильдов, — голос Сталина был ровным, но в нем пробивался металл. — Они почуяли смертельную угрозу, Джахангир Каримджанович. Если наша модель выстоит, их вековой банковский процент, их право печатать пустые деньги станет мусором. Люди пойдут за реальным ресурсом, а не за их кредитным ярмом. Это экзистенциальный вызов.
Сталин обернулся, его взгляд замер на Абдуллаеве.
— Что будем делать? Коллеги из Наркомфина предлагают выбросить на рынок наше золото, чтобы поддержать курс. Но вы же понимаете: если мы начнем сжигать резервы в топке их биржевой паники, нас хватит на неделю. Это ловушка, расставленная профессиональными ловцами.
— Мы не дадим им ни грамма золота, Иосиф Виссарионович, — Абдуллаев резко развернулся. В его глазах не было и тени паники — лишь холодная, математическая ярость шахматиста, увидевшего мат в три хода. — Они хотят бумажной войны? Они её получат. Но мы ответим не типографской краской и не золотыми слитками. Мы ответим сталью, нефтью и физической реальностью.
Он подошел к огромному стеклянному табло котировок и, взяв кусок мела, размашисто перечеркнул сектор западных бирж.
— Приказ по Союзу: немедленно передать на все наши ресурсные терминалы в Мурманске, Архангельске и Новороссийске — с этой минуты любая отгрузка сырья в Европу производится исключительно тем компаниям, которые официально подтвердили котировку паев Е.Р.С. в своих балансах. Тем, кто участвует в сбросе наших бумаг, — перекрыть вентиль немедленно. Пусть греются своими экстренными выпусками газет и освещают улицы Лондона котировками Доу-Джонса.
Сталин медленно кивнул, обдумывая масштаб последствий.
— Это война, Джахангир Каримджанович. Открытая и беспощадная.
— Нет, Иосиф Виссарионович. Это не война. Это аудит реальности. Мы просто напоминаем им, что их «фунты» — это обещания, а наши сертификаты — это тепло в их домах и металл в их станках. Но чтобы закрепить этот урок, нам нужен живой символ. Кто-то, чье лицо на Западе значит больше, чем вся редакционная коллегия Le Figaro и все лорды Адмиралтейства вместе взятые. Нам нужен Генри Форд. И нам нужен этот чертов автопробег.
Абдуллаев подошел к столу и снял трубку прямого провода с Нижним Новгородом. Через секунду на том конце провода отозвался сухой, уверенный голос «короля Детройта».
— Мистер Форд? — Джахангир чуть улыбнулся. — Как заводится ваша новая восьмерка на уральском морозе? Говорите, шепчет? Отлично. Инструкции меняются. Мы не ждем весны. Выезжайте немедленно. Завтра утром весь мир должен увидеть ваше лицо в открытой кабине первого «ГАЗ-А». Мы начинаем гонку против лжи, дорогой Генри. И помните: за вашей спиной не просто конвейер, за вами — вся ресурсная мощь Евразии.
Положив трубку, Абдуллаев посмотрел на Сталина.
— Завтра парижские маклеры узнают, что пока они торговали слухами, Генри Форд поставил всё свое состояние на карту нашего Союза. Это будет лучший «аудит», который когда-либо видела история.
Сталин подошел к столу, взял трубку и зажег её, выпустив облако ароматного дыма.
— Что ж... Раз моторы заведены, я прослежу, чтобы на трассе не было гвоздей. Ни железных, ни человеческих.

Нижний Новгород. Два дня спустя.
На площади перед заводом стояли десять сверкающих лаком автомобилей. В воздухе пахло бензином и предчувствием большой игры. Генри Форд, в кожаной куртке и летных очках, забирался на водительское сиденье первой машины.
Рядом с ним стоял Альберт Кан, проверяя узлы крепления запасных колес. — Генри, вы уверены? Посольство США настоятельно просит вас вернуться. Говорят, ситуация в стране нестабильна.
— Мой пай в этой стране сейчас стабильнее, чем мой счет в банке «Чейз», Альберт, — Форд захлопнул дверцу. Мотор взревел ровно и мощно. — Я хочу увидеть эти пять тысяч миль своими глазами. Если Абдуллаев говорит, что эта земля принадлежит тем, кто на ней работает — я хочу посмотреть в глаза этим «акционерам». Поехали!
В это же время в Берлине, в дешевом отеле у вокзала, британский агент Маклин с ужасом смотрел на свежую газету. — Идиот! — кричал он на своего связного от Кагановича. — Отменяйте подрыв моста в Самаре! Форд в первой машине! Если он погибнет, американцы нас живьем закопают!
Заговорщики поняли: Абдуллаев не просто защищался. Он использовал их собственную жадность и страх как заложников своего успеха.


Глава 5 Гонка против лжи


Нижний Новгород. Февраль 1930 года. Площадь перед заводом ГАЗ.
Утро было пронзительно ясным. Мороз сковал Волгу, превратив её в гигантское зеркало, но на площади перед заводом было жарко. Десять новеньких «ГАЗ-А», сверкающих черным лаком, выстроились в идеальную линию. Это были не просто машины — это были первые вещественные доказательства того, что евразийский конвейер, спроектированный Каном и оплаченный ресурсными паями, начал свой ход.
Вокруг машин роились иностранные корреспонденты. Вспышки магниевых ламп освещали клубы пара, вырывающиеся из-под радиаторов. Пахло высокооктановым бензином из Грозного и тем особым предчувствием большой игры, которое бывает только в моменты, когда история меняет курс.
Генри Форд, в тяжелой кожаной куртке на меху и старых летных очках, забирался на водительское сиденье первой машины. Он выглядел не как престарелый миллионер, а как молодой механик, отправляющийся на испытание своего первого детища.
Рядом с подножкой стоял Альберт Кан, нервно теребя в руках перчатки. Он только что закончил проверку узлов крепления запасных колес и теперь наклонился к самому уху Форда.
— Генри, я получил депешу из Вашингтона через наше консульство. Посольство настоятельно требует, чтобы вы вернулись. Они пишут, что ситуация в Евразии «критически нестабильна», а парижская биржа предрекает крах всего проекта. Это безумие — ехать сейчас через всю страну.
Форд обернулся к нему, и Кан увидел в его глазах стальной блеск, который когда-то заставил Детройт встать по стойке «смирно».
— Мой пай в этой стране сейчас стабильнее, чем мой счет в банке «Чейз», Альберт, — Форд захлопнул тяжелую дверцу, и звук был плотным, качественным. — Банкиры на Уолл-стрит торгуют страхом и надеждами, а мистер Абдуллаев торгует реальностью. Я хочу увидеть эти пять тысяч миль своими глазами. Если он говорит, что эта земля теперь принадлежит тем, кто на ней работает, я хочу посмотреть в глаза этим «акционерам». Я хочу понять, чем пахнет их энтузиазм — потом или выгодой. Поехали!
Он нажал на стартер. Мотор восьмицилиндрового двигателя, специально доработанного для евразийских морозов, взревел ровно и мощно, разрывая тишину площади.

Берлин. Тот же час. Отель «Ам Банхоф».
В дешевом номере, пропитанном запахом дешевого пива и табака, было накурено до синевы. Британский агент Маклин, чье лицо за неделю превратилось в маску из морщин и пота, с ужасом смотрел на свежий выпуск немецкой газеты, где на первой полосе красовалось фото Форда в кабине русского авто.
— Идиот! Тупица! — Маклин вскочил, опрокинув стул, и схватил за грудки своего связного, представлявшего интересы группы Кагановича. — Вы понимаете, что ваш план «взорвать символ капитализма» превратился в смертный приговор для нас всех?!
Связной, угрюмый человек с мозолистыми руками, попытался вырваться.
— Мы хотели остановить стройку в Самаре... Мы хотели показать, что Аудит не контролирует территорию...
— Отменяйте подрыв моста в Самаре! Немедленно! — Маклин почти визжал. — Форд в первой машине! Вы понимаете? Если с головы «короля Детройта» упадет хоть один волос на евразийской земле, американцы нас живьем закопают! Белый дом не простит нам гибели национального идола ради ваших «идейных разногласий»! Этот Абдуллаев посадил за руль заложника, которого мы обязаны охранять лучше, чем самого Сталина!
Заговорщики замерли. До них начал доходить масштаб ловушки. Абдуллаев не просто защищался — он превратил их главную цель в непробиваемый щит. Теперь каждый диверсант «старой гвардии» на пути от Нижнего до Ташкента должен был молиться, чтобы с мотором машины Форда ничего не случилось.

Трасса Нижний Новгород — Самара. Февраль 1930 года.

Колонна из десяти черных «ГАЗ-А» неслась по укатанному до зеркального блеска снегу, разрезая морозный воздух свистом радиаторов. Форд вел головную машину уверенно, почти хищно. В его семьдесят с лишним лет азарт первооткрывателя вернулся к нему с силой молодого механика. Он наслаждался скоростью и тем, как послушно откликалась на газ машина, собранная руками людей, которые еще вчера считались «лапотными крестьянами».
Но больше всего Форда поражало то, что происходило на обочинах.
Через каждые десять-пятнадцать миль вдоль тракта стояли люди. Это не были организованные массовки с плакатами и красными стягами — Абдуллаев ненавидел показуху. На обочины выходили рабочие ремонтных бригад, железнодорожники, строители новых узловых станций. Они стояли в своих промасленных ватниках и меховых ушанках, но в их руках не было знамен.
Они поднимали вверх тяжелые разводные ключи, молотки и защитные каски. А те, кто стоял ближе к дороге, прижимали к груди или высоко вскидывали маленькие серые книжицы в кожаных переплетах — Личные Паевые Книжки Е.Р.С.
Форд мельком взглянул в зеркало заднего вида. Он видел, как эти люди провожают взглядом его машину — не как божество, а как самого ценного партнера. Их приветствие было салютом мастеров мастеру, собственников — главному инженеру их общего дела.
Абдуллаев, ехавший в третьей машине, смотрел в окно на пролетающие мимо деревни. Он видел новые кирпичные элеваторы, штабеля свежего леса и линии электропередач, тянущиеся к горизонту. Но его настоящий взгляд был направлен далеко за пределы заснеженных полей — туда, где в парижских кафе маклеры в ужасе читали свежие радиограммы: «Форд в Самаре. Заводы работают. Ресурсы отгружаются».
Он знал, что в эту самую минуту на биржевых досках Парижа и Цюриха котировки сертификатов Е.Р.С. начали медленно, но неуклонно выходить из крутого пике. Реальность в виде Генри Форда, летящего сквозь снежную бурю на евразийском автомобиле, оказалась весомее миллионов слов в Le Figaro.
— Аудит реальности прошел успешно, — негромко произнес Джахангир, обращаясь к своему помощнику, который непрерывно принимал сводки по радиосвязи.
Помощник кивнул, указывая на блокнот:
— Котировка поднялась на четыре пункта за последний час, Джахангир Каримджанович. Французские держатели паев начали выкупать сертификаты обратно. Паника захлебнулась.
Абдуллаев вздохнул и прикрыл глаза.
— Теперь начнется самое сложное. Нам нужно не дать им превратить этот успех в новую религию. Нам не нужны фанатики, которые будут молиться на Форда или на наши цифры. Религия ослепляет, а нам нужна предельная зоркость. Нам нужны расчеты, сухие и безжалостные, а не молитвы.
Он понимал: как только человек начинает верить в «чудо», он перестает считать копейки. А Евразийский Союз держался именно на том, что каждый рабочий считал свою копейку в общем рубле.
— Сообщите Сталину, — добавил Джахангир. — Пусть Аудиторский Совет усилит проверки на местах. Сейчас, на волне эйфории, воровать начнут с удвоенной силой, прикрываясь лозунгами о победе. Мы должны охладить этот пыл цифрами.

Самара. Вечер того же дня.

Колонна въехала в город под колокольный звон и гудки паровозов. Форд выпрыгнул из машины, его лицо было покрыто инеем и дорожной пылью, но глаза сияли. К нему подбежали журналисты.
— Мистер Форд! — кричал репортер из Associated Press. — Каково ваше мнение о «Евразийском эксперименте» теперь, когда вы проехали первую тысячу миль?
Форд снял перчатку и похлопал по капоту своего «ГАЗ-А», который еще мелко дрожал от работающего двигателя.
— Это не эксперимент, сынок, — Форд обернулся к толпе рабочих, окруживших машину. — Эксперименты проводят в лабораториях. А это — жизнь. Я видел людей, которые знают цену своему труду до последнего цента. Я видел землю, которая перестала быть территорией и стала Капиталом. Знаете, что я вам скажу? Передайте в Нью-Йорк: если они хотят увидеть, как выглядит работающая экономика, пусть выбрасывают свои акции и покупают билеты до Самары. Здесь будущее пахнет не бумагой, а горячим маслом и честным паем.
В толпе стоял человек в длинном черном пальто с поднятым воротником — связной Маклина. Он медленно опустил руку в карман, где лежал неиспользованный детонатор, и разжал пальцы. Вокруг него сотни людей ликовали, глядя на свои паевые книжки. Он понял: взорвать мост теперь означало взорвать надежду каждого из них. И они бы растерзали его на месте без всякого ГУЛАГа.


Глава 6. Великий Аудит


Март 1930 года. Москва. Здание Аудиторского Совета.
Пока западная пресса еще смаковала кадры Форда в Самаре, в Москве началась работа, лишенная вспышек магния и восторженных криков. В огромном зале бывшего Страхового общества «Россия», где теперь располагался вычислительный центр Е.Р.С., сотни бухгалтеров и операторов счетных машин «Феликс» работали круглосуточно.
Сталин стоял на балконе, глядя вниз на этот муравейник. В его руке была трубка, но он забыл её зажечь. Рядом стоял Абдуллаев.
— Вы понимаете, Иосиф Виссарионович, что мы делаем? — тихо спросил Джахангир. — Мы сейчас создаем «цифровую совесть» государства.
— Я понимаю другое, — Сталин обернулся к нему, его глаза сузились. — Ваши люди выявили, что в трех ячейках Самарского и Нижегородского узлов не хватает ресурсов на сумму в четыре миллиона паев. И это при том, что отчеты секретарей ячеек — идеальны. Если бы мы работали по старинке, я бы просто отправил туда комиссию и расстрелял верхушку. Но вы настаиваете на «процедуре».
— Расстрел — это списание убытков, — отрезал Абдуллаев. — Нам нужно не списание, а возврат. Если мы убьем вора, мы не вернем пайщикам их долю. Мы вводим «Экономическую Опалу».
Абдуллаев разложил на перилах схему.
— Аудит выявил, что средства не украдены в классическом смысле. Группа Кагановича «замораживала» их на скрытых счетах, чтобы финансировать заговор. Мы не будем их арестовывать. Мы просто... обнулим их подписи. С этой секунды ни один склад, ни один терминал не примет их распоряжения. Они политические трупы, потому что их активы заблокированы системой.
Сталин долго молчал, глядя на схему, которую разложил Абдуллаев. Кончик его трубки едва тлел. Внизу, в операционном зале, стрекотали сотни арифмометров — звук, который теперь заменял ему грохот кавалерийских атак.
— Обнулим подписи... — Сталин произнес это медленно, пробуя слова на вкус. — Вы предлагаете лишить их не жизни, а функциональности.
Он поднял глаза на Абдуллаева. В этом взгляде не было привычной подозрительности, скорее — жгучее любопытство хищника, увидевшего новый вид капкана.
— Послушайте, Джахангир Каримджанович. Я тридцать лет занимаюсь политикой. Я знаю, как усмирить врага: его нужно либо перекупить, либо уничтожить. Если я арестую Кагановича сегодня, завтра его сторонники пойдут в подполье. Они будут мучениками. Но если я сделаю так, как вы говорите...
Сталин подошел к краю балкона и указал трубкой на ряды бухгалтеров.
— Если он придет на склад, и кладовщик — простой парень, пайщик Фонда — скажет ему: «Товарищ Каганович, ваша подпись не стоит бумаги, на которой она поставлена, потому что Машина её не видит»... Это будет посильнее, чем выстрел в затылок. Вы делаете его пустым местом.
Сталин усмехнулся, и в этой усмешке было нечто пугающее.
— Это оправдано. Более чем. Мы не тратим пули, мы не создаем мучеников, мы не пугаем иностранных инженеров криками в коридорах. Мы просто выключаем человека из розетки. Если у него нет доступа к распределению ресурсов — у него нет власти. Нет власти — нет заговора.
Он резко повернулся к Абдуллаеву и положил тяжелую руку ему на плечо.
— Но ответьте мне на один вопрос, Джахангир-батоно. Если Машина может обнулить подпись Кагановича... может ли она когда-нибудь обнулить мою? Или вашу?
В кабинете повисла тишина. Снизу доносился лишь ритмичный шелест табло котировок.
— Машина обнуляет тех, кто нарушает баланс Фонда, Иосиф Виссарионович, — спокойно ответил Абдуллаев. — В этом её смысл. Она беспристрастна. Пока вы действуете в интересах пайщиков — вы и есть Машина.
Сталин затянулся трубкой, выпустив густое облако дыма, которое на мгновение скрыло его лицо.
— Беспристрастность... — пробормотал он. — Опасная игрушка. Но для Кагановича — в самый раз. Начинайте «обнуление». Я хочу посмотреть, как «железный Лазарь» будет пытаться купить верность людей, имея на счету ноль паев.


Объект «Самара-2». Складской терминал №4. 12 апреля 1930 года.


Лазарь Каганович стоял перед молодым кладовщиком, чья фамилия была Иванов, а звание в системе Е.Р.С. — «Младший Регистратор». За спиной Кагановича переминались с ноги на ногу двое охранников, привыкших выполнять любые приказы «железного Лазаря».
— Я повторяю последний раз, — голос Кагановича вибрировал от сдерживаемой ярости. — Нам нужно пять грузовиков спецбетона и арматура. Срочно. Это приказ ЦК. Вот распоряжение.
Он швырнул на стол лист с красной печатью. Кладовщик даже не взглянул на бумагу. Его глаза были прикованы к мерцающему экрану телетайпа и массивной картотеке с перфокартами.
— Товарищ Каганович, — тихо, но твердо произнес Иванов. — При всем уважении, я не могу открыть затворы. Ваша авторизация... она «серая».
— Что значит «серая»?! — Каганович ударил кулаком по столу. — Ты знаешь, кто я?!
— Система знает, кто вы, — парень поднял голову, и Каганович впервые увидел в глазах простого рабочего не страх, а странное сочувствие, смешанное с фатализмом. — Вы — субъект №018. Ваш личный дебет паев заморожен Аудиторским Советом за «системное несоответствие». Машина не выдает код подтверждения на вашу подпись. Без кода затворы не поднимутся. Даже если я захочу — гидравлика заблокирована центральным сервером в Москве.
Каганович обернулся к своим охранникам:
— Вскрыть замки! Живо!
Охранники шагнули вперед, но остановились. На массивных стальных дверях склада зажегся красный индикатор.
— Не советую, — добавил кладовщик. — Попытка силового вскрытия склада, не подтвержденная кодом Аудита, автоматически обнуляет паи всех участников штурма. И ваших охранников тоже. Прямо сейчас. В эту секунду. Они станут нищими до конца жизни.
Рука одного из охранников, уже потянувшаяся к кобуре, замерла. Он посмотрел на Кагановича, затем на красный огонек системы — и медленно отступил назад.
Это был конец. Каганович понял: Абдуллаев не убил его. Он просто вычеркнул его из реальности.

Москва. Поздний вечер. Кабинет Сталина.

Сталин сидел за столом, на котором стояла небольшая механическая модель арифмометра — подарок Абдуллаева. Он медленно вращал ручку, слушая сухой щелчок шестеренок. В дверях стоял Джахангир.
— Ну что же, — Сталин не поднимал глаз. — Каганович звонил из Самары. Точнее, пытался звонить. Его личный телефонный код тоже заблокирован. Он в изоляции в собственном кабинете. Ваши «цифровые цепи» крепче сибирских кандалов.
— Это цепи логики, Иосиф Виссарионович, — ответил Абдуллаев. — Они держат только тех, кто пытается идти против общего интереса.
Сталин наконец поднял голову. Огонек в его глазах был холодным и расчетливым.
— Скажите, Джахангир Каримджанович... Эта ваша Машина, этот Аудит... Он ведь работает на алгоритмах, которые написали люди? Ваши математики?
— Да. Но алгоритмы открыты. Любой пайщик может запросить проверку формулы.
— Это хорошо, — Сталин встал и начал медленно прохаживаться по кабинету. — Но ведь у каждой формулы есть... как бы это сказать... «черный ход»? Точка, в которой Аудитор может внести поправку вручную? Например, если интересы безопасности государства требуют временного «закрытия глаз» на дефицит в определенном секторе?
Абдуллаев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был тот самый вопрос, которого он боялся. Сталин не хотел разрушать систему — он хотел стать её главным программистом.
— Если внести поправку вручную, нарушится баланс всей системы, — твердо ответил Джахангир. — Машина тут же выдаст ошибку. Аудит — это честность. Если в нем появится «черный ход», он превратится в обычную бюрократию. И тогда Форд уедет, а рабочие сожгут свои паевые книжки.
Сталин остановился прямо перед Абдуллаевым. Дым из его трубки окутал их обоих.
— Вы идеалист, Джахангир-батоно. А я — практик. Пока что ваша «честная машина» нам полезна. Она убрала Кагановича без единого выстрела. Но помните: в большой политике иногда нужно, чтобы дважды два было пять. Ради высшей цели.
Он слегка улыбнулся и похлопал Абдуллаева по плечу.
— Идите. Отдыхайте. Завтра нам нужно обсудить Трансъевразийскую магистраль. И... пришлите мне копии чертежей ваших счетных узлов. Я хочу лично разобраться, как они «думают».


Глава 7. Последняя шахматная партия Ильича


Горки. Май 1930 года.
Ленин сидел на террасе, укрыв ноги пледом. Перед ним на столе стоял не чайный прибор, а новенький «Телетайп Е.Р.С.», который тихонько пощелкивал, выдавая сводки по добыче нефти в Баку и котировки в Париже.
К нему приехал Абдуллаев. Джахангир выглядел уставшим — борьба с «обнуленным» Кагановичем и интриги Сталина выжимали из него все соки.
— А, дорогой вы наш товарищ Джахангир Каримджанович!  Проходите, батенька, проходите! — Ленин бодро жестом пригласил его сесть. — Посмотрите на это! Видите цифру? Шесть процентов роста пая в аграрном секторе за месяц! Без всякой продразверстки! Без штыков! Мы просто дали крестьянину долю в элеваторе, и он перестал прятать зерно. Это же архи-важно! Это же полная победа над мелкобуржуазной стихией через... через саму же эту стихию!
Абдуллаев сел напротив, внимательно глядя на сильно постаревшего Ленина.
— Владимир Ильич, система работает. Но она становится слишком... мощной. Иосиф Виссарионович начал интересоваться «черными ходами» в алгоритме. Он хочет, чтобы Аудит был послушным инструментом.
Ленин перестал улыбаться. Он хитро прищурился, и в его глазах блеснула та самая сталь, которая когда-то перевернула мир в октябре семнадцатого.
— Сталин... — Ленин задумчиво постучал пальцами по столу. — Коба — человек действия. Он привык, что власть — это когда ты можешь приказать. А ваша система, дорогой Джахангирчик, это власть, когда ты не можешь нарушить правило. Коба чувствует себя в клетке из ваших цифр. И он попытается эту клетку взломать.
Ленин подался вперед, понизив голос:
— Знаете, почему я поддерживаю вас, а не его «старую гвардию»? Потому что вы дали мне то, о чем я только грезил в «Государстве и революции». Вы сделали чиновника ненужным. Если Машина считает пай, то бюрократ-взяточник умирает с голоду. Это и есть отмирание государства!
— Но если Сталин получит ключ к алгоритму, — тихо сказал Абдуллаев, — мы получим самую страшную тиранию в истории. Тиранию, которая будет знать о каждом пайщике всё: сколько он съел, сколько заработал и на что потратил свой последний ресурсный купон.
Ленин долго молчал, глядя на цветущий сад.
— Послушайте меня, батенька. Я стар. Мое дело — теоретически обосновать ваш успех так, чтобы никто не посмел его объявить «отступлением от марксизма». Я напишу статью. Назовем её... ну, скажем, «О кооперации ресурсов как высшей стадии социализма». Это будет ваш щит. Пока я жив, Коба не посмеет открыто менять код.
Он тяжело вздохнул и посмотрел на телетайп.
— Но вы должны сделать систему децентрализованной. Сейчас все нити сходятся в Москве, в вашем Аудиторском Совете. Это соблазн для диктатора. Раздайте вычислительные узлы в регионы. Сделайте так, чтобы Самарский узел мог заблокировать Московский, если Москва начнет «подкручивать» цифры. Сделайте систему саморегулирующейся, как живой организм.
Абдуллаев кивнул. Это был гениальный совет.
— «Сдержки и противовесы» внутри алгоритма?
— Именно! — Ленин просиял. — Социалистический федерализм данных! Пусть Ташкент следит за Баку, а Баку — за Уралом. Когда все следят за всеми ради собственной прибыли — это и есть самая прочная демократия. Идите, работайте. И... Джахангир Каримджанович?
Абдуллаев обернулся у самой двери.
— Не бойтесь Кобу. Бойтесь того дня, когда люди перестанут проверять свои паевые книжки, доверившись Машине целиком. В этот день свобода кончится.

Кремль. Ночь.
Сталин сидел в своем кабинете. На его столе лежали те самые чертежи счетных узлов, которые он затребовал у Абдуллаева. Рядом с ним сидел молодой, бледный математик из «бывших».
— Ну? — коротко спросил Сталин. — Вы нашли, где у этой штуки «совесть»?
— Иосиф Виссарионович, — математик вытер пот со лба. — Система Абдуллаева построена по принципу кольцевой верификации. Каждая транзакция подтверждается пятью независимыми узлами. Чтобы внести ложную запись в Москве, нам нужно одновременно подкупить или взломать узлы в пяти городах. Это технически... крайне сложно.
Сталин затянулся трубкой.
— Сложно — не значит невозможно. Нам не нужно взламывать всё. Нам нужно создать «Зону исключения». Сектор, который Машина будет видеть как «полезные расходы», а на деле это будут наши резервы. Работайте. И помните: если об этом узнает Абдуллаев или, упаси боже, Ильич — вы первый пойдете по статье «Экономический саботаж».

***

Статья, напечатанная в газете «Правда» и мгновенно переведенная на все основные языки мира, стала идеологическим фундаментом новой реальности. Ленин писал его рывками, диктуя секретарю, но логика текста была безупречной и острой, как скальпель.

ИЗ СТАТЬИ В. И. ЛЕНИНА
«О кооперации ресурсов как высшей стадии социализма»
(Опубликовано 15 мая 1930 года)

«...Мы должны признать, что наш прежний взгляд на социализм претерпел коренное изменение. Раньше мы ставили центр тяжести на политическую борьбу, на захват власти и подавление сопротивления. Теперь же центр тяжести переносится на мирную, организационную, «культурническую» работу в области учета и распределения.
Главная ошибка старых утопистов состояла в том, что они верили в «социалистического человека», который будет работать на благо общества просто из любви к абстрактной идее. Жизнь разбила эти иллюзии. Человек — существо конкретное, и его интерес должен быть привязан к результату его труда не через лозунг, а через право владения.
Евразийский Ресурсный Союз — это не просто «государство». Это гигантская, всенародная кооперация, где каждый рабочий, каждый крестьянин и, да — не будем бояться этого слова — каждый привлеченный нами иностранный специалист, является пайщиком. Что такое «Ресурсный Сертификат»? Это и есть та самая «свободная карточка» к общему котлу, о которой мы грезили, но реализованная на высшем техническом уровне. Когда рабочий в Магнитке видит, что каждая сэкономленная им тонна угля повышает стоимость его личного пая, нам не нужен надсмотрщик с винтовкой. Нам нужен арифмометр!
Социализм — это строй цивилизованных пайщиков при общественной собственности на недра.
Некоторые наши «левые» завыватели (группа Кагановича и прочие) кричат о «капиталистическом перерождении». Эти господа не понимают сути момента. Мы не возвращаемся к капитализму, ибо у нас нет класса эксплуататоров, живущих на ссудный процент. У нас есть Фонд, и есть Аудит.
Если капитализм — это власть банкира над производством, то наш строй — это власть производителя над ресурсом. Мы заменили слепую стихию рынка зрячим, математическим Аудитом. И если этот Аудит показывает, что инженер Форд работает эффективнее десяти наших «красных директоров», то мы обязаны платить Форду паями, ибо его мозг увеличивает богатство каждого нашего рабочего!
Мы должны пойти дальше. Мы должны децентрализовать контроль. Каждый регион, каждый узел должен стать автономным звеном этой великой цепи. Пусть Ташкент проверяет Баку, а Баку — Москву. Только в такой системе, где взаимный экономический интерес становится выше партийной дисциплины, мы сможем застраховать себя от появления новых диктаторов и бюрократических наростов.
Либо мы научим каждого кухарку не просто управлять государством, а считать свой пай в этом государстве, либо мы погибнем под грузом собственной неэффективности.
Третьего пути нет».


Глава 8. Мир после «Слова Пайщика»


Статья Ленина не просто легла на столы — она физически изменила пространство Евразии. В Москве шутили, что «Правду» от 15 мая не читали, а сканировали, как инженерный чертеж.
1. Внутренний фронт: «Бухгалтерия вместо Баррикад»
Для евразийского пролетария эта статья стала актом об окончательной собственности. Страх перед «идейным откатом» — тем, что завтра придет комиссар в кожанке и скажет, что паи были временной игрой в капитализм, — испарился. Сам Ильич, живая икона революции, благословил арифмометр.
Челябинск. Тракторный гигант (ЧТЗ). В курилках и цехах воцарилась атмосфера, которую старые мастера называли «деловой лихорадкой». Грохот пневматических молотов теперь звучал как музыка прибыли.
«Ты не начальника слушай, ты пай считай!» — эта фраза стала негласным законом. В цехе сборки трансмиссий рабочие заблокировали выход директору завода, когда тот попытался протолкнуть план по «ударным сверхурочным» без технического обоснования.
Иск против некомпетентности: Впервые в истории рабочая бригада подала коллективный иск в Аудиторский Совет на главного инженера. Причина: «преступное промедление в закупке подшипников марки "Тимкен", приведшее к простою линии и потере 0.04% годовой доходности пая каждого рабочего участка».
Результат: Инженера не расстреляли, но Аудит «понизил его управленческий коэффициент», перераспределив часть его личных дивидендов в пользу рабочих в качестве компенсации. Это было эффективнее любой тюрьмы: человек остался работать, но теперь каждый его промах бил по его собственному карману.

2. Группа Кагановича: Политический некролог

Для «старой гвардии» статья Ленина стала тем, чем для инквизиции стала бы весть о том, что Папа Римский признал отсутствие ада. Фундамент их власти — страх, принуждение и распределение из «общего котла» по лояльности — рухнул.
Самара. Спецобъект. Май 1930-го. Лазарь Каганович сидел в кабинете, где не работал телефон. В руках он держал пожелтевшую от пота газету. Дочитав до слов об «отмирании чиновника перед лицом арифмометра», он, по свидетельству заместителя, уронил голову на руки и глухо разрыдался.
— Он предал нас, — шептал Лазарь. — Он превратил великую мечту о пламени мировой революции в лавочную торговлю семечками. Мы хотели ковать нового человека в горниле борьбы, а этот Абдуллаев купил его мешком меди.
Но трагедия «старых большевиков» была не только в идеологии. Их окружение — секретари, охранники, машинистки — начало стремительно «переобуваться».
Массовый исход: В течение 48 часов после публикации статьи более 80% аппаратчиков, сочувствовавших Кагановичу, подали заявления в Аудиторский Совет на «добровольную переаттестацию». Они поняли: оставаться в оппозиции к Абдуллаеву теперь не просто опасно — это экономически невыгодно. Стать «обнуленным» вместе с Кагановичем никто не хотел.

3. Рождение «Цифрового Сознания»

К июню 1930 года в Евразии возник феномен, который западные социологи назвали «Ресурсным Рационализмом».
Крестьяне перестали жечь межи. Они начали объединяться в паевые агро-хабы, потому что Аудит гарантировал: если ты сдал зерно высшего качества, твой пай в нефтяном секторе (тракторном топливе) вырастет автоматически.
Пропал дефицит. Исчез смысл «доставать» товары через черный ход, если каждая покупка фиксировалась в системе, а честный оборот увеличивал общую капитализацию твоего региона.
Абдуллаев стоял на балконе Аудиторского Совета в Москве, глядя на бесконечные очереди людей... нет, не за хлебом. Очереди стояли к «Информационным Окнам», где рабочие проверяли котировки своих паев на завтрашний день.
— Вы видите это, Джахангир Каримджанович? — тихо спросил подошедший Сталин. Он держал в руках отчет о «нулевой преступности» в промышленном секторе за месяц. — Они больше не боятся милиции. Они боятся Аудитора.
— Они боятся не Аудитора, Иосиф Виссарионович, — Абдуллаев не оборачивался. — Они боятся совершить ошибку в собственных расчетах. Мы дали им самую страшную и самую честную ответственность в мире — ответственность за самих себя.
Сталин затянулся трубкой, и в густом дыму его глаза блеснули холодным, исследовательским интересом.
— И всё же... Машина работает на электричестве. А электричеством управляем мы. Пора готовиться к Большому Съезду Пайщиков. Нужно показать им, кто на самом деле держит рубильник.

Глава 9. Съезд Пайщиков — Битва при Большом театре

Москва. Июнь 1930 года.
Москва напоминала гигантский улей, но вместо лозунгов о «мировом пожаре» город был украшен динамическими табло. На фасаде гостиницы «Метрополь» огромные неоновые цифры в реальном времени отображали совокупный ВВП Евразийского Союза. Это был первый в истории человечества Съезд Пайщиков — событие, которое официально заменяло собой партийные съезды прошлого.
В ложе Большого театра сидел Генри Форд. Он выглядел помолодевшим. Рядом с ним, в окружении американских инженеров и немецких технологов из «Сименс», он чувствовал себя не гостем, а соучредителем новой цивилизации.
На сцену вышел Джахангир Абдуллаев. На нем был простой серый френч без знаков отличия. В зале замерли три тысячи делегатов: от бородатых уральских литейщиков до изысканных парижских банкиров, рискнувших перевести свои активы в ресурсные сертификаты.
— Господа пайщики, — голос Абдуллаева, усиленный новой акустической системой, звучал спокойно. — Сегодня мы подводим итог первого цикла «Великой Сшивки». Мы доказали, что доверие, основанное на измеряемом ресурсе, крепче, чем доверие, основанное на бумажных обещаниях. Но сегодня наша система проходит главное испытание — испытание на прозрачность.

Подвалы Политехнического музея. Узел «Альфа-1».

Пока в Большом театре звучали аплодисменты, в нескольких километрах от него, в главном вычислительном узле Е.Р.С., разыгрывалась тихая драма.
Двое мужчин в форме техников Аудиторского Совета быстро монтировали странное устройство к магистральной линии передачи данных. Это были агенты «Группы Z» — диверсионного подразделения Черчилля. Их задача была филигранной: не взорвать здание, а вбросить в сеть «вирус дезинформации».
— Что там? — шепнул один, поглядывая на дверь. — Почти готово. Мы загружаем ложный протокол «Лондон-Коррекция». Через десять минут, когда Абдуллаев нажмет кнопку финального годового отчета, Машина выдаст системную ошибку. Она покажет, что все ресурсные сертификаты обесценены на 50% из-за «скрытой инфляции».
План Черчилля был прост: вызвать мгновенную панику среди трех тысяч ключевых держателей паев прямо в зале. Когда Форд и делегаты увидят крах на табло, они потребуют вывода капитала. Евразия захлебнется в панике раньше, чем успеет доказать, что это саботаж.

Большой театр. Президиум.

Сталин сидел в тени кулис, наблюдая за Абдуллаевым. Рядом с ним стоял бледный математик из его секретной группы «Тени».
— Иосиф Виссарионович, — прошептал математик. — Мы запеленговали посторонний сигнал в узле «Альфа-1». Это англичане. Они пытаются подменить данные.
Сталин даже не шелохнулся. Он продолжал смотреть в зал, где Генри Форд что-то увлеченно обсуждал с Альбертом Каном.
— И что покажет Машина, если мы не вмешаемся?
— Она покажет крах, — ответил математик. — Но... если мы используем наш «черный ход», о котором мы говорили, мы можем перехватить их вирус и превратить его в... нужный нам результат. Мы можем показать не крах, а сверхприбыль. Такую, что делегаты провозгласят вас богом этой системы.
Сталин медленно повернул голову.
— Сверхприбыль, которой на самом деле нет?
— Да. Дутая цифра. Но люди поверят ей, потому что она им нравится.
Сталин на мгновение задумался. Это был его шанс перехватить контроль у Абдуллаева. Но он вспомнил статью Ленина. Если он подкрутит цифру сейчас, он станет заложником лжи, как любой банкир с Уолл-стрит.
— Нет, — отрезал Сталин. — Дайте сигнал охране Аудиторского Совета. Взять техников в подвале «Альфы» живыми. Прямо сейчас. Но не выключайте их устройство.
— Но почему?
— Потому что я хочу, чтобы Абдуллаев сам увидел, как его «непогрешимая машина» выдает ложь. Я хочу, чтобы он понял: без моей защиты его цифры — это просто картинки на стене.

Финал сцены.

Абдуллаев подошел к пульту управления на сцене Большого театра.
— А теперь, — объявил он, — я запускаю процедуру подтверждения паев за первое полугодие. Каждый из вас в эту секунду увидит реальное состояние своего капитала.
Он нажал на массивную кнопку. Огромное световое табло над сценой начало мерцать.
Зал затаил дыхание. Цифры побежали... и вдруг замерли. Вместо ожидаемых графиков роста экран начал заполняться хаотичными символами. В зале раздался нарастающий гул.

Когда основное табло Большого театра застыло на кроваво-красном «0.00», по залу пронесся вздох ужаса. Это был звук рушащихся надежд. Но Абдуллаев оставался спокоен. Он знал, что в мире, где цифры могут быть отравлены ложью, последним аргументом остается прямое свидетельство.
— Спокойно, господа! — голос Абдуллаева прорезал панику. — Британия только что попыталась доказать вам, что реальность — это строчки на перфокарте. Но мы в Евразии верим в физический актив.
Он сделал знак рукой. На боковой стене Большого театра, поверх старой позолоты, был натянут гигантский матовый экран из прорезиненной ткани. Послышался низкий гул мощных электромоторов.
Это была секретная разработка лабораторий Е.Р.С. под руководством Лерварта Зворыкина (который в этом мире не эмигрировал, а получил неограниченные ресурсы). Система радио-дальновидения.
Экран ожил. По нему поплыли серые полосы, которые через секунду сложились в мерцающее, зернистое, но абсолютно отчетливое изображение. Зал ахнул.
На экране: Мурманский порт. Полярный день. В объектив огромной передающей камеры, установленной на вышке, медленно проплывает стрела портового крана. На массивных стропах висит огромная сетка, набитая сверкающими на солнце слитками меди. На каждом слитке отчетливо видна клеймо: «Е.Р.С. — УРАЛ — 1930».
Кадры транслировались через цепочку радиорелейных станций прямо из-за полярного круга. Изображение дрожало, по нему пробегали помехи, но все видели: кран опускает груз в трюм британского сухогруза «Lord Nelson», чей капитан в этот момент стоял на палубе и, не подозревая, что его снимают, сверял накладные.
— То, что вы видите, — продолжал Абдуллаев, указывая на мерцающий экран, — происходит в режиме реального времени, в эту самую секунду. В порту Мурманска. Пока лондонские клерки пытаются «обнулить» ваши паи в своих компьютерах, наша медь….
Генри Форд встал со своего места, вглядываясь в зернистую картинку.
— Боже мой... — прошептал он. — Они не просто считают богатство. Они его показывают.
Абдуллаев поймал себя на том, что использует термины будущего, но тут же поправил себя. Его голос, усиленный рупорными громкоговорителями, гремел под сводами Большого театра:
— То, что вы видите на этом экране — не чудо и не иллюзия! Это происходит в эту самую секунду в Мурманском порту. Пока лондонские клерки в Сити пытаются «обнулить» ваши паи в своих табуляторах и счетно-аналитических машинах, наша медь физически покидает берег!
Он указал на мерцающее изображение, где гигантские буквы на борту сухогруза были отчетливо видны благодаря мощным прожекторам порта.
— Они думают, что мир управляется бумажной лентой их телетайпов. Но наш Аудит — это не только цифры. Это контроль за материей! Цифры можно подделать. Медь подделать нельзя! Аудит — это не только экран. Аудит — это контроль за физическим миром. Саботажники в подвале уже арестованы.
Сталин стоял в тени за массивным холстом экрана, наблюдая, как дрожащий свет проекторной дуги выхватывает из темноты Большого театра восторженные, почти экстатические лица делегатов. Лица американских инженеров, немецких банкиров и русских рабочих слились в едином порыве — они видели реальность, которую нельзя было оспорить цифрой.
— Вы видите? — негромко прошептал Сталин своему математику, не отрывая взгляда от зала. — Абдуллаев — умный человек, но он сухарь. Он думал, что спасет Съезд логикой, таблицами и пробитыми в картоне дырками. Но спас его я — картинкой. Люди, мой дорогой друг, не хотят верить в колонки цифр. Они хотят видеть золото, плывущее в трюмах, и медь, сияющую на солнце. Даже самый умный пайщик в душе остается ребенком, которому нужно показать чудо.
Он затянулся трубкой, и красный огонек в табаке на мгновение осветил его прищуренные глаза.
— Логику можно оспорить другой логикой. Арифмометр можно сломать. Но то, что человек увидел своими глазами... это становится его правдой.
Когда Абдуллаев, вытирая пот со лба, сошел со сцены под оглушительный рев аплодисментов, Сталин вышел ему навстречу из-за кулис. В его руках была та самая «отравленная» британская перфокарта, но он даже не взглянул на неё.
— Хорошее кино вы нам показали, Джахангир Каримджанович. Очень своевременное кино, — Сталин одобрительно кивнул. — Но помните: тот, кто владеет камерой и передатчиком, владеет правдой в десять раз больше, чем тот, кто просто владеет арифмометром. Ваши расчеты — это скелет, но это дальновидение... это глаза и уши государства.
Он сделал паузу, и его голос стал доверительным, почти отеческим:
— Теперь нам нужно обсудить, почему этот ваш «объектив» до сих пор не установлен в кабинетах всех наших региональных директоров. И на каждой узловой станции. Мы должны видеть их работу не в отчетах на бумаге, а вот так — вживую. Чтобы ни один «пайщик» не вздумал приписать себе лишнего, зная, что мы можем в любую секунду заглянуть к нему через плечо.
Абдуллаев почувствовал, как торжество момента сменяется холодным осознанием. Он создавал дальновидение, чтобы подтверждать честность системы. Сталин же мгновенно превратил его в всевидящее око.
— Это потребует огромного количества дефицитных ламп и релейных станций, Иосиф Виссарионович, — попытался возразить Абдуллаев. — Это отвлечет ресурсы от строительства Магистрали.
— Для правды ресурсов не жалко, — отрезал Сталин. — Особенно для такой правды, которая делает людей послушными. Идите к Форду, он ждет. Скажите ему, что мы обеспечим «визуальный контроль» на каждой миле его автопробега. Ему это понравится. А техникам дайте приказ: следующая трансляция должна быть из Магнитки. Я хочу видеть, как льется первая сталь под паи нашего Союза.




Продолжение следует