Тщета Глава 4

                Кронштадт, январь, 1900 г.

После письма, отправленного Олей из Петербурга в Москву, события начали развиваться столь стремительно, что девушка не только не пожелала вернуть над ними контроль, но и сама гнала вперед, не притормаживая на виражах, словно правила ретивой тройкой, почуявшей простор. Кто хоть однажды выводил лошадь в поля, должно быть, чувствовал тот переломный момент, когда животное, ощутив свободу и особую свежую струю в воздухе, выходит из повиновения - и опытный наездник сразу понимает, что настало время придержать удила. Лошадь любит простор и может «позабыть», что несет кого-то на спине, когда больше ничто не мешает ей резвиться. Так и события в жизни Олимпиады, которая вышла замуж сама не поняла как: они подхватили ее на свою изогнутую дугою спину - и понесли в вихре, в котором она уже ничего не видела, ни о чем не рассуждала. Судьба словно вырвала у неё из рук поводья, залепила снежными лепешками глаза.

Отправной точкой для её брака стали обида, желание доказать всему миру, что с ней нельзя обращаться так, как с ней обошлись. Когда же венчание совершилось, таинство настолько впечатлило Олимпиаду, настолько, как ей казалось, стерло все болезненные переживания, подсмыло облик тех, с кем не удалось построить личного счастья или кто её обидел, что девушка усовестилась и, сделавшись Угрюмовой, сосредоточилась на том, чтобы стать хорошей женой своему мужу.

Фамилия Угрюмова казалась ей не слишком звучной, но сам факт перемены в её наименовании приводил Олю в истовый восторг. Некоторое время после женитьбы она, проходя через анфилады комнат по каким-то делам, не отказывала себе в удовольствии тихонько повторять: «Я - Угрюмова… Я больше не Шишкина. Как это необычно!»

На этом необычность и новизна ситуации, однако, заканчивались, - потому что и свадьбу, и новый дом обеспечил им Алексей Петрович. Родители были удивлены выбором дочери, но сойдясь с Михаилом поближе, втайне признали, что лучшего избранника для Олимпиады не найти. Естественно, они признались в этом только между собой, не собираясь озвучивать Олимпиаде своего одобрения. Она хотела насолить им? Пусть пребывает в блаженной уверенности, что она им насолила.

- Мне жаль только Михаила, - размышлял вслух господин Шишкин. - С Олимпиадой надо построже, - ее неуемная жажда деятельности, а в большей мере - упрямство - может смять вся и всех на своем пути. А я не знаю, сможет ли он быть построже…

- Построже должны были быть мы с тобой в свое время… - резонно отвечала Ирина Фёдоровна, сдавленно вздыхая. После путешествия Олимпиады в Аннам она по-иному взглянула на свою дочь и к тому же вполне отдавала себе отчёт, что им стала известна не вся правда о приключениях Оли на чужбине. - А не перекладывать вопрос воспитания Олимпиады на плечи этого мальчика, который, кстати, всего на год её старше.

- А ты могла бы быть построже с ней? - иронизировал Алексей Петрович, и действительно, - ни он, ни Ирина Фёдоровна никогда не были строги с Олимпиадой. В самом начале это была маленькая Оля, пухлый младенец, на которого невозможно было сердиться. Но и потом, покуда девочка росла и стала проявлять свободу характера, её никто не урезонивал. Напротив, такая независимость суждений, даже высказанных упрямым тоном, считалась признаком большой развитости. Почему же теперь, когда Оля почти вошла по взрослую жизнь, она демонстрировала непродуманность и легкомысленное отношение ко всему, а главное - тот эгоцентризм, который, при правильном воспитании, должен пропасть у детей годам к шести-семи.

Ирина Фёдоровна часто думала об этом и печально вздыхала: в чем они с мужем просчитались? Когда они были молодыми, не давать свободы своему ребёнку означало для них не давать ему гармоничного развития. Они с лёгким сердцем следовали европейской доктрине воспитания, весьма, надо сказать, удобной и для самих воспитателей. Пока ребёнок, ничем и никем не ограниченный, «познает мир», можно заняться чтением интересных книг, романов, альманахов… Можно сходить к модистке, посмотреть новые фасоны, привести в порядок ногти. Можно посвятить время любимому рукоделию… Это не грешно, это даже необходимо для поддержания здоровой атмосферы в семье.  Можно даже договориться с самой собой, чтобы на вопрос «как дела?» довольствоваться односложными ответами подрастающей дочери, не копать глубже и тем более не лезть со своими советами и нравоучениями к гармонично развивающемуся ребёнку. Девочка должна была научиться справляться с трудностями, превозмогать себя, закалять характер.

Но с годами все яснее проявлялся тупик в конце сумеречного тоннеля. Шли-шли - и уткнулись лбами во что-то непроходимое, непролазное. Ирина Фёдоровна на закате молодости поняла, что «научиться справляться с трудностями самостоятельно - это не одно и то же, что самостоятельно научиться с ними справляться». Родители, эти взрослые наставники, они, в противном случае, на что? Даже животные, прежде чем покинуть свое дитя, учат его навыкам выживания в огромной и не всегда доброжелательной вселенной. И тут она понимала, что слишком часто абстрагировалась от своего ребёнка. Самостоятельность Оли была, таким образом, следствием не её великолепной развитости, а скорее покинутости на произвол судьбы.

«Да нет же, у меня - хорошая девочка! - гнала Ирина Фёдоровна от себя всякие придирки и удушающее чувство вины. - Она уже пережила столько, сколько иная девушка проживет за всю жизнь… Никакой это не эгоизм, а привычка, - не такая уж, прямо скажем, дурная, - быть независимой; сформировалась она у Олимпиады и в силу того, что она с ранних лет ходила в школу, и что они много «кочевали», и что в доме всегда было вдоволь книг - это естественным образом расширило ее кругозор… «Бедный» Михаил? Нужно ли его жалеть? Во-первых, он не так прост, как кажется, и его семинаристская форма - это совсем не признак слабоволия и бесхарактерности. Во-вторых, раз женился - значит, любит, а любовь поможет ему быть к причудам Оли снисходительным».

Одним словом, в душе Ирины Фёдоровны носилось куда больше терзаний, сомнений, тревог, чём у самой Олимпиады. Да и чего терзаться, если и свадьбу отыграли, и дом родители арендовали для молодой семьи в Кронштадте, как и хотела Оля, - она уже тогда, прознав про Чумной форт, загорелась одной идеей, в которую никого не посвящала. И сразу же после свадьбы уехали с Михаилом в Псков, на сладкую медовую неделю, потому как дома ждали дела и дольше позволить себе нежиться на брачном ложе не было возможности.

Михаил сидеть на шее у родителей Олимпиады не собирался. Молодая жена не вникала, сколько трудностей он превозмог на пути воссоединения с ней. Самым сложным было расставаться с духовным отцом, к которому прикипел душой за прошедшие годы, мудрым, хоть и не всегда деликатным наставником. Отец Владимир, отпуская Михаила, благословил его скрепя сердце. Молодой семинарист был в смятении от того, что впервые ослушался духовника, - священник подозрительно отнесся к намерению жениться на мадмуазель Шишкиной, бросить Москву и семинарию.

- А Гликерия как же? Подал надежду девушке и сбегаешь?

Глаза Михаила ярко горели в сумраке храма. Он не прятал взгляд, смотрел открыто, потому что с Глашей он объяснился давно, сразу как проводил Олю на вокзал. Он тогда ещё не знал, что совсем скоро его жизнь круто изменится, - но увидел Олю и твёрдо уверился, что Глашу обнадеживать больше не станет. На следующий же день открыл ей всю правду и, не дожидаясь реакции (её слёзы вытерпеть было для него невмоготу), ушел, решительно закрыв за собой дверь.

- Мы больше не видимся с Глашей. Она обо всем узнала, когда о свадьбе ещё и речи не было.

Он знал, что рвет по-живому, рвет с Глашей, рвет с отцом Владимиром, рвет этих людей в своей жизни, как рвут на клочки старые фотографии. При всей его любви к Олимпиаде Михаил не мог самонадеянно сказать, что ему было не больно делать это. И хотя они условились с духовником, что Миша может при любой надобности обращаться к нему в письмах, Угрюмов понимал, что не сможет писать отцу Владимиру об Олимпиаде, их жизни, - а раз так, утеряна будет связь между окормляющим и окормляемым, утрачены драгоценное доверие и беспрецедентная искренность.

- Ты семинарию-то не бросай! - попросил тихим голосом отец Владимир, сдавая позиции. Все его лицо выражало усталость, - возможно, оттого, что он в последнее время часто болел. Миша не хотел думать, что стал причиной удручающего состояния наставника. В Петербурге его ждала невеста, - это обстоятельство давало ему крылья.

- Не собирался. Хлопочу сейчас, чтобы перевестись в Санкт-Петербургскую духовную семинарию.

- Для начала женись, - потом хлопотать будешь. Возможно, это как-то облегчит твой перевод… А что же, невеста не хочет в Москву-то перебраться? И тебе не пришлось бы дергаться с места. Её что-то там держит?

Михаил задумался и сразу не нашел, что держало Олимпиаду в Петербурге. Кроме того, что это - столица и что там - Олина семья. Она как-то вообще не обсуждали возможный переезд Оли в Москву.

- Молчишь? Идти замуж означает пойти и встать за спиной мужа, без оглядки на папеньку и маменьку. И куда муж пойдёт - туда и идти, как подьяремная, словно вы в одной упряжке. Куда один - туда и второй, ни вправо ни влево уже не свернешь. Готова она, Оля твоя, к такому хождению за мужем?

- Готова! - не раздумывая ответил Михаил. - Отец, вы ж ее совсем не знаете, она хорошая, добрая девушка.

- Тебе в семинарии учиться ещё четыре года. На что вы жить будете?

- Буду подрабатывать. Алексей Петрович обещал небольшую должность в его ведомстве. В конце концов, я всегда смогу совмещать учебу с частными уроками.

- Ну на этом далеко не уедешь. Запросы современных барышень, особенно возросших под крылом у состоятельных родителей, весьма завышены. Ты должен отдавать себе полный отчёт в том, что это - неравный брак. И как бы тебя в последствии этим не попрекнули. Для мужчины это - унижение. Готов ты к этому?

Михаил снова молчал. Отец Владимир терпеливо выжидал, не вытрясал из собеседника немедленного ответа.

- Я сделаю всё, чтобы не попрекнули, - наконец, сказал Михаил.

- Вижу, что любишь ее. Ну что уж тут, мое дело - тебя предупредить. Не хотелось бы подвести покойного отца Василия, - твоего батюшку, - все-таки он оставил тебя мне на поруки… Последнее скажу: любить жену нужно крепко, но не слепо. Мужчина - носитель разума и воли, именно поэтому он поставлен главой семьи. Без воли не дается усилие, без усилия нет подвига. Жена украшает жизнь, веселит сердце, заботиться о потомстве. Жена не должна становиться мужем, её красота - в послушании и кротости. А ум - ум жене дан для того, чтобы семью не сломать и мужу хребет не перебить. А ежели только по женскому уму жить, то она ноги обоим-то переломает…

Продолжить чтение http://proza.ru/2026/01/12/1731